Соль земли. Свет мира

От дома к берегу залива нужно было идти сквозь небольшой сосновый лесок. Там их никто не мог бы увидеть и услышать.

— Ильич уже рассказал мне, какую чудовищную сумму денег Вы отдали ему на все наши нужды и на всю эту ненужную нам роскошь. Мне так неловко за неё и я надеюсь, что при ваших делах никто не пострадал и Вам не пришлось рисковать собой?

Он знал, что ей важно было знать откуда в их партию приходят такие колоссальные деньги. Коба готов был открыть ей любые свои тайны, но сейчас он сказал правду:

— В Баку своём кабинете барон Нобель лично раскрыл передо мной свой сейф. Ему самому хочется, чтобы его нефтяные вышки так же процветали и в дальнейшем. Это просто пожертвование.

— В самое ближайшее время мы купим новейший печатный станок и лучшую финскую бумагу. Ильич считает, что печатать газеты на даче опасно, хотя все милые соседи относятся к нам весьма симпатично. Пока мы решаем этот вопрос, Ильич в отъезде — выбирает удобное место, да и с названием ещё не определились. — говорила Надя, — «Искра» у нас уже есть. Теперь нужно придумать яркое и простое название.

— Может быть, «Пролетарий»? — робко предложил Коба первое, что пришло ему в голову.

— Превосходно! Пусть у нас будет газета «Пролетарий».

Они вышли к берегу залива. На пляже в этот час было пустынно, лишь вдалеке виднелось несколько ярких купальных костюмов пловцов над серой гладью волн.

— Да, и ещё — я предложила, а мой супруг горячо поддержал — на часть из этих средств мы создадим Общество помощи женщинам-работницам. Ильич теперь называет меня «главным казначеем» — улыбнулась Надя.

— А почему не «селёдкой»? — Коба вспомнил её давнюю партийную кличку.

В первый раз он увидел Надежду Крупскую восемь лет назад в Питере на заседании кружка марксистов на Выборгской стороне. Товарищи говорили, что тогда ей было около тридцати лет, и за её худобу и огромные глаза Наде всё время давали «рыбьи» прозвища, но в это невозможно было поверить, так она была хороша, и при том свободно общалась на нескольких языках, разбиралась в истории и литературе. Для неё Коба — тогда ещё Иосиф Джугашвили был лишь двадцатилетним, бросившим семинарию бунтарём, а она уже была супругой известного марксиста Ульянова-Ленина. И сейчас она почти не изменилась, а наоборот стала только краше — в ней прибавилось твёрдой стати и женской прелести. Но и тогда и сейчас о ней он мог лишь мечтать.

— Как я радуюсь, что мы живём здесь и дышим таким чудным воздухом в том числе и благодаря Вам! — Надя шла по прибежному песку среди больших серых валунов. Вблизи неё тихо плескались и чуть задевали подол её муслинового платья волны мелкого балтийского залива.

Про себя и Ленина она говорила всегда «мы», и это сильно его ранило. Коба ощутил, что он здесь лишний и ему пришла пора уезжать.

— Ну что Вы! Не нужно благодарности. А когда Ильич вернётся?

— Всё это зависит от многого. В том числе и от его помощника во всех наших архиважных делах — надежного товарища по фамилии Малинов.

Коба тяжело вздохнул — жаль, но никогда ему не стать таким же верным помощником Ленина.

Глава V

— Вот, товарищи, прошу любить и жаловать! Моя соседка по квартире и курсистка- физичка, — громко объявила всем Настя, подталкивая Лёлю войти в жуткого вида комнату со сводчатыми потолками, освещенную матовым светом одной слабой керосиновой лампы. За массивным, дубовым столом уставленным бутылками, стаканами с чаем и блюдами с едой сидела компания из нескольких молодых людей и девиц.

Они пришли сюда от Коломны пешком, миновав бойкий Покровский рынок, по набережной Фонтанки к Египетскому мосту, где высились ряды доходных домов. Пройдя сквозь арку одного из них, они оказались в большом, полутёмном дворе-колодце с дровяным сараем. Лёля сразу ощутила резкий запах мусора, керосиновой гари и сырости. Ничуть не смущаясь, Настя открыла обшарпанную дверь возле одноэтажного флигеля, и Лёля увидела «чёрную», узкую лестницу в полуподвал. Запахи здесь стали ещё страшнее и резче, но подруга велела ей не бояться. Спустившись вниз, они вошли в какую-то квартиру. Там в конце длинного коридора Настя громко постучала в дверь.

