Дела — загадки детектива Василия Всеволожского

Максим уставился на мать — ошарашенно, с обидой, которая была страшнее любой злости. Потом повернулся и пошёл к двери, шатаясь, цепляясь за косяки. В дверях он столкнулся с Ольгой. Та стояла на пороге, прямая, чёрная, как траурная свеча, и смотрела на молодого человека долгим, странным взглядом.

Василий заметил этот взгляд. И замер.

В нём не было ни почтительности, ни привычной служебной отстранённости. В нём было что-то иное — материнское, болезненное, полное одновременно и любви, и вины. Словно Ольга смотрела на собственного сына, которого не имела права называть своим.

— Ольга, — позвал Василий, когда Елена Всеволодовна выбежала за Максимом в коридор. — Останьтесь.

Она вошла, бесшумно закрыла за собой дверь.

— Вы давно в этом доме? — спросил он, указывая на кресло напротив.

— Двадцать пять лет, — ответила Ольга, не садясь. — Я здесь родилась. Моя мать служила ещё Петру Алексеевичу, а бабка моя была при Анастасии — нянькой.

— И вы знаете историю убийства?

— Знаю. — Её глаза потемнели, стали цвета мокрого асфальта. — Анастасию Петровну убили в саду, у окна кабинета. У неё в руках был ключ. Маленький, серебряный, с инициалами. Ключ от шкатулки. Той самой, что пропала теперь.

— От какой шкатулки? — Василий подавил желание вскочить. — Вы знаете эту шкатулку?

— Её сделали сто лет назад для Анастасии. Подарок жениха. В ней хранили письма и… доказательства. Чего — я не знаю. Но старые люди говорят, что в той шкатулке была правда. О ребёнке, о котором никто не говорил вслух. О ребёнке, который родился уже после её смерти. Его украли, спрятали, воспитали в тайне. И он вырос. И у него были дети.

— Ольга, — Василий посмотрел ей прямо в глаза. — Кто вы на самом деле? И почему смотрите на Максима так, словно он — ваш?

Она молчала долго. Так долго, что Василий уже решил: не ответит. Потом медленно, очень медленно, подошла к окну и коснулась стекла пальцем.

— Тот ключ, серебряный, с инициалами, — сказала она не оборачиваясь, — нашли через пятьдесят лет. В стенке этого дома. Замурованный. Там была ниша, выложенная кирпичом. Ключ лежал в ней, как в гробу.

— Чьи инициалы?

Ольга повернулась. И Василий увидел на её лице то, что редко видишь у живых людей: абсолютную, бесповоротную решимость.

— П. Д. Павел Дементьев, — прошептала она. — Тот самый, которого обвинили. Который утонул. Но он не утонул. Он жил. Долго. И его потомки живы до сих пор. Один из них стоит сейчас в этой комнате.

И она посмотрела на него. Не отрываясь. С вызовом.

Василий медленно поднялся.

— Вы? — переспросил он, хотя ответ уже знал.

— Моя прабабка была дочерью Павла Дементьева и Анастасии Хованской. Той самой, которую убили. — Ольга говорила ровно, без пафоса, как о погоде. — Родилась через месяц после смерти матери. Её спрятали родственники отца, вырастили в Петербурге, в бедности. Дали фамилию мужа — Всеволожской. Она вышла замуж за человека из низшего сословия. Родила дочь. Та родила меня. А я родила… — Она запнулась. Впервые за весь разговор её голос дрогнул.

— Кого? — спросил Василий, хотя догадка уже обожгла его, как ударом тока.

— Максима, — сказала Ольга. — Я родила Максима. От покойного Алексея Ивановича Хованского. Елена Всеволодовна не могла иметь детей. Она сделала всё, чтобы я отдала ей сына. Забрала его у меня сразу после родов. А меня оставила прислугой — чтобы я всегда была рядом, но всегда — на своём месте.

Василий сел обратно в кресло. Ноги не держали его.

— А Максим знает? — спросил он.

— Нет, — ответила Ольга. — И никогда не узнает. Потому что, если узнает — убьёт. Её. Или себя. Или меня. А я хочу, чтобы он жил. Даже не зная правды.

— Тогда зачем вы мне рассказали?

Ольга посмотрела на залитое дождём окно. На стекле проступали символы — звезда, древо, молния, узел. Те самые, что сто лет назад нарисовал кто-то, пытаясь предупредить или проклясть.

