Соль земли. Свет мира

Соль земли. Свет мира

Глава I

«Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её солёною? Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы…»

Евангелие от Матфея, Глава 5, стихи 13- 14

Часть I

Ему было сложно в этом городе — с одной стороны им он восхищался и признавал всю его очевидную красоту — прямые, будто по линейке прочерченные улицы, проспекты и линии, изыск роскошных дворцов, особняков и храмов, но при этом отмечал его вечный, пробирающий до костей холод и резкую неприветливость к чужакам, словно это был не столичный имперский город, а надменная красавица с правильными, но застывшими чертами сурового лица.

«А много ли ты красавиц видел?» — строгим старушечьим голосом своей матери Кэто поддразнил он себя. Забавно — в отличие от Грузии здесь в России ему казалась красивой почти каждая русская женщина. А, впрочем, совсем не каждая, а лишь та, которая была чем то похожа на Неё — с чистым взором ясных голубых глаз, с «яблочным» румянцем на упругих щеках и тяжёлой, длинной будто канат косой, и пухлыми, как у ребенка губами. Он тяжело вздохнул — как же она теперь далека от него, да и любит она не его, а другого человека.

И вот он снова здесь — в весеннем Санкт- Петербурге. Идёт уверенной, чуть небрежной походкой «хозяина жизни» вдоль залитой полуденным солнцем Дворцовой набережной, мимо Летнего сада. В его руках пухлый, коричневый саквояж, набитый типичным набором щёголя — белоснежными, крахмальными рубашками, коробочками с запонками, с новейшей бритвой в кожаном несессере, флаконами дорогого одеколона, и грудой свежих, бульварных газет. И ни одна душа из этой беззаботной, радующейся теплу нарядной публики, спешащей ему навстречу, взирая на него сейчас даже с почтением, не догадается, что в двойном дне его саквояжа под всем этим барахлом лежат книги Карла Маркса.

И вот краем глаза он заметил тень! Или ему так показалось? Плотный господин средних лет, в таком же как и у него элегантном чёрном костюме и котелке на голове нарочито замедлил шаг у ограды сада, вынимая из коробки папиросу. «Неужто напали на след?» — пронеслось в его голове, но он не прибавил шаг. Лишь только чуть поправил котелок на своей голове, будто пытаясь скрыть чуть встревоженный взгляд. Затем он решительно свернул в ближайший переулок позади Летнего сада. Здесь тени стали глубже, а эхо шагов — звонче. Не обернувшись, он смело пошёл дальше, и чуть обернулся только в конце переулка — кроме него там никого больше не было. «Кажется, отстал» — облегчённо выдохнул он про себя. «Нет, как-то слишком легко — кольнуло его в груди, — больно гладко для этого несносного города!» Он опять вспомнил Её. Она сейчас, как хороший товарищ, конечно, поддержала бы его. Крепко сжав его руку, шепнула бы ему на ухо — «Коба, ты должен быть сильным!» И он будет сильным ради неё.

Он вновь прибавил шагу, направляясь к доходному дому Громова на набережной Фонтанки.

В столовой её дома пахло тяжёлой и душной тревогой. Лёля уже ощутила, что сейчас грянет такой «гром», который разрушит его до кирпичей. Сидя за накрытым к обеду столом, её мать, молча, сжав губы, теребила в руке кружевной платочек — она уже готова была разразиться слезами, а этого Лёля с детства боялась больше всего на свете — «Я опять расстроила маму!» Но ныне её мать уже знала — за всеми учебниками по химии и атласами по анатомии притаилась долгая разлука с Лёлей. И всё ещё наивно надеясь, что дочь образумится.

— Девочка моя, не уезжай! — голос матери задрожал, — Ну для чего тебе эти курсы? Там так промозгло, и ты будешь питаться неизвестно где и поселишься в простых меблированных комнатах — на большее у нас просто нет средств. Кто тебя защитит в этом большом городе? Николя, скажи ей! — беспомощно призвала она на помощь своего мужа. Отец Лёли лишь молча протирал салфеткой стёкла своего пенсне. Её младшая сестра гимназистка третьего класса Катя с насмешливым видом заговорщицы тоже молчала.