— А не много ли нам курсисток, Настя? — игриво оглядев хрупкую фигуру Лёли, едва появившись на пороге, недоверчиво спросил долговязый парень в очках, одетый в студенческую тужурку, — Ну, кого ты нам привела? У такой барышни от одного вида нашей листовки случится обморок. Ты хоть рассказала ей, кто мы такие?

Лёля сильно вздрогнула, и решила уже уйти, но Настя крепко держала её за руку. Она и сама не могла понять, почему так легко и даже против своей воли начала во всём подчиняться подруге. Можно было не сомневаться — Лёля уже считала эту крепкую, яркую девицу с каким-то обаятельным, мужским напором своей главной наставницей.

— Она не упадёт в обморок, потому что сама уже многое видела и я тоже ей о многом успела рассказать, — решительно заявила Настя.

— Но мы же не банда лапотников, — поднимаясь из-за стола, поддержала её барышня в пенсне с такими же короткими, как у Насти светлыми волосами. — Располагайтесь, барышня, попейте с нами чаю. Не беспокойтесь, мы не собираемся говорить вам о динамите или о казачьих нагайках. Мы всего лишь хотим перевернуть этот мир!

— А ты знаешь, как перевернуть этот мир, товарищ Ирина? — Настя неуклюже уселась за стол и сразу налила себе полный стакан вина из бутылки и залпом выпила. Долговязый студент зааплодировал, и учтиво подвинул к ней ближе блюдо с баранками. — Вот эта девица спрашивала меня — Настя указала пальцем на Лёлю — та сидела на краешке шаткого венского стула, с горящими щеками, боясь шевельнуться. — Почему же не помогают народу наши аристократы — ведь столько вокруг благотворителей. Ведь есть у нас народные дома и больницы? Верно, они есть! Только помогать рабочим на заводе этим самодовольным барам всё равно, что финансировать крамолу! Народ понимаете ли для них крамола. Вот, взгляни — Хаим, — так же пальцем она властно указала на темноволосого, тощего студента, сидевшего напротив неё так же тихо, как и Лёля. — Студент-медик. Его отчислили из университета, а он чахоткой болен! И ты думаешь, что княгиня Юсупова в своих атласных туфельках придёт навестить его в больнице для бедных, когда он будет помирать? — Настя громко расхохоталась, а Хаим сильно закашлялся и поднес к своим губам несвежий платок. — Нет, княгиня лучше поедет в свою образцовую больницу и будет гладить там чистеньких сирот по головке и дарить им вкусные конфеты.

— Настя, полно тебе, ты уже пьяна, — осадила её девица в пенсне. — У тебя самой мать княгиня, а уж отец так вообще…

Отец Анастасии Потаповой Прохор Павлович родом был из бедных архангельских мужиков. В десять лет от роду привёз его отец из поморской деревни в Питер и отдал на работу «мальчиком на побегушках» в дешёвый трактир на Обводном канале. Шесть лет Прошка — тощий и голодный, по целым дням бегал в трактире, таская «господам» разную снедь, чай и выпивку. Со всех концов зала орали ему на разные голоса:

— Мальчик, чаю! Эй, малый, самовар тащи!

Так бы и маялся Прохор, если бы в один вечер не случилось с ним чудо — один пьяный пожилой купец, уснув прямо за столом, выронил на грязный пол пятьсот рублей! Ловкий и смелый Прошка, подтирая тряпкой полы, первым заметил находку. И те немыслимые для него деньги он мигом припрятал, но не пропил в кабаке с девками, а открыл на Сенной площади свою первую табачную лавку, где поначалу работали такие же, как и он вчерашние деревенские «половые», а затем и другую. К двадцати годам, скопив уже приличный капитал, он выкупил каменный склад на Обводном канале, и перестроил его в свою папиросную мануфактуру. Папиросы Потапова «Витязь» продавались теперь на каждом углу столицы империи. Их курили все — нищие извозчики и генералы армии. Вскоре на счету его в крупном банке лежали уже десятки тысяч золотом, у него была английская карета с парой вороных лошадей, он выкупил целый этаж доходного дома на набережной реки Мойки. Бывший лапотник Прохор общался теперь на равных с биржевиками, купцами первой гильдии и хозяевами пароходов. Он широко кутил теперь в дорогих ресторанах Невского проспекта с цыганами и кокотками из оперетты, швыряя к их ногам сотенные купюры. Одевался у лучших парижских портных, будто стирая с себя набело все следы своего былого трактирного унижения.

