Последний маршрут. Книга 1: Тень «Морского сокола»

Все обернулись. На палубу поднимался Рейвен. Он был в том же тёмном плаще, что и в первую ночь. Двигался плавно, почти лениво. Но в его светлых глазах горел холодный огонь.

— Я знаю, кто обыскивал каюты, — сказал он. — И я знаю, у кого вторая половина карты.

Александр похолодел. Рейвен повернулся и посмотрел прямо на него. И улыбнулся.

— Юный Воронов. Сын своего отца. Отдайте карту. Или то, что случилось с Гриром, покажется вам милосердием.

— Довольно! — резко сказал Блэквуд. — Вы забываетесь, мистер Рейвен. На этом корабле приказы отдаю я.

— Этот корабль, — ответил Рейвен, не оборачиваясь, — принадлежит не вам. И не Адмиралтейству. Он принадлежит тем, кто построил его тридцать лет назад для одной-единственной цели. И вы, капитан, прекрасно знаете, для какой.

Лицо Блэквуда побелело. Пальцы сжали часы так, что крышка открылась. По палубе разнёсся тихий звон — мелодия, которую играли часы, когда их заводили.

И в этот момент с моря донёсся звук.

Глубокий. Низкий. Протяжный. Не крик и не вой — скорее, вибрация, от которой задрожали доски палубы. Она шла из-под воды. Из глубины.

Все замерли.

— Вот видите, — сказал Рейвен почти ласково. — Оно уже здесь. И оно ждёт карту. Так что не заставляйте его ждать слишком долго.

Глава 7. Человек со шрамом

Звук из глубины повторился. На этот раз громче. Он шёл не через воздух — через палубу, через кости, через зубы. Александр чувствовал его всем телом, как чувствуют приближение грозы.

Матросы замерли. Томас вцепился в леер. О'Коннелл перекрестился — впервые за всё время, что Александр его знал. Даже Маккензи, обычно невозмутимый, побледнел и отступил на шаг.

Только Рейвен стоял спокойно. Его светлые глаза блестели в лунном свете, а на губах играла та же холодная улыбка.

— Что это? — выдохнул кто-то из матросов.

— Глубинный страж, — ответил Рейвен. — Один из тех, кто охраняет остров. Он чувствует карту. Вернее, её половину. И вторую половину тоже. — Он повернулся к Александру. — Они обе на борту. И страж знает это.

Блэквуд шагнул вперёд. Часы в его руке всё ещё звенели, но он, казалось, не замечал этого.

— Довольно. Мистер Рейвен, вы переходите все границы. Я требую объяснений.

— Объяснений? — Рейвен усмехнулся. — Извольте. Двадцать лет назад вы, капитан, были частью экспедиции, которая нашла нечто в этих водах. Вы думали, что это просто остров. Но это не остров. Это врата. И те, кто их построил, оставили стражей, чтобы никто не смог их открыть. Или закрыть — это с какой стороны посмотреть.

— Кто построил? — спросил Александр.

— А вот это правильный вопрос, юный Воронов. Ваш отец задал его первым. И поплатился.

— Мой отец жив?

Рейвен посмотрел на него — и впервые в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Не насмешка. Не угроза. Интерес.

— Это зависит от того, что вы считаете жизнью. Но если мы доберёмся до острова, вы сможете задать ему этот вопрос лично.

Александр почувствовал, как земля уходит из-под ног. Отец. Жив. Или не совсем жив. Но он там — на острове, которого нет на картах. Ждал пятнадцать лет. Или что-то ждало вместо него.

— Хватит! — Блэквуд захлопнул крышку часов. Мелодия оборвалась. — Команда — разойтись по местам. Мистер Рейвен — в свою каюту. Вы останетесь там до моего распоряжения.

— Вы не можете меня запереть, капитан.

— Могу. И запру. Маккензи, проводите.

Маккензи шагнул к Рейвену, но тот даже не шевельнулся. Только посмотрел на капитана долгим взглядом, а потом перевёл его на Александра.

— Карта у вас, — сказал он тихо. — Ключ у вас. Вы даже не представляете, что держите в руках. Но скоро представите.

Он повернулся и пошёл к трапу сам — без конвоя, без принуждения. Словно сам решил, что разговор окончен.

Когда его шаги стихли, Блэквуд повернулся к команде. Лицо его было серым, как штормовое небо.

— Всё, что вы слышали, останется между нами. Если кто-то хочет сойти на берег в ближайшем порту — я не держу. Но если вы остаётесь, вы должны понимать: этот рейс — не торговый. И возможно, мы не все вернёмся.

Тишина. Ветер свистел в снастях. Волны били о борт.