— Затем, — прошептала она, — что тень на старинном стекле — это я. Или не я. Или мы все. Вы её уже видели, господин детектив. И ещё увидите. Потому что правда, которую я вам сказала, — ещё не вся правда. Есть вторая тайна. Страшнее первой. И она лежит в пропавшей шкатулке.

За окном ударил гром. Сентябрьский, низкий, не ко времени. И в его раскате Василию почудился смех — старческий, злой, торжествующий.

Смех дома, который хранил тайны дольше, чем любой человек способен хранить жизнь.

Глава 5. Первая улика

Наутро дождь кончился. Не так, как это бывает в Петербурге — когда тучи рассеиваются за час и выглядывает бледное, больное солнце, — а медленно, с неохотой, будто небо сжимало мокрые пальцы над усадьбой, боясь выпустить её из своей власти. Василий вышел на крыльцо в пятом часу, когда ещё только начинало сереть, и первым делом оглядел сад.

Ночь сделала своё дело: ветки кустов пригнулись к земле, трава полегла, листья прибило к дорожкам, превратив аллеи в жёлто-бурое месиво. Но не это привлекло его внимание. А то, что под окном кабинета — там, где, по словам Ольги, сто лет назад нашли тело Анастасии Хованской — земля была взрыхлена. Свежая работа. Не вчерашняя и не позавчерашняя, а сегодняшняя: влажные комья глины ещё не успели подсохнуть, края ямки не обвалились, а в нескольких местах виднелись чёткие отпечатки сапог — глубокие, с крупным протектором, каких не носят ни барыни, ни прислуга.

Василий присел на корточки, не касаясь земли руками. Следы вели от окна — туда, к зарослям сирени, а оттуда — к чёрному ходу дома. Значит, копал не чужой. Свой. Кто-то, кто хорошо знал и дом, и сад, и — главное — место старого преступления.

«Или место, где что-то спрятано», — подумал он.

Пальцы нащупали в кармане пальто лупу, но он не стал её доставать. Сначала — осмотр. Потом — детали.

Он опустился на колени — пальто жалко, но что поделаешь, не в первый раз — и начал осторожно разгребать рыхлую землю. Она поддавалась легко, почти ласково, будто кто-то уже проделал эту работу до него и только присыпал сверху тонким слоем. На глубине двух-трёх вершков пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Василий замер, потом — медленно, стараясь не повредить находку — обнажил предмет.

Ключ.

Старый, чугунный, с круглой головкой. Чугун заржавел так, что в некоторых местах отошёл слоями, как старая краска. Но на головке — там, где когда-то была гравировка, — ещё можно было разобрать буквы. Василий поднёс ключ к глазам. Стёртые, но читаемые инициалы:

А.Х.

Анастасия Хованская.

Он повертел ключ в руке, изучая со всех сторон. Обычный дверной ключ — массивный, старинной работы, с бородкой, которая могла подойти разве что к замку прошлого века. На одной стороне бородки — едва заметный скол. На другой — следы пайки, будто ключ когда-то ломали, а потом чинили. Или, наоборот, специально изменяли, чтобы он подходил не к одному, а к двум замкам.

Сзади раздался шорох — сухой, осторожный, как шорох мыши в подполе. Василий не обернулся, только насторожил слух.

— Что вы нашли?

Голос принадлежал Игорю. Садовник стоял в трёх шагах, в руках — секатор. Слишком большой для обрезки — с лезвием в четверть аршина, такой способен перерубить не только ветку, но и человеческую руку. Одет он был в тот же стёганый ватник и картуз, что вчера, но сапоги — другие, грубые кирзовые, ещё с вечера. И на них — свежая глина, тёмная, жирная, точно такая же, как у окна кабинета.

— Ключ, — спокойно ответил Василий, поднимаясь во весь рост. Он не спрятал находку — наоборот, держал её на виду, будто приглашая садовника рассмотреть. — А вы что здесь делали вчера ночью, Игорь? Сад копали?

Садовник дёрнулся — всего на мгновение, но Василий успел заметить, как его правый глаз, который казался меньше левого, задрожал мелкой, нервной дрожью.

— Ничего, — слишком быстро ответил тот. — Спал. В своей каморке. Собаки лаяли — слышал. А больше ничего.

— В сапогах, перепачканных той же землёй, что у этого окна? — Василий кивнул на ноги садовника. — Вы копали здесь, Игорь. Не отпирайтесь. Следы ваши — от кабинета до чёрного хода. Зачем? Что вы искали?