Однажды Прохор приобрёл векселя обедневшего дворянина — князя Николая Рослова. В его закладных значилось большое поместье в Тверской губернии.

И молодой купец Потапов поехал его выкупать.

К 1885 году после отмены крепостного права прежнее блестящее и родовитое дворянство России стремительно беднело, их лучшие усадьбы уходили «с молотка» за бесценок. Когда его роскошный экипаж въехал в покосившиеся ворота усадьбы «Вишнёвое» Прохор хищно прищурился. Огромная чаша фонтана у господского дома почти вся заросла густой травой, с жёлтого фасада каменного особняка с белыми колоннами осыпалась штукатурка, многие окна в первом этаже были наглухо заколочены досками. Новый богач уже по- хозяйски вальяжно шёл по анфиладам парадных комнат — на многих дверях висели сургучные печати судебных приставов. Французская мебель была укрыта серыми простынями, хрустальные люстры сняты, и повсюду несмотря на жаркое лето царил ледяной дух печали и разорения.

Он вошел в большую гостиную. Здесь висело множество старинных портретов дам в пышных платьях с голубыми лентами и господ в парадных мундирах с орденами. И посреди этих картин он не сразу заметил стройную фигуру барышни в простом тёмном платье и в стоптанных туфлях. Прохор тихо кашлянул и она обернулась. И в глазах его тут же потемнело — она сама была похожа на оживший портрет — с русыми волосами, заплетёнными в длинную косу, зелёными глазами под изгибом соболиных бровей и нежными руками с тонкими пальцами.

— Вы пожаловали, чтобы забрать у нас родовое поместье? — оглядев его презрительным взглядом, холодно спросила она. — Папенька уже сказал мне. Я пришла попрощаться и сейчас же уйду.

Прохор постоял, помолчал, потом вынул из кармана своего сюртука пачку векселей и положил их на шаткий диванный столик и уже повернулся идти.

— Постойте! Куда же Вы? — окликнула его барышня.

Так юная бесприданница, княжна Елизавета Николаевна Рослова сделалась супругой «табачного короля» Санкт-Петербурга.

Глава VI

После венчания поселились молодожёны в новом доме Прохора на Мойке. Комнат в нём было множество, но почти все они стояли бесхозные и нетопленные, хотя слуг в этом доме служило почти двадцать душ. В первый год замужества новой купчихе было не всяческих радостей и не до хозяйства. Прежние её подружки по Смольному институту теперь глядели на неё насмешливо-свысока и не спешили звать её к себе в гости. Они шептались между собой - "У бедняжки Лизон, говорят, papan совсем спился и проигрался в пух и прах, вот и "продал" дочь "чумазому" за долги".

Но жизнь молодых ладилась не совсем обычно. В первую после венчания ночь Лизавета, едва сдерживаясь, чтоб не разрыдаться и не закричать от страха перед грубияном мужем, даже не пустила его за порог спальни, сославшись на усталость. Она слыхала, как её подруги тихонько переговаривались после праздничного обеда - "Мужик за столом на всех гостей так и зыркал! Небось каждый наш кусочек посчитал, фи!" Лизавета впервые в жизни ощутила, будто от стыда вся горит заживо.

Прохор, почуяв недоброе, как сильный пёс-волкодав, ушёл от молодой супруги с молчаливой яростью в глазах, но однако тронуть её против воли не посмел.

Всю ночь Лизавета не сомкнула глаз, просидев на краешке вольтеровского кресла, как на иголках - мужнин дом она ещё боялась считать своим. В родительском доме она привыкла к щедрости и расточительству - отец Лизаветы обожал гостей и широкие застолья, всей душой ненавидя "подсчёт копеек", предпочитая лучше голодать, чем заняться "презренной торговлей и экономией". "Бог дал - Бог взял" - любил повторять князь Рослов.

С Прохором всё сложилось по иному. Ни на другой, ни в последующие дни он почти не говорил с женой - они и до свадьбы не смогли связать привычную Лизавете светскую беседу, да и жених её всё больше молчал.

После он объявил, что вскорости ненадолго уедет из города "по своим торговым делам", а весь дом и прислуга в полном её распоряжении. Лизавета не знала, что и подумать, но отдавать приказы и распоряжаться провизией и уборкой в доме кое как научилась.

Как-то незаметно воротившись из поездки, Прохор опять молчаливо бродил по комнатам своим тяжёлым, медвежьим шагом, но Лизавета от него уже не отстранялась. В ней вдруг сама собой возникла к нему острая жалость.