— Я остаюсь, — сказал Маккензи.

— Я тоже, — сказал Томас.

О'Коннелл кивнул. Потом Флинн. Потом все остальные — по одному, по двое. Никто не ушёл.

— Тогда готовьтесь, — сказал капитан. — Мы меняем курс. Идём к острову.

Ночью Александр не мог уснуть. Он лежал на койке и смотрел в тёмный потолок, прокручивая в голове слова Рейвена. Отец жив. Возможно. И он ждёт на острове. Пятнадцать лет. Но что значит «это зависит от того, что вы считаете жизнью»?

Скрипнула дверь.

Он повернул голову. В кубрик вошла Анна. Она двигалась бесшумно, как тень. Подошла к его койке и села на край.

— Вы тоже не спите? — прошептала она.

— Не могу.

— Я тоже. Думаю об отце. О том, что сказал Рейвен. Если ваш отец жив, то, может быть, и мой...

— Ваш отец умер у вас на руках.

— Да. Но что, если смерть там — не конец? Что, если остров может возвращать?

Александр сел. Их лица оказались совсем близко — ближе, чем он ожидал. Анна не отодвинулась.

— Вы верите Рейвену? — спросила она.

— Не знаю. Он что-то скрывает. Но он знает больше нас.

— Он опасен.

— Да. Но пока он нужен, чтобы добраться до острова. А дальше...

— Дальше мы сами.

Они замолчали. Где-то внизу, под килем, снова что-то шевельнулось — огромное, бесшумное. Но теперь этот звук не пугал. Он стал привычным. Как дыхание океана, которое всегда было рядом, просто раньше они его не слышали.

— Знаете, что сказал мой отец перед смертью? — тихо спросила Анна. — Он сказал: «Не бойся того, что в воде. Бойся того, что на борту».

— Он назвал кого-то?

— Нет. Но он смотрел на дверь. Будто ждал, что кто-то войдёт.

Александр вспомнил фигуру в плаще, которую видел в первую ночь. Рейвена. Или кого-то ещё? Может быть, на борту был не один чужак?

— Анна, — сказал он. — Вы помните человека, который стоял на палубе в ночь перед отплытием? Я видел его. Он был в плаще. А потом исчез.

— Я не видела. Но отец описывал похожего человека. Он говорил, что тот появляется каждый раз, когда корабль идёт к острову. Он называл его Хранителем.

— Хранителем чего?

— Не знаю. Но говорил, что Хранитель — не враг и не друг. Он — страж. Как те, в глубине. Только он может выходить на сушу.

Александр достал из-под рубахи медный ключ. Повертел в пальцах.

— Думаете, это его?

— Возможно. Буква «V» может означать что угодно. Но если ключ был в свёртке, который оставили на палубе, — его оставил Хранитель. А значит, он хочет, чтобы мы нашли замок.

— Замок от чего?

— От двери. Той самой, о которой говорил Рейвен.

Они снова замолчали. Анна сидела так близко, что он чувствовал тепло её плеча. В кубрике было темно, тихо, только дыхание спящих матросов нарушало тишину.

— Александр, — сказала она вдруг. — Если мы доберёмся до острова... если найдём вашего отца... что вы будете делать?

— Я верну его домой. Или узнаю, почему он не может вернуться.

— А если правда окажется страшнее, чем мы думаем?

Он посмотрел на неё.

— Тогда я хотя бы перестану гадать. Гадать хуже, чем знать. Гадание убивает медленно.

Она кивнула. Потом встала.

— Я пойду. Не хочу, чтобы нас увидели вместе. Капитан и так смотрит на меня как на лишнюю проблему.

— Капитан смотрит так на всех.

— Нет. На вас он смотрит иначе. Как на напоминание.

— О чём?

— О том, что он потерял. Или предал. Я ещё не поняла.

Она ушла так же бесшумно, как появилась. Александр остался один.

Он снова достал карту. Развернул. Света в кубрике не было, но он помнил каждую линию. Остров Обречённых. Бухта Мертвеца. Маяк, видимый только в новолуние. И подпись отца.

«К. Воронов».

«Воронов был прав».

Прав в чём?

Ответа не было. Но теперь у него был ключ. И карта. И враг на борту, который знал больше, чем говорил. И союзница, которой он начинал доверять. И воспоминание о прикосновении её плеча, которое почему-то не давало уснуть сильнее, чем все страхи вместе взятые.

На рассвете он снова вышел на палубу.

У штурвала стоял Флинн. Он был один — только вахтенный матрос у грот-мачты, который клевал носом. Александр подошёл к борту и посмотрел на воду.