Лёля молча стояла у окна, но в её взгляде была решимость, которую её отец — земский врач невольно передал своей дочери вместе с любовью к медицине. С самого рождения старшей дочери он узнавал в ней себя — свою любовь и страсть к жизни, которой было уже тесно в их скучном, провинциальном городе.

— Мама, но я уже сыта! — наконец тихо и твёрдо произнесла Лёля. — И теперь хочу сама всему научиться — спасать людей, быть им нужной, а не только уметь правильно разливать чай и вести скучные светские беседы с друзьями нашей семьи.

— Какая дерзкая! — мать уже вытирала платком со своей щеки две крупные слезы.

Через пару часов после обеда извозчик уже подал пролётку к крыльцу их дома. И на вокзале у поезда Лёля не задержалась с объятьями домочадцев.

В вагоне первого класса пахло паровозным дымом и дорогим табаком. За окном её купе упрямо мелькали лишь бескрайние русские леса, но Лёля глядела на них уже без прежнего детского восторга. В её нессесере билет до Санкт- Петербурга, аттестат зрелости с отличием и прошение на Бестужевские курсы — во главное её богатство и законная гордость! И посему попутчики — сытые столичные чиновники со своими жёнами казались Лёле манекенами из папье-маше в их простой, лишенной всякого смысла жизни. Она глядела на них свысока, иронично кивая их игривости с ней, но внутри сознавая — великий смысл всей жизни есть только у неё — она-то знает, зачем живёт!

В столице империи до сего дня Лёля была лишь один раз, когда они всем семейством ездили на юбилей её дядюшки, родного брата отца, именитого столичного хирурга, и всё же, как только на другой день паровоз стал у перрона Николаевского вокзала и очистился от клубов серого дыма, она уже уверенно шагала по направлению к Знаменской площади. Там уже вовсю, перекликая друг друга, звенели к обедне колокола Знаменской церкви, и Леля нашла, что это благой знак — этот дивный город «с порога» принял её тепло.

Под вечер, разобрав свои вещи, усталая и счастливая Лёля уже пила чай в гостиной своей любезной хозяйки — вдовы мелкого столичного чиновника Аглаи Степановны. Её покойный муж, который всю жизнь переписывал бумаги в каком-то департаменте, оставил ей крошечную пенсию и уютную квартиру из четырёх комнат на Крюковом канале близ храма Николы Морского. Две из своих комнаток старушка сдавала внаём курсисткам. Комната Лёли длиною в пять саженей с железной кроватью, комодом с зеркалом, письменным столом и стулом восхитила её, как парадный зал Зимнего дворца, ведь это была её комната в самом Петербурге! И ещё удивило Лёлю то, что её окна выходили во двор-колодец, и посему она назвала своё жилище «кельей Раскольникова».

Еле дождавшись конца расспросов Аглаи Степановны о ней и её оставленной в Рязани родительской семье, Лёля, откланявшись, наконец-то заперлась у себя.

Сердце Кобы заныло от прилива радости, а в его тело словно пустили разряд электричества. Размахивая своим тяжёлым саквояжем, он легко поднялся по ступеням парадной лестницы в третий этаж, и резко повернул ручку дверного звонка. Тут же массивная дверь отворилась и на порог ступила хорошенькая барышня в кружевном фартуке.

— Что Вам угодно, господин? — спросила она его с учтивой улыбкой.

— К господину Петрову по спешному делу, — негромко ответил Коба. Горничная кивнула, увлекая гостя за собой вглубь коридора к бархатным портьерам гостиной. У Кобы перехватило дыхание, но всё же он смело вошёл и навстречу ему с кресла- качалки тут же бодро поднялся Ильич.

— А, сам «Баку» пожаловал! — громко приветствовал он Кобу, протягивая ему руку. При этом его взгляд, лишь на секунду задержавшись на бледном лице молодого кавказца, быстро упал вниз к саквояжу. — Стало быть, добрались спокойно? А то по вашей милости у нас тут Столыпин рвёт и мечет. На этой фразе Ильич плотно затворил дверь гостиной и повёл Кобу вглубь комнаты.