- Прохор Павлович, вы отобедайте! Повар уже рябчиков испёк и пироги любимые ваши. - тихо произнесла она, робея под суровым взглядом тридцатилетнего мужа.

- А ты что ж со мной не поешь? Что стоишь, как сирота? Чай не чужая, а супружница моя, - грозно глянул он на неё.

- Да, спасибо вам, сыта я, - смущённая его мужицким говором, бормотала Лизавета.

- Сыта! - сердито усмехнулся Прохор, - всё гадаешь, небось, как из дому бежать, да меня дурака облапошить?

- Да Господь с вами! - уже еле сдерживалась от слёз Лизавета. - Ничего мне от вас не надо. В гувернантки вот служить пойду, все долги вам отдам, только чтоб вы меня куском хлеба не попрекали.

Прохор вдруг уставился на неё изумлённым взглядом, и громко расхохотался. Затем резко встал из за стола, подошёл к ней вплотную и, крепко сжав в своих "звериных" объятьях, поцеловал Лизавету в губы. От неожиданности она вся обмякла в его ручищах.

Теперь с каждым утром за кофеем у них царила настоящая семейная идиллия - Лизавета переводила ему с французского статьи из заграничных журналов и деловые письма - сам Прохор читал лишь свежие русские газеты и отчёты своих управляющих.

К вечеру, нарадовавшись жизни, его благоверная, возвратившись домой, начинала холодеть от невольного ужаса.

- Ох, Лизавета, если б не я, сидела б ты сейчас в старых девах, гусей пасла! - мгновенно распалялся Прохор, - гляди, полюбовницу себе возьму, вот тогда узнаешь. Но "полюбовницу" никогда не заводил. - Опять все деньги на ерунду сдержала?

- Довольно! - всякий раз холодно обрывала супруга Лизавета. - считайте свои гроши без меня, лавочник. - и быстрыми шагами уходила в свои покои.

- Нет, погоди, негодная! - он резко вставал и бросался следом за ней. За дверями их спальни грубо, по-хозяйски перехватывая её тонкую талию, сильно прижимал к себе.

- Пусти, негодяй, задушишь! - вырывалась от него Лизавета. А в теле её уже закипало совсем иное чувство.

После долгой и бурной ночи по утрам Прохор выходил из супружеской спальни, лишь смущённо крякая, и пряча довольный, как у кота плотоядный взор. И, крепко поворчав, приказывал оплатить все вчерашние счета портных и модных магазинов.

Такие сцены повторялись у них неизменно.

В лето 1895 года, аккурат после автомобильной выставки в Питере Прохор купил Лизавете новейший "Бенц" за двенадцать тысяч рублей золотом. Его благоверной хотелось самой научиться править автомобиль, как некоторые великосветские дамы, и не отставать от моды её прежнего круга, которого она почти лишилась из-за мужа "лапотника". Таких авто в ту пору было на весь город не больше десятка, от них испуганно шарахались прохожие, извозчики и лошади. Сам Прохор такие "драндулеты" не жаловал, предпочитая старые тяжёлые "выезды", а Лизавета с наслажденьем надевала длинный автомобильный плащ, крепкие кожаные перчатки, завязывала ленты плотной шляпы, садилась за руль подле француза-шофёра, и каждый день поутру они ехали кататься куда-нибудь дальше от города.

Однажды на пыльной дороге у садика возле Куракиной дачи, перепутав педали, Лизавета съехала с пути, едва не раздав толпу гуляющих нянюшек с детьми, и сильно задела их колесом автомобиля, сбив с ног какого-то хилого, белёсого мальчишку.

- Ох, родимый, это ж Митька-сирота, сын Ариши прачки! Что ж на него все беды валятся - мать только померла, так у него чахотка началась, а теперь ещё и раздавили. - громко причитала простонародного вида пожилая женщина.

Лизавета мигом сорвала с лица "очки-консервы", выскочила из автомобиля, и потащила перепачканного в крови мальчишку к себе, положив его прямо на кожаное сиденье, приказав шофёру срочно гнать в лучшую детскую больницу принца Ольденбургского. В приёмном покое обещала доктору любые деньги, чтобы ребёнка сейчас же положили в лучшую палату. Просидев у постели чужого ребёнка всю ночь, наутро измученная Лизавета собралась домой, и велела главному доктору больницы докладывать о его самочувствии ежечасно ей по телефону.

- Вот ведь щенок чумазый, всю обивку кровью вымазал, один ремонт теперь состояние стоит, - сокрушался потом Прохор.