Она была спокойной. Серой. Пустой.

Но у самого горизонта он заметил кое-что. Тонкую полоску, которая не была облаком. И не была землёй.

— Флинн, — позвал он. — Что это?

Старый матрос прищурился.

— Не знаю. Не похоже на берег. Может, мираж.

Но Александр знал: это не мираж. Это был корабль. Маленький, тёмный, без парусов. Он шёл прямо на них. И он не должен был находиться посреди океана, в сотнях миль от торговых путей.

— Поднять капитана, — сказал он. — Срочно.

Через несколько минут на палубу вышел Блэквуд с подзорной трубой. Он долго всматривался в горизонт. Потом опустил трубу, и Александр увидел его лицо.

— Что там? — спросил он.

— Шхуна, — ответил капитан. — Без флага. Без опознавательных знаков. И она не дрейфует. Она идёт. Против ветра.

— Этого не может быть.

— Может, — сказал Блэквуд. — Если это то, о чём я думаю.

— Что?

— Корабль-призрак. Такие встречались во время прошлой экспедиции. Они появляются перед тем, как увидеть остров. Как предупреждение. Или как приглашение. Никто не знает точно.

Александр смотрел на приближающуюся шхуну. Она двигалась беззвучно, без единого всплеска. И на её палубе, он мог поклясться, кто-то стоял.

Человек в плаще.

Тот самый. Из первой ночи.

Хранитель.

— Он здесь, — прошептал Александр. — Он вернулся.

И в этот момент ключ под рубахой стал тёплым. Не горячим — просто тёплым, как живое существо, которое узнало хозяина.

Глава 8. Дневник из трюма

Шхуна приближалась.

Она двигалась без парусов, без вёсел, без единого звука. Вода вокруг неё оставалась неподвижной, будто океан расступался, давая дорогу. Утренний туман цеплялся за её борта серыми клочьями, и в этом тумане фигура человека в плаще то появлялась, то исчезала, как мираж.

Блэквуд не опускал подзорную трубу. Его лицо оставалось спокойным, но Александр видел, как пальцы капитана сжимают медный корпус трубы — слишком сильно, до побелевших костяшек.

— Всем сохранять спокойствие, — приказал он. — Никаких выстрелов без моей команды.

— А если они нападут? — спросил Маккензи.

— Если бы они хотели напасть, мы бы уже горели.

Шхуна подошла ближе. Теперь её можно было разглядеть без трубы. Это был старый корабль — очень старый, с обшивкой, почерневшей от времени, и рваными остатками такелажа, свисавшими с рей, как волосы утопленника. На борту виднелось название, но прочитать его не удавалось — буквы стёрлись почти полностью.

— «Виктория», — произнесла Анна.

Александр обернулся. Она стояла в нескольких шагах, у трапа, и смотрела на шхуну широко раскрытыми глазами.

— Что?

— Название. Я вижу букву «V». Такую же, как на вашем ключе.

Он снова посмотрел на шхуну. На борту действительно темнела одинокая буква «V» — всё, что осталось от названия. «Виктория». Или что-то другое, начинавшееся на ту же букву.

Шхуна поравнялась с «Морским соколом» и остановилась. Полная тишина. Даже волны, казалось, замерли. А потом человек в плаще поднял руку. Медленно. Будто приветствуя.

И исчез.

Вместе с ним исчезла и шхуна. Просто растворилась в тумане, как не было. Остался только запах — соли, гнили и чего-то древнего, что Александр не мог опознать.

Несколько секунд на палубе стояла мёртвая тишина. Потом О'Коннелл выдохнул:

— Матерь Божья.

— Отставить разговоры, — резко сказал Блэквуд. — Это было предупреждение. Или приглашение. В любом случае, мы на верном пути. — Он повернулся к Маккензи. — Проверьте трюм. Пересчитайте груз. И найдите всё, чего там быть не должно.

— Думаете, там что-то есть?

— Я думаю, что Хранитель не появляется просто так. Если шхуна пришла сейчас, значит, на борту что-то изменилось. Найдите.

Маккензи взял с собой Александра и Томаса. Они спустились в трюм и начали методичный осмотр. Ящики, тюки, бочки с водой, запасные снасти — всё было на месте. Никаких следов.

— Пусто, — сказал Томас. — Может, капитан ошибся?

— Капитан редко ошибается, — ответил Маккензи. — Ищите дальше.

Александр прошёл к кормовой переборке — туда, где в первый день пряталась Анна. Здесь было темнее всего. Он провёл рукой по влажным доскам, и одна из них подалась под пальцами.

— Здесь что-то есть.