Игорь побелел. Побелел так, что его оспины, обычно тёмные, выступили на лице белыми кратерами, как луна в безоблачную ночь. Секатор выпал из его рук — не стукнулся о землю, а ушёл в неё лезвием по самую рукоятку, застыв под углом, как могильный крест.

— Я не убивал, — выдохнул садовник. Голос его сел до шёпота. — Клянусь богом, не убивал. Я только искал. Мне велели.

— Кто велел? — Василий сделал шаг вперёд. — Говорите. Если скажете правду, я не передам вас полиции. Слово.

— Слово сыщика? — Игорь горько усмехнулся. — Да мне ваше слово — что собаке пятая нога. Но… — он оглянулся на дом, на тёмные окна, в которых уже начали зажигаться огни, — если скажу, меня убьют. Тот, кто велел. Он и так… он и так уже убивал. Раньше.

— Где? Когда?

Но Игорь уже бросился прочь — не в дом, а в сад, ломая кусты сирени, перепрыгивая через клумбы, давя молодые яблоньки. Василий не стал его догонять. Во-первых, он знал: садовник никуда не денется, не тот человек, чтобы бежать без оглядки — слишком привязан к этому месту, к этой земле, где, возможно, зарыто нечто большее, чем старый ключ. Во-вторых, погоня привлекла бы внимание из окон, а внимание в этом доме было опаснее любой улики.

Он снова посмотрел на ключ. Повертел его так и этак. Потом перевёл взгляд на окно кабинета — то самое, где сквозь грязь и время всё так же проступали символы, выцарапанные неизвестной рукой.

Перевёрнутое древо. Три корня, уходящих в разные стороны.

«Древо рода, — подумал Василий. — Три корня — три ветви. Хованские, Морозовы и… и кто-то третий. Тот, кого вычеркнули из истории. Потомки Дементьева и Анастасии. Которые имеют право на наследство, на этот дом, на эту землю. И на то, что лежит в шкатулке».

Он не заметил, как Ольга подошла к нему сзади. Она умела двигаться беззвучно — как тень, как тот самый призрак, о котором говорили в усадьбе.

— Что вы нашли? — спросила она, глядя на ключ.

— Ключ Анастасии Хованской, — ответил Василий, не скрывая. — Тот самый, о котором вы говорили вчера. Серебряный? Вы сказали — серебряный. А этот — чугунный.

Ольга взяла ключ из его рук — пальцы её, худые и жилистые, дрожали. Рассмотрела, повертела, потом вдруг побледнела ещё сильнее, чем давеча Игорь.

— Это не тот ключ, — произнесла она чужим, не своим голосом. — Это — ложный. Отвлекающий. Настоящий — серебряный, с инициалами П.Д. Павел Дементьев. Он должен быть в шкатулке. Вместе с бумагами.

— А этот нашли здесь, под окном, там, где убили Анастасию, — сказал Василий. — Зарытый. Недавно. Кто-то искал его. Или наоборот — прятал.

— Игорь? — спросила Ольга.

— Игорь — исполнитель. — Василий забрал ключ обратно, спрятал во внутренний карман пальто, рядом с записной книжкой и снимками прежних дел. — А кто заказчик — предстоит выяснить. Или вы знаете?

Ольга промолчала. Но в её глазах что-то мелькнуло — страх, отчаяние, а может быть, надежда.

— Берегитесь садовника, — сказала она наконец. — И берегитесь Сергея Ивановича. Он вернулся сегодня ночью. Я слышала его шаги.

— Хованский? — Василий нахмурился. — Зачем?

— Говорит — за своим добром. А на самом деле… на самом деле он ищет ту самую шкатулку. Он уверен, что в ней — завещание, где всё оставлено ему. А Максим — ничего не получит. Потому что Максим — не Морозов. И не Хованский.

— По крови — ваш, — тихо сказал Василий. — А по документам?

— По документам — сын Елены Всеволодовны и Алексея Ивановича. — Ольга усмехнулась — горько, с болью. — Она позаботилась об этом. Купила свидетелей, подкупила чиновников, наняла адвокатов. А меня сделала прислугой. Потому что живой свидетель — опаснее любой бумаги.

В доме зажглись огни. Сначала на кухне — тусклый жёлтый свет керосиновой лампы, потом в гостиной — яркий, от хрустальной люстры с электрическими свечами (усадьба была подключена к городской сети пять лет назад, когда ещё был жив Алексей Иванович). Чьи-то тени задвигались за стёклами. Одна из них — длинная, неестественно прямая, какой не бывает у живого человека, — замерла у окна гостиной, будто смотрела прямо на детектива.

