Соль земли. Свет мира

Ильич подал Наде руку, помогая ей выйти из пролётки, их проводник пожилой финн Эйно пошёл вперед, указывая им путь.

— Ну что же, надо признать — местечко сие архиукромное. — Он одобрительно оглядел небольшой, из тёмно- красного кирпича дом, стоящий у поросшей густой травой и камышом бухты залива, — окраина города, тишина, как раз то, что нам нужно. Жандармы, даже если и сунутся сюда без нас, то увидят только красильный цех. Малинов оказался прав — лучшего места нам сейчас и не сыскать! Но до нашей «резиденции» — Куоккалы трястись поездом почти два часа!

— Зато в дороге ты сможешь, не торопясь, поразмышлять над своей аграрной программой, — Надя нежно погладила рукой голову мужа. — Печатать за границей газету для русских рабочих! — грустно усмехнулась она. — Ты мог себе такое представить? Вот я точно нет.

— Ну почему же только для русских, Наденька? — возразил Ильич, — Наше слово правды нужно и финским рабочим.

Они пошли осматривать ветхое, двухэтажное здание. Несмотря на сильный запах сырости, добротная, ещё крепкая кладка стен в будущем не могла пропустить никакого типографского шума. Узкие окна полуподвала изнутри закрывались серыми ставнями. Истёртый грязью пол был выложен плитами светлго гранита. В центре него стояли две огромные, почти заржавевшие печи с отверстиями для котлов.

— Ну и хитрюга Малинов! Эдакий конспиратор! — похвалил друга довольный Ильич. — Вот и будем теперь «окрашивать» здесь «пряжу финских хозяек».

— Ты только полюбуйся, голубушка! — восхитился он, когда менее, чем через час носильщики внесли и установили подальше от печей небольшой печатный станок. — Такая машина называется «американка». И, чтобы бесшумно вращать её большое колесо, нам нужны титанические усилия!

— До тех пор, пока здесь не началась работа, мы по очереди днём и ночью будем стеречь ваш дом, и даже наблюдать за ним на заливе с лодки, чтобы туда не проник никто посторонний. И все двери и ставни на окнах будут плотно заперты. — пояснил Эйно. Из всех «сочувствующих» РСДРП финнов он владел русским языком лучше всех.

После того, как всё оборудование было установлено в первом этаже здания, усталые Эйно и Юхо подошли к Ильичу поговорить. Несмотря на свои широкие плечи и сильные руки, эти серьёзного вида мужчины, одетые в брезентовые куртки и обутые в тяжёлые рыбацкие сапоги, со своими льняными волосами и синими глазами, со светлыми улыбками и открытым выражением простых, обветренных северным морем лиц, напоминали маленьких детей.

— Мы от всей души желаем вам всем удачи в вашем опасном, но таком нужном деле. Вы говорили, что с властью социалистов наша Родина получит свободу от произвола русского царя? Дай-то Бог! — Эйно говорил тихо, волнуясь, как бы подбирая простые слова, но Ильич уже немного понимал финский язык, — ваше правое дело нужно не только вашему русскому, но и финскому народу. Мы всегда с вами, господин Ленин! — и Эйно с Юхо по очереди тепло и крепко пожали ему руку.

— Благодарю вас за всё! Но только не господин Ленин, а товарищ Ленин, — тихо, но твёрдо поправил Эйно Ильич.

— Toveri?! Это что же, как друг? А как это будет по-русски?

— То-ва-рищ! — внятно, по слогам произнёс Ильич.

— То-ва-рищ, — уверенно повторил Юхо, тот, что был моложе, и широко, радостно улыбнувшись, показал свои ровные, белоснежные зубы, — хорошо, спасибо вам, товарищ Ленин!

Эти двое, простые финские рыбаки работали на рыбных промыслах у крупного рыботорговца Отто Немеляйнена. В его большом доме в Выборге, и на дальних хуторах фермеров он часто укрывал целые кипы запрещённой литературы и даже бежавших из тюрем подпольщиков.

— Господин Немеляйнен, как мы условились, распорядился прислать с картонной фабрики рулоны шведской бумаги — мы привезём её сюда ночью в бочках из под краски, как и свинцовый шрифт для печати. А потом наш хозяин примет у себя первый тираж газеты. — сказал на прощанье Ильичу и Крупской Эйно.

Глава IX

Несмотря на то, что уже наступил август, и вскоре должны были начаться занятия на естественно-научном факультете Бестужевских курсов, мысли и переживания Лёли были совсем далеки от долгожданной учёбы. В первые свои дни в Питере она без устали бродила по городу, любуясь красотой знаменитых зданий, осмотрела блестящую коллекцию Эрмитажа, посетила Царское Село и чудный парк с фонтанами в Петергофе, но с недоумением заметила — всё это для неё осталось лишь театральной декорацией к великой тайне, к которой отныне она была причастна — революции! Книгу Карла Маркса «Капитал», которую ей доверила читать Настя, она открывала бережно словно библию, не пропускала ни единого слова, и честно пыталась сама разобраться в сложном тексте, чтобы окончательно не прослыть в глазах подруги беспомощной и глупой. И всё равно у неё оставалось много вопросов к книге.