Сироту Митю лечили от глубокой раны на ноге и от чахотки лучшие доктора столицы, и после больницы Лизавета взяла его к себе в дом. Наняли ему домашних учителей получать "благородное" образование, учить музыке и языкам. Сына им с Прохором Бог не дал, родилась одна лишь дочь, а этот восьмилетний мальчишка, лишь годом старше её родной дочери, и наружностью походил на Лизаветину княжескую породу, и стал ей как сын. Прохор страшно ревновал, но Митя рос не по возрасту разумным, послушным и благодарным, будто подобранный "из милости" несчастный уличный котёнок - они с названной матерью друг в друге души не чаяли. Прохор и сам уже боялся признать то, что теперь и он видит Митьку своим наследником - дочери такое дело не передашь. А Настя с названным братом почти не общалась, за семейными трапезами строила ему рожицы и украдкой дразнила его "князьком из канавы", чем доводила обычно спокойную обычно мать до бешенства. Лизавета под видом "слабого здоровья" подолгу жила с Митей то в Швейцарии, то в Крыму, где он поступил в Цюрихский университет на курс естественных наук, и вскоре начал делать большие успехи в учёбе.

А вот Настя росла совсем иной - крепкой здоровьем, с сильным телом, смелой и упрямой - похожей на отца. И с раннего детства поняла - родители её живут несогласно, отец всегда бранит мать, а та лишь покорно его терпит. Все сердечные тайны родительской спальни ей были, понятное дело, недоступны. Жёсткий отец казался ей деспотом, лишённый всяких человеческих эмоций, не способный никого любить и понимать. А мать, погрязшую в "безумной" любви к "пришлому" Митьке она считала предательницей.

На Бестужевских курсах, куда она пошла против воли отца, хорошо успевая на историческом отделении, Настя быстро сошлась с кружком молодых революционеров. Проучившись всего пару лет, "прогрессивная" девица быстро поняла - дома, где ей не рады, всегда смертная скука, а с новыми товарищами настоящая жизнь и всегда есть общие дела, и негоже ей молодой просиживать дома, наблюдая перепалки отца и матери. Лизавета была для неё, как скучная и душная наседка, которая по сотне раз в день учит её "уму разуму", да велит "одеваться теплее", "не читать до утра книг", и "есть больше хлеба с маслом". И тогда решила Настя назло "старикам" зажить своей взрослой жизнью с друзьями на нанятой квартире старушки-вдовы, заходя домой лишь изредка, не раскрывая родителям, где и с кем она живёт, и никого не посвящая в свои дальнейшие планы.

После ухода дочери из дому хрупкая Лизавета, несмотря на все старания докторов, так и не дождавшись от дочери "пристойного поведения", умерла "от сердца" в студёную зиму 1907 года. На её могиле в фамильной усыпальнице высилась фигура беломраморного скорбного ангела. На Смоленском кладбище безутешно рыдали, обнявшись, поседевший Прохор в бобровой шубе и Митя в не по-зимнему распахнутом пальто.

- Матушка, родная моя матушка! - горько рыдал он, - лучше б меня вместо тебя Господь забрал.

Как ни уговаривал его Прохор остаться дома, Митя уехал в Цюрих оканчивать университет, пообещав вскоре вернуться в Россию.

А от Насти в семье уже не было ни слуху, ни духу.

Глава VII

— Вот так я с ними и оказалась! Считай, с того самого дня, — шептала Настя Лёле, сидя в своей комнатке и рассказывая ей о своей жизни, после того, как они обе воротились с «собрания» у студентов.

Давно уже в доме всё затихло и стемнело, летняя ночь стояла тёмно-синяя и густая. Помолившись Богу, оправилась почивать в свою пахнущую разными травами и лампадным маслом спаленку Аглая Степановна. Громко во сне храпела на полатях в кухне старушкина кухарка Лукерья. Свернувшись калачиком на сундуке в прихожей дремал кот Барсик, входная дверь была крепко заперта на громадный железный крюк, а девицы всё никак не могли наговориться друг с другом.