Василий знал: это не галлюцинация. Не игра света. Не плод его утомлённого воображения. Это — начало. Начало того, что закончится либо раскрытием тайны, либо новой смертью.

Он поднялся на крыльцо, отряхнул колени, спрятал руки в карманы пальто. Ключ тяжело лежал во внутреннем кармане — напоминал о себе холодом, тяжестью, почти живым теплом.

— Ольга, — спросил он, не оборачиваясь. — А где сейчас Максим?

— В своей комнате. — Она помолчала, потом добавила, едва слышно: — Сергей Иванович привёз ему письмо. От Лизы. Она требует пять тысяч. Иначе — идёт в суд. Максим плакал. Я слышала сквозь дверь.

— А Елена Всеволодовна?

— В кабинете. Ждёт вас. Говорит, что знает, кто украл шкатулку, но боится сказать. Боится, что вы не поверите.

Василий вздохнул. Потяжелевший воздух усадьбы давил на плечи — не физически, а морально, как груз чужих тайн, который ему предстояло распутать, нить за нитью, узел за узлом.

«Как те три корня на стекле, — подумал он. — Один корень — ложь. Второй — правда. А третий — смерть».

Он вошёл в дом. В кабинете, у камина, действительно ждала Елена Всеволодовна. В руках — письмо в конверте с сургучной печатью. Лицо — белое, как бумага.

— Это пришло сегодня утром, — сказала она, протягивая письмо. — Без подписи. Без обратного адреса. Я нашла его на пороге своей спальни.

Василий взял конверт. Вскрыл. Прочитал. И — впервые за много лет — почувствовал, как холодок пробежал по спине.

На листе бумаги было всего две строки:

«Шкатулка не пропала. Она вернулась туда, где была сто лет назад. Ищите в склепе Хованских. Там, где Анастасия ждёт своего часа».

— Кто это мог написать? — спросила Елена Всеволодовна дрожащим голосом.

Василий не ответил. Он смотрел на подпись — её не было. Но внизу, на полях, кто-то вывел тот же символ, что и на стекле.

Перевёрнутое древо с тремя корнями.

«Три корня, — повторил он про себя. — Три правды. И одна из них — могильная».

За окном ударил колокол — старый, церковный, с колокольни села, что в трёх верстах от усадьбы. Он звонил к заутрене. Но Василию почудилось в его ударах не призыв к молитве, а погребальный звон.

По ком? Пока не знал. Но чувствовал: скоро узнает.

Слишком скоро.

Глава 6. Алиби, которые не складываются

На следующее утро Василий проснулся от того, что кто-то скрёбся в дверь его комнаты. Негромко, настойчиво, как мышь, точащая половицу. Он нащупал под подушкой браунинг — привычка, оставшаяся с сыскных времён, когда приходилось спать впритык к опасности, — и тихо спросил:

— Кто там?

— Ольга, — раздался приглушённый голос. — Барин, вставайте. Елена Всеволодовна велела передать: все соберутся в гостиной к девяти часам. Будет разговор.

— Какой разговор?

— Тот, что вы затеяли, — ответила экономка и удалилась, не добавив ни слова.

Василий взглянул на карманные часы — цепочка серебряная, с гравировкой «За усердие», подарок Шредера после дела Елисеева. Половина восьмого. Он нехотя вылез из-под одеяла, умылся ледяной водой из рукомойника (трубы в усадьбе провели только в кухню и ванную Елены Всеволодовны, до гостей руки не дошли), натянул чистое бельё и тот же сюртук — правда, вычищенный щёткой, которую предусмотрительно оставил на стуле.

В гостиной было натоплено — камин пылал так, что потрескивали поленья, и воздух пах берёзовым дымом и воском. Мебель — тяжёлая, краснодеревная, с инкрустацией — стояла ровными рядами, как солдаты на смотре. Картины на стенах изображали охотничьи сцены: борзые, растерзанные зайцы, всадники в зелёных мундирах. Василий не любил охоту — слишком много смерти для одного полотна.