В письмах к родителям Лёля, понятное дело, боялась и упомянуть о Марксе, в столице бывала в гостях только в семье дядюшки, и всюду гуляла со своими кузинами и братом, а новых знакомств, кроме Насти она пока ещё завести не успела.

И ещё одно — никак не покидал её память образ того незнакомца — Георгия, чему она и сама удивлялась. Один раз Лёля, всё же собравшись с духом, решилась узнать у неё о нём.

— Георгий-то кто такой? — усмехнулась подруга. — Понравился он тебе, что ли? Ну, не ты первая… — произнесла Настя таким тоном, что Лёля пожалела о своём вопросе. — Да, вот что, уж если тебе и впрямь так всё интересно, и ты могла бы помочь нашему делу, и ему тоже, так помоги.

— Я готова! — немедля откликнулась она. — Говори, что нужно сделать?

Настя решительно поднялась из за стола, подошла к своей кровати и выдвинула из под большую жёлтую шляпную коробку с ремнём. И, поставив её на стол, открыла круглую крышку. Там лежала груда каких-то пёстрых платков, мотков разных ниток, кусков мыла, банок одеколона. Лёля вопросительно взглянула на подругу.

— Значит так! — решительно сказала Настя, — назавтра смело возьмёшь это всё и отвезёшь на конке на Невскую заставу к церкви «Кулич и Пасха». Там встанешь у входа в храм и будешь стоять, пока к тебе не подойдёт наш человек — связной Афанасий. Он сам всё поймёт, скажет тебе — «Тётка твоя ещё хворает», а если скажет другое, ничего не отдавай, вези назад, сюда мне. А ты сама никому ничего там не говори, ничего ни о кого не спрашивай. Если спросят тебя, скажешь, что ты с ниточной фабрики, приехала сюда проведать тётушку. Но только если спросят, уяснила? Главное, ничего не бойся! Я бы сама поехала, но мне там появляться уже опасно, а тебя никто ещё не знает.

Лёля видела, что несколько дней назад Настя опять приехала из очередной поездки с каким-то тяжёлым чемоданом.

— Я сумею! Оденусь как-нибудь совсем просто, — сразу предложила Лёля. И несказанно обрадовалась. Настя наконец -то начала ей доверять. Ведь в этом неприметной на вид коробке таились не только нитки.

Настя молча опустила свою руку в коробку. На дне её что-то звонко щёлкнуло, и она вынула из неё небольшую увесистую пачку белой бумаги.

Лёля догадалась, что коробка была с двойным дном.

— Здесь спрятаны наши прокламации! — подтвердила Настя.

Лёля бережно забрала коробку к себе в комнатку, и до самого утра поставила её в свой платяной шкаф. Но к ночи не утерпела и решила открыть её.

Дрожащей рукой Лёля взяла в руку пахнущую свежей краской пачку листовок. Их там было не более сотни. Сердце её страшно забилось.

«Пролетарии всех стран соединяйтесь! — Огромные буквы с чистого листа будто рвались и оглушали её.

Обуховцы! Товарищи рабочие! Нам объявили войну на уничтожение! Чёрная туча царской реакции нависла над страной! Военно-полевые суды Столыпина выросли по всей России. Окрылённая поддержкой жандармов перешла в наступление и наша казённая администрация. Нас хотят лишить того, что мы с боем вырвали у самодержавия в славном 1905 году!

Хозяева и мастера цехов мстят нам за наш революционный дух! Они урезают и без того наше нищенское жалованье, а тех, кто пытается возмущаться увольняют с «волчьим билетом» или бросают в тюрьмы. На нашем славном заводе вновь процветают обыски и доносы.

Товарищи, не будем предаваться унынию! Мы должны сейчас смело идти в бой! Долой «столыпинские галстуки» и бесправие. Мы не рабы, мы требуем свободы своим заключённым в тюрьмы товарищам! Мы, как никогда прежде, должны сплотить свои ряды!

Да здравствует грядущая победа рабочего класса!

Петербургский комитет Российской социал-демократической рабочей партии. Август 1907 года.»

Сердце Лёли просто зашлось от волнения, а ладони стали совсем влажными. Вот оно — впереди настоящее и такое важное дело, а не пустые слова! И она тоже причастна к великой цели! Если бы только отец узнал об этом, он бы тоже втайне гордился за неё. И что ещё немаловажно — её сердце нежно встрепенулось — вдруг это воззвание сочинил сам Георгий… Ведь то, что и он состоит в партии революционеров она не сомневалась.