— Проходите к столу, дражайший, и показывайте, с чем же Вы заглянули к нам в гости.

Смущённо улыбнувшись, Коба не спеша водрузил саквояж на обеденный стол. И громко щёлкнул наружным, а затем и потайным замком в его недрах. — Главный открывальщик! — пошутил он. В обществе Ильича ему хотелось быть непринуждённым, — ну что ж, пусть рвут и мечут. Здесь десять тысяч и все купюрами! Каждая банкнота лично проверена мной. На все дела хватит с лихвой! Мы своё слово держим.

— Превосходно, батенька! — Ильич быстро и широко раскрыл саквояж, и, сорвав двойное дно, вынул оттуда большую пачку свежих банкнот. Его узкие, тёмные глаза довольно прищурились, от них к вискам пробежало несколько тонких «лучиков» морщин. — Ба, десять тысяч! Для нас это просто спасение. На радость Ильича Коба ответил лишь робкой улыбкой. Он один знал, какой ценой добыто это «золото».

Организовав вместе со своими товарищами из тифлисского комитета РСДРП стачки рабочих на крупных заводах Манташева и Лианозова, он заставил их хозяев платить «революционный налог» за покой на крупнейших нефтяных приисках Биби- Эйбата. Если Лианозов или сам барон Нобель отказывались уплатить им дань «на нужды партии» на их промыслах будто случайно вспыхивал грандиозный пожар. Хозяева кавказских заводов через своих людей вынуждены были идти на тайный сговор с бунтовщиками.

— Не пожалеешь утку, получишь гуся, Владимир Ильич.

Весь этот смертельный торг с магнатами империи был для него не впервой. Но сейчас в питерской гостиной труднее всего ему было заставить себя задать самый будничный, казалось бы вопрос, ради которого и прорывался этот «кавказский волк» с таким азартом через все кордоны Охранки. Он медленно вынул из портсигара папиросу, и, борясь с оцепенением, спросил:

— А что Надежда Константиновна? Здорова ли? Отчего она не с Вами?

Занятый разглядыванием денег, Ильич и не заметил, что Коба почти перестал дышать.

— Надюша-то? Да в Куоккале она, батенька, на даче. — Как- то небрежно ответил тот, — сам отвёз её туда третьего дня от греха подальше. Здоровье её сами знаете… Пусть хоть пару денёчков поживёт в лесной тишине. Ну-с, господин хороший, — наконец оторвавшись от купюр, Ильич пристально оглядел Кобу, — не угодно ли теперь чайку?

Довольно потирая руки, он взял с этажерки широкий лист газеты, осторожно завернул в него пачку банкнот, и уложил их куда-то вглубь буфета.

— Вы, очевидно, с вокзала? Тут у нас, конечно, не Баку, но отменный чаёк имеется. А кстати, где Вы надумали остановиться на ночлег? Да, батенька, простите, я уж и забыл, как Вас звать величать?

— Сталин! — твёрдо назвал Коба один из своих партийных псевдонимов, который нравился ему больше всех. — Владимир Ильич, Вы можете звать меня просто Сталин, — сказал он, даже слегка учтиво поклонившись Ленину.

Глава II

Ей уже не в первый раз снился этот необычный сон — она стремительно идёт по каким-то длинным, каменным коридорам, переходит по лестницам с этажа на этаж, и разные люди с добрыми лицами указывают ей дорогу, а она всё никак не может найти там выход и всё в том здании видит, как сквозь серую дымку. Она оставляет в одном из тех кабинетов свою сумочку и опять спешит в лабиринт бесконечных коридоров, и ясно понимает — своей сумки ей там уже не отыскать, как никогда больше не покинуть и этих стен.

Она рассказала о том сне Володе.

— А, это когда тебя в Питере впервые поймали с прокламациями и посадили в тюрьму? Так надо было надёжнее прятать! — только и отшутился он.