Елена Всеволодовна уже была там. Стояла у камина, сложив руки на груди, и смотрела на огонь с таким видом, будто он был её последним союзником. На ней было тёмно-зелёное платье с высоким воротником, волосы убраны в тяжёлый пучёк, ни единой седой пряди — крашеная, догадался Василий. Крашеная и тщательно уложенная, чтобы никто не догадался о возрасте. Всё в ней было крашеным: и лицо — тонкий слой румян, и губы — чуть тронуты кармином, и даже руки — унизанные кольцами с бирюзой, которая не шла к её бледной коже.

Максим сидел в кресле у окна, откинувшись на спинку и закрыв глаза. На вид ему было не двадцать три, а все тридцать пять — темные круги под глазами, небритая щетина, галстук повязан кое-как. Он держался похмельным, но трезвым — вчерашний скандал, видимо, сделал своё дело, вытряхнув из него остатки хмеля. Рядом с ним на столике стоял стакан с водой и пузырёк с аспирином.

Ольга замерла у двери, как изваяние — прямая, чёрная, с руками, сложенными на животе. Её прозрачные глаза перебегали с одного лица на другое, но ни на ком не задерживались дольше секунды. Игорь пришёл последним, волоча ноги и избегая смотреть на детектива. Он встал у порога, снял картуз и принялся мять его в руках, выжидая.

— Благодарю, что собрались, — начал Василий, когда все расселись. Он не сел сам — ходил по ковру взад-вперёд, заложив руки за спину. Эта манера, выработанная годами допросов, заставляла подозреваемых нервничать. Когда следователь движется, ему легче ловить взгляды. — Я проверяю алиби. Каждое. Досконально. Потому что в ночь пропажи шкатулки здесь, в этом доме, находились только свои. Чужих не было. Или — почти не было.

— Откуда вы знаете? — спросил Игорь, не поднимая глаз.

— Дорога от станции до усадьбы — единственная. В ту ночь никто не проходил, потому что за день до этого размыло мост через ручей. Ефим, ваш кучер, подтвердил. Он пытался проехать в ночь убийства — не смог. Так что либо вор — свой, либо он умеет летать.

Никто не улыбнулся.

— Начнём с вас, Максим Сергеевич, — Василий остановился напротив молодого человека. — Вы сказали, что в ночь пропажи были в городе у приятелей. Играли в карты до двух часов ночи. Назовите их.

Максим открыл глаза. В них была усталость — глубокая, вековая, какая бывает у стариков, а не у двадцатипятилетних.

— Сергей Львов, — произнёс он, словно выдавливая из себя зуб. — И Дмитрий Белоголовцев. Мы играли в преферанс. Я проиграл. Сильно.

— В карты? — Василий достал блокнот, раскрыл на нужной странице, провёл пальцем по своим вчерашним пометкам. — Интересно. А я был в городе вчера. Наводил справки. Сергей Львов, как мне сказали, уехал в Москву за неделю до пропажи. А Дмитрий Белоголовцев лежал в больнице с воспалением лёгких — и, говорят, совсем плох. Выходит, вы играли с призраками?

Максим побледнел. Побледнел так, что его щетина стала казаться чёрной на белом фоне.

— Я… я ошибся, — выдавил он, отводя взгляд. — Это были другие.

— Другие? — Василий не повышал голоса, наоборот — говорил тише, ласковее, что всегда пугало подследственных больше крика. — Отлично. Назовите их фамилии.

— Не помню.

— Не помните? — Василий закрыл блокнот, сунул в карман. — Вы проиграли крупную сумму — сколько? Три тысячи? Пять? И не помните, кому?

— Я не помню имён! — взорвался Максим, вскакивая с кресла. — Мы встретились в ресторане «Метрополь», пили, потом поехали в гостиницу, там и играли. Я был пьян! Очень пьян! А наутро проснулся в номере один, денег не было, и даже визитной карточки никто не оставил. Какое вам ещё нужно алиби?

— То, которое можно проверить, — спокойно ответил Василий. — Служащие «Метрополя» вас не помнят. Я звонил оттуда вчера. И в гостинице «Московская» вас тоже не видели. Вы были в городе, Максим Сергеевич, или вы лжёте?

Максим опустился обратно в кресло, как подкошенный. Взял стакан с водой, выпил залпом, поставил так, что стекло звякнуло.

— Я был здесь, — сказал он тихо. — В саду. Гулял. Не спалось. Но я не заходил в кабинет! Клянусь! Я только ходил по дорожкам, курил, думал. Письмо от Лизы… вы его видели. Оно меня доконало. Я не мог спать.

— Кто-нибудь вас видел?