Строки листовки уже словно обожгли ей руки.

Лёля уложила листовки обратно в коробку.

На другое утро, одевшись в неприметное коричневое платье и, подвязав голову серым платком, Лёля вышла из дома с коробкой на плече.

Добравшись на конке до Николаевского вокзала, она пересела в другую конку, чтобы ехать на ней до кольца — неизвестной ей рабочей окраины столицы, где каждое утро жутким утробным басом протяжно ревёт гудок, созывая измождённых людей на тяжкий труд в недрах своих душных заводов.

Лёля заставила себя не ощущать боль за этих людей.

Конку лихо тянули по рельсам две ломовые лошади. В вагоне Лёля сидела возле окна, прижимая коробку к себе, и стараясь придать своему лицу самое безмятежное выражение, глядела на мелькавшие перед ней пейзажи города. Пассажиров в конке было немного, но чем ближе приближалась рабочая окраина, тем всё более мрачного и бедного вида оказывались в ней пассажиры. Лёля внимательно разглядывала их — усталые рабочие, немолодые бабы с корзинами в руках, крестьяне с мешками на спинах. И ей почему-то было уже совсем не страшно.

Наконец раздался звонок — конка стала на конечной остановке аккурат рядом с церковью Святой Троицы, прозванную в народе «Кулич и Пасха» за свою необычную архитектуру — круглое здание самого храма и близ неё узкую, высокую колокольню.

Хотя Лёля была здесь впервые, она решительно направилась к входу в храм и, как положено, перекрестившись, встала возле входной двери. Народу на паперти было немного — приличного вида прихожане входили и выходили из храма, неподалёку опустившись на колени, и вытянув свою худую руку, сидел, раскачиваясь из стороны в сторону нищий старик в лохмотьях, тихо ворковали голуби. Лёля уже начала тревожиться и вынула из кармана свои часики — время на них уже показывало полдень — как и было условлено, а она всё ещё нигде не видела никого, кто был бы похож на того рабочего — она представляла этого связного так — крепкий молодой мужчина в дерзко надетом на голову рабочем картузе и промасленной блузе подойдёт к ней смелой поступью и заберёт у неё коробку с тайным грузом.

— Барышня, доброго дня! Вы не меня ли часом поджидаете? — пролепетал где-то рядом высокий старческий голос. Лёля вздрогнула — она так задумалась об этом Афанасии, что и не заметила, как возле неё появился невысокого роста, сгорбленный, одетый в тёмный сюртук и шляпу, старичок с пенсне на длинном носу, похожий на гоголевского писаря Акакия. Она с удивлением окинула его серьёзным взглядом.

— Что Вам угодно, сударь? — строго спросила его она.

— Ах, да позвольте представиться — Афанасий. — вежливо и старомодно поклонился ей странный старик.

У Лёли отлегло от сердца. Но неужели вот ему она и должна отдать свою коробку? «Это всё похоже на комедию» — подумала Лёля.

— Прошу меня простить, но любезная тётушка ваша всё ещё хворает! Да-с, вот так, увы и ах. — Он трагически всхлипнул. — Засим я от неё к вам сюда и послан.

«Этого не может быть!» — пронеслось в голове у Лёли. — «Сударь, Вы точно пришли за листовками?» — чуть было не вырвалось у неё, но он чётко назвал условленную фразу, и делать ей было нечего.

Всё ещё колеблясь, Лёля молча сняла с плеча свою ношу и отдала её в руки старику.

Он неожиданно цепко схватил коробку в свои на удивление сильные руки.

— Благодарю Вас, девица! Вы даже представить себе не можете, какую помощь Вы ей оказали! — старичок, схватив, руку Лёли, крепко её поцеловал и ещё раз церемонно поклонился:

— Не смею более обременять молодую даму своим присутствием, — жеманно пропел его голос. — Позвольте мне откланяться! — и он совсем не по-старчески шустро так же быстро растворился в толпе, как перед ней и очутился.

Лёля ощутила, что её сердце вновь заколотилось в груди, а земля сейчас уйдёт из под ног. А что, если это совсем другой человек и просто нелепая случайность, совпадение? Боже, что с ними тогда будет…

Разумно решив больше не истязать себя тревогой до самого дома, она направилась к остановке конки.

— Ну как, хорош спектакль, скажи? — весело рассмеялась Настя, когда, волнуясь, Лёля рассказала ей о своей поездке. — Дурёха ты, всё верно! Он и есть наш «Афанасий», а на самом деле Антон. Прежде он служил в Александринском театре, был молодым актёром, а потом был уволен за участие в стачке. А ты молодец! — Настя, к большому удивлению Лёли даже пожала ей руку — просто второе крещение сегодня приняла! Только уже, считай, что боевое.