Маккензи подошёл с фонарём. В переборке обнаружилась ниша — небольшая, аккуратно выпиленная, прикрытая куском парусины. Внутри лежал предмет, завёрнутый в промасленную ткань.

— Доставай, — сказал Маккензи.

Александр осторожно вытащил свёрток и развернул.

Это была книга. Старая, в кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами и металлическими уголками, позеленевшими от времени. Дневник. На обложке — инициалы: «К. В.», вытесненные золотом, почти стёршимся.

— К. Воронов, — прошептал Александр.

Он открыл первую страницу. Почерк был отцовским — он узнал его по письмам, которые мать хранила в шкатулке до самой смерти. Твёрдый, с наклоном вправо, буквы тесные, будто пишущий боялся не успеть.

«Если вы читаете это, значит, «Морской сокол» снова вышел в море. Значит, Хранитель счёл вас достойными — или обречёнными. Я пишу эти строки в трюме, при свете фонаря, который гаснет. У меня мало времени. Но я должен оставить запись. Потому что нас предали. И я знаю — кто».

Александр перевернул страницу.

«Экспедиция 1864 года. Двенадцать человек. Мы нашли остров. Но остров нашёл нас. Там, под скалой, есть дверь. Она ведёт вниз. Глубоко. Мы спустились. И мы не все вернулись. Те, кто вернулся, изменились. Я видел их глаза. Это были не наши глаза».

— Что там? — спросил Маккензи.

— Подождите, — Александр листал дальше.

«Капитан Блэквуд говорит, что мы должны молчать. Он боится. Но страх — не оправдание. Я должен рассказать. Должен. Потому что то, что мы нашли, — не сокровище. Это оружие. И тот, кто его получит, сможет управлять не только морями. Он сможет управлять смертью».

Смертью. Александр перечитал слово дважды.

«Рейвен знает. Он был с нами. Он не тот, за кого себя выдаёт. Я проверил документы. Настоящий Виктор Рейвен умер в 1852 году в порту Саутгемптона. Тот, кто носит его имя сейчас, — самозванец. Или что-то худшее. Он говорит, что хочет открыть дверь. Но он лжёт. Он хочет её запереть навсегда. Потому что за ней — то, чего он боится больше смерти. А смерти он не боится вовсе».

Дальше страница была порвана. Следующая — в пятнах, похожих на кровь.

«Я спрятал ключ. Хранитель придёт за ним. Он — единственный, кому можно доверять. Он не человек и никогда им не был. Но он — единственный, кто хочет, чтобы правда вышла наружу. Не верьте Блэквуду. Не верьте никому, кто говорит, что тайну надо сохранить. Тайна убивает. Она убила моего друга. Она убьёт меня. Она убьёт всех, кто попытается её хранить».

Последняя запись. Буквы дрожащие, едва разборчивые.

«Александр. Если ты читаешь это — прости меня. Я не хотел оставлять тебя. Но я должен был вернуться. Я должен был закрыть дверь. Возможно, я уже мёртв. Возможно, я стал тем, кем не хотел становиться. В любом случае — не ищи меня. Беги. Беги с этого корабля, пока не поздно».

Александр закрыл дневник. Руки дрожали.

— Что там? — повторил Маккензи.

— Мой отец. Он был здесь. На этом корабле. Пятнадцать лет назад. — Александр поднял глаза. — И он пишет, что Рейвен — самозванец. Что настоящий Рейвен умер тридцать лет назад.

Маккензи выругался.

— Значит, он не тот, за кого себя выдаёт.

— Он вообще не человек, — сказал Александр. — Отец пишет, что он боится того, что за дверью. А смерти он не боится вовсе.

— Тот, кто не боится смерти, — медленно произнёс Маккензи, — либо сумасшедший, либо уже мёртвый.

— Либо третье.

— Какое?

— Он и есть смерть. Или что-то близкое к ней.

В кубрике они собрались втроём: Александр, Анна и Маккензи. Дневник лежал на койке. Анна читала его, водя пальцем по строкам, и лицо её становилось всё бледнее.

— Ваш отец пишет, что Хранитель — не человек, — сказала она. — И что ему можно доверять.

— Да. Но он также пишет, чтобы я бежал.

— Вы побежите?

— Нет.

— Я так и думала.

Маккензи покачал головой.

— Парень, твой отец был умным человеком. Если он говорит бежать — может, стоит послушать?

— Он говорит бежать, потому что боялся за меня. Но он сам пошёл обратно. Он не бежал. И я не побегу.

Маккензи вздохнул.

— Ладно. Но надо рассказать капитану. Дневник — это улика. И серьёзная.

— Не всё, — сказал Александр. — Пока не всё.