Максим поднял голову. Взгляд его упал на Игоря — садовник стоял у двери, низко опустив голову, и его картуз, который он продолжал мять, превратился в бесформенный ком тряпья.

— Игорь видел! — выкрикнул Максим, ткнув в садовника пальцем. — Он тоже был в саду. Я его видел у старой липы. Он что-то делал под деревом — копал, кажется. Я окликнул, но он не ответил. Испугался и ушёл.

— Врёте, — прошипел Игорь, поднимая голову. В его оспенном лице, обычно бесстрастном, проступило что-то звериное. — Я вас не видел. Ни у какой старой липы. И вообще, я работал в дальнем конце сада, у пруда. Откуда мне знать, где вы шатались со своей тоской?

Василий перевёл взгляд на садовника:

— Вы, Игорь, вчера сказали, что спали. Сказали: «Спал, собаки лаяли, больше ничего». А сегодня вы говорите, что работали в дальнем конце сада. Как это понимать?

Игорь набычился, сжал картуз в кулаке.

— Я работал до полуночи. Обрезал яблони, готовил их к зиме. А после спал. Часов до двух меня в саду не было. Следы мои, которыми вы тычете, — от той работы. А не от грабежа.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы были в саду до полуночи?

— Ольга, — неожиданно сказал садовник. — Она выходила на крыльцо. Около часу. Я видел её тень в свете луны. Длинную такую, прямую. Она стояла и смотрела в мою сторону. Я даже рукой помахал — не ответила. Ушла в дом.

Все взгляды обратились к экономке. Ольга стояла неподвижно, как деревянная кукла — ни мускул на лице не дрогнул. Только пальцы, сложенные на животе, сжались в замок — тот самый, который Василий уже заметил при первой встрече.

— Я была в своей комнате, — произнесла она ледяным, почти механическим тоном. — После одиннадцати я не выхожу. Кому-то могло показаться. Тени бывают обманчивы. Особенно при луне.

— Вы врёте! — вмешалась Елена Всеволодовна, не выдержав. Она сделала шаг вперёд, и пламя камина отразилось в её глазах двумя маленькими факелами. — Я сама видела вас ночью. Возле кабинета! Выходила из спальни попить воды и увидела в окно коридора — вы шли к кабинету. Я не обозналась!

Тишина стала плотной, как вода в пруду. Слышно было, как потрескивают поленья и где-то в глубине дома скрипит половица под чьей-то осторожной ногой.

— Зачем вы ходили к кабинету, Ольга? — спросил Василий тихо, почти ласково.

— Я не ходила, — ответила экономка, и голос её был ровен, как струна. — Елена Всеволодовна обозналась. Или намеренно лжёт.

— Как вы смеете! — воскликнула хозяйка, и румянец выступил на её щеках поверх румян — живой, настоящий, от гнева.

— А вы как смеете подозревать меня? — Ольга впервые повысила голос. В нём зазвенело что-то — не истерика, нет, а многолетняя, копившаяся годами обида. — Я служу этому дому двадцать пять лет! Я знаю каждый угол, каждый подпол, каждую половицу, которая скрипит! Моя мать служила здесь, моя бабка родилась в этой усадьбе! А вы, Елена Всеволодовна, — пришлая! Выкупили имение за бесценок, когда Хованские разорились, потому что умеете считать деньги, а не потому, что любите эту землю! Вам ли не знать, что здесь не всё чисто? Что за стенами этого дома — тайны, которые страшнее ваших бриллиантов?

Елена Всеволодовна побелела как мел. Даже губы потеряли цвет.

— Вон из моего дома! — закричала она, указывая на дверь дрожащей рукой. — Сию же минуту! Чтобы духу твоего не было!

— Я уйду, — Ольга выпрямилась ещё больше, расправила плечи, и в этот миг в ней проступило то, что обычно скрывалось под маской прислуги — достоинство, почти царственное. — Я уйду. Но помяните мои слова, Елена Всеволодовна: шкатулка найдётся там, где вы её спрятали. Или тайна Хованских сожжёт этот дом дотла. А может быть, и вас вместе с ним.

Она развернулась и вышла. Не быстро, не медленно — с тем особым достоинством, которое даётся только тем, кто потерял всё и ничего не боится.

Дверь хлопнула так, что задребезжали стёкла в люстрах. Картины на стенах качнулись. Где-то наверху, в одной из спален, что-то упало и разбилось — может быть, ваза, а может быть, чья-то надежда.