Лёля не переставала удивляться искренности и благородству своей подруги — какая она умница и пригожая собой, а ведь вот ушла из богатого родительского дома мыкаться «по углам» «за идею», а она что видела? У себя в Рязани лишь изредка бедных, больных мужиков в лохмотьях с их жёнами да с малыми детьми на руках, когда они, к большому недовольству Лёлиной матери заходили «спросить дохтура» в их уютный палисадник с цветочными клумбами у дома. А сама Лёля так жаждала и всё никак не решалась, набравшись смелости, даже будто случайно спросить её о том молодом красавце Георгии, что приходил к ним не так давно. Кем же всё таки приходится он Насте? В самом деле её женихом? И любит ли она его? А он её? Да, такую, как Настя можно любить, несмотря ни на что! А вот Лёля до сего дня ещё ни разу не была влюблена. И ухаживал за ней только тощий и прыщавый Шурка-гимназист — всякий раз вставая с Лёлей в пару на катке, он своей влажной от волнения рукой без перчатки даже в сильный мороз, скользя с ней по льду, крепко держал её за тонкую талию, украдкой чуть прикасаясь к румяной Лёлиной щеке, и обдавая её своим тяжёлым, белым на морозе, как дым дыханием. Ей даже вспомнить было неловко о том своём поклоннике.

И Лёля готова была уже на всё что угодно — и любые листовки на завод снести, и пойти под красным знаменем на демонстрацию, и гордо и смело шагать в колонне с рабочими Невской заставы, распевая песню — «Смело, товарищи, в ногу…» — лишь бы стать такой, как Настя. А она уже и «Кровавое воскресенье» в 1905 году повидать успела. «Тогда я проявила слабость. Надо было стоять до конца!» — сухо ответила подруга на все расспросы Лёли.

В то страшное зимнее утро, услыхав из своего дома на Мойке оживление идущих к центру города оживлённых народных масс, к ужасу матери, Настя, едва накинув на себя шубу и шапку, выскочила на улицу и побежала к Троицкому мосту. Там, нацелив дула винтовок на безоружную, пёструю толпу пока ещё радостных людей — рабочих с хоругвями над головами, пришедших поведать доброму «царю-батюшке» о своих нуждах, нарядных дам, детей, студентов — все они шли, смеясь и весело болтая, распевая песни, как на обычное народное гулянье, дорогу им преградили войска. И чтобы не допустить их к Зимнему дворцу, вместо царя, его представителей или министров людей встретили вооружённые штыками гвардейцы. Народ, ещё ничего не понимая, не веря своим глазам, в недоумении отпрянул от них, но каждый пока ещё хотел надеяться на лучшее, на чудо.

Когда прогремели первые залпы солдатских ружей, никто из людей сперва и в это не поверил, лишь позднее раздались первые отчаянные крики ужаса раненных, тех, о страданьях которых никто и никогда не хотел слышать, а позже и другие, как подкошенные упали на стоящих позади них демонстрантов, и на снегу показалась первая алая кровь. Настя видела всё это своими глазами. Никто из бывших там тогда и вообразить себе не мог, что всё будет так. «Как вам не стыдно, солдаты?! Вы же стреляете в свой народ! В своих братьев. Одумайтесь! И вы говорите, что царя в городе нет? Его у нас нигде больше нет!» — возмущённо кричал стоящий рядом с ней солидный господин в пенсне, одетый в дорогую, как у её отца шубу. Грянул новый, страшный залп из винтовок — Настя в ужасе невольно закрыла лицо руками, кто-то подхватил её и увлёк бежать за собой. А тот господин в шубе рухнул на землю, как сноп. Люди в сильной панике бежали от моста кто куда — по Марсову полю, по ближним переулкам, по льду Невы. Как и с кем она добралась тогда домой Настя уже и не помнила.

Разумеется, подруга глядит на Лёлю ещё свысока, говоря о себе как-то нехотя и мало. Ну ничего, и она, если нужно, пойдёт вперёд! Уже на будущий «Первомай» Лёля встанет в первых рядах колонны, как Настя, рядом с другими товарищами и с рабочими невских заводов, и не дрогнув, пойдёт под пули!

Но подруга Лёли, к большому огорчению той, не желала делиться с ней никакими своими сердечными тайнами.

— Мы теперь сами должны изменить мир! — твёрдо сказала ей Настя. — Мы, женщины, больше не хотим быть какими-то безвольными клушами, которые даже в университете учиться не могут. Читай лучше Маркса, у него на всё ответы найдёшь, поняла ты меня, барышня кисейная?

Глава VIII

— В Финляндии не всегда лето! — с досадой бормотал он, когда утром их экипаж подъехал к полузаброшенному зданию бывшей фабрики в Выборге. Несмотря на разгар июля всё в этом месте сейчас казалось мрачным — улицы средневекового, вымощенного булыжником городка были будто задавлены низким, серым небом, уже накрапывал, мешаясь с морским туманом, мелкий, неприятный дождь.