И вот сегодня ночью Надя видела тот же сон — себя, блуждающей по серым коридорам, а потом вдруг замирает и больше не может даже шевельнуть ногами.

Она вздрогнула и проснулась — часы-будильник на комоде выстукивал уже десять часов утра! Окно её спальни в двухэтажной, стоящей на пригорке, финской дачи «Ваза» выходило прямо в густой лес, откуда доносились бесконечные птичьи трели и сочные запахи леса, и потому с недавних пор, как все они поселились здесь, спала она на удивление крепко.

Они с Маняшей завтракали всегда на веранде. Каждое утро чухонская девушка им свежие сливки, калачи и яйца. Юная Маняша, вероятно, уже давно поднялась и ждёт Надю к завтраку, и сейчас скажет ей, что до сих пор у неё сохранилась не только фигура молодой барышни, но ещё и сон.

Для всех обывателей Куокаллы Ильич был богатым господином Евгением Петровым — управляющим на сибирской железной дороге, приветливым собеседником, одетым в неименную льняную рубашку и брюки, с теннисной ракеткой в руке, отдыхающий на даче с женой Ириной и сестрой Марией. Днём его дамы чинно пили чай в садовой беседке, сидели у раскрытых окон гостиной с вышиванием или с книгами любовных романов. По вечерам гуляли на пляже или купались в Финском заливе.

Финские полицейские учтиво кланялись им при встрече, а те немногие давние знакомые, проводившие каждое лето на модном курорте, лишь молча провожали их многозначительными взглядами.

А по вечерам из города тайно приезжали к ним товарищи, привозили свои новые статьи о революции и «запрещённые» книги. В гостиной у пианино они пели романсы, читали стихи, а когда совсем темнело, уходили на кухню — там под ковром в полу притаилась небольшая деревянная дверца. Володя раскрывал её и они спускались по лесенке в тёмный каменный погреб, где среди деревянных бочек и полок с различной снедью, обсуждали свои планы, а позже, став кругом и обнявшись, вполголоса пели:

— Но мы подымем гордо и смело,

Знамя борьбы за рабочее дело!

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу…

Надя всегда пела «Варшавянку» как в первый раз, когда спела её однажды со своими учениками — рабочими Обуховского сталелитейного завода. Она пришла служить учительницей в воскресную школу на Шлиссельбургском проспекте вместе с рабочим — марксистом Василием Шелгуновым. В небольшом классе за обычными партами сидели около сорока рабочих разных возрастов. Она стояла перед ними вся пунцовая от смущения, вцепившись пальцами в свой изящный портфельчик, не смея даже сесть за учительский стол. Собравшись с духом, всё же смогла пролепетать какие-то фразы о смысле учения Маркса.

— Складно ты, барышня хорошая, говоришь, да больно непонятно! Вот я вчерась в цеху чуть задремал у станка от усталости, а мастер то это и увидел. К концу дня штрафанул — считай, весь дневной заработок сняли, да ещё и выгнать грозил. И куда мне прикажешь идти? На все четыре стороны? — возмутился крепкий парень в синей косоворотке.

— И чего это, братцы, они нас всё сюды к себе зазывают? Нешто выведать про наше житьё бытьё чего надо? — хитро прищурился худой старик с натруженными, заскорузлыми руками.

— А что, и правду люди говорят — нету справедливости! — громко крикнул кто-то с задней парты, — за опоздание плати, за грубость плати — такие ихние порядки! Житья нет от кровопийц…

— Товарищи, тише! — постучал по столу рукой Василий, — барышня пришла учить нас грамоте, а с порядками мы после разберёмся.

Так начался её первый учительский день. И с каждым днём рабочие доверяли ей всё больше, делились своими бедами и мечтами. Она приходила в свою школу каждое воскресенье, и ей было тепло с ними даже самыми холодными зимними вечерами. И даже по-настоящему весело, когда она смотрела, как эти взрослые мужики, как маленькие дети, учились письму и арифметике, старательно выводя в своих тетрадях буквы и цифры.