Дела — загадки детектива Василия Всеволожского

Владимир Кожедеев

Дела — загадки детектива Василия Всеволожского

Часть 1. Тень на старинном стекле

Глава 1. Приглашение из прошлого

Сырой сентябрьский ветер гнал по просёлку пожухлые листья, когда тарантас, нанятый Василием на станции, остановился перед чугунными воротами усадьбы Хованских-Морозовых. Дорога от Петербурга заняла почти шесть часов — сначала поезд до Гатчины, потом тряска в экипаже по разбитой глине, где колёса вязли так, будто сама земля не желала пускать его в эту глушь.

— Приехали, барин, — кучер, мужик с рябым лицом и вечным табачным плевком в бороде, сплюнул наземь. — Только зря вы сюда. Дом-то нехороший. В прошлом году объездчик наш, царство ему небесное, обходил угодья — так к ночи обратно не вернулся. Нашли утром: сидит под дубом, бел как лунь, и лепечет про белые тени у окон. С тех пор и запил.

Василий Всеволожский, частный детектив из Санкт-Петербурга, поправил пальто — дорогого сукна, но уже потёртого на локтях — и вышел. Он привык не верить рассказам. Пять лет сыска отучили его от мистического трепета: за каждой «белой тенью» стояла чья-то корысть, за каждым «нехорошим домом» — хорошо продуманная ложь. И всё же, едва ступив на усыпанную гравием дорожку, он ощутил знакомый холод под ложечкой — тот, что всегда предшествовал настоящему делу.

Ещё на подъезде он заметил: особняк стоял на отшибе, а лес подступал к нему вплотную, будто хотел сомкнуться за спиной и отрезать путь назад. Архитектура — поздний ампир с претензией на столичную роскошь, но лепнина на фронтоне облупилась, а ворота, когда-то позолоченные, теперь походили на больные зубы: чёрные провалы в сквозной ржавчине. Окна — узкие, с мелкой расстекловкой, кое-где затянутые паутиной. На одном из них, в кабинете на первом этаже, тускло блестело что-то странное — не блик, не трещина, а словно бы запотевшее пятно в форме распахнутой ладони. Василий мысленно отметил его, но спрашивать пока не стал.

Внутреннее убранство усадьбы оказалось лучше внешнего: тёмный дуб, портреты предков с тяжёлыми челюстями, запах воска и старых книг. Прислуга — две горничные да немолодой дворецкий Филипп — двигалась бесшумно, но с настороженностью, выдававшей давнюю привычку к скандалам.

В дверях его встретила Елена Всеволодовна Морозова — женщина лет сорока пяти, с цепким взглядом и слишком ровной осанкой для той растерянности, что сквозила в каждом слове. Она была из тех петербургских дам, что умеют держать удар, но сейчас её руки, унизанные кольцами с бирюзой, мелко дрожали.

— Господин Всеволожский? Благодарю, что так быстро. Проходите. Шкатулка пропала три дня назад, полиция… — она поморщилась, поправила высокий воротник платья, словно тот душил её. — Полиция сказала: «кража без взлома, ищите своих». Вот я и ищу. Своих.

Последнее слово она выдохнула с такой горечью, что Василий понял: дело не в драгоценностях. Или не только в них.

— А что в шкатулке, кроме фамильных драгоценностей? — спросил он, проходя в прихожую, где зеркала в резных рамах множили их фигуры до бесконечности.

Елена Всеволодовна запнулась. На секунду — незаметную, если бы не глаз сыщика. В этой паузе уместилось слишком много: колебание, страх, и — что особенно заинтересовало Василия — что-то похожее на стыд.

— Золото, бриллианты. Старая работа. И… несколько бумаг. Материальной ценности не представляют.

— И всё же?

Она поджала губы, и взгляд её ушёл в сторону — туда, где в полумраке коридора маячила чья-то тень. Василий не обернулся, но краем глаза уловил: тень шевельнулась и пропала.

— Семейные. — Голос её стал глуше. — Письма. Старые. Простите, но я не намерена обсуждать их содержание. Это не относится к пропаже. Пройдёмте в кабинет.

Кабинет оказался той самой комнатой с загадочным пятном на окне. Вблизи оно не выглядело ничем особенным — просто отпечаток влаги, может быть, от цветочного горшка, что стоял на подоконнике. А может, и нет. Василий провёл пальцем по стеклу — пятно не стёрлось. Словно с той стороны кто-то прижал ладонь, и стекло запомнило.

— Кто имел доступ? — начал он привычные вопросы, достав записную книжку в сафьяновом переплёте.

Но Елена Всеволодовна не дала ему закончить. В дверь без стука вошёл мужчина — высокий, с седыми бакенбардами и воспалёнными веками. Он был в охотничьей куртке, от него пахло порохом и осенним лесом.

— Я слышал, ты пригласила сыщика, — сказал он, не глядя на Василия. Голос — низкий, с хрипотцой, привыкший приказывать. — Зря, Лена. Зря. У нас свои скелеты, и чужим их трясти не позволено.

— Это Сергей Иванович Хованский, — представила Елена Всеволодовна с ледяной вежливостью. — Мой… деверь. Брат покойного мужа.

— И главный наследник, — усмехнулся Хованский. — Пока шкатулка не нашлась — главный. В ней ведь, Леночка, не только твои побрякушки. Завещание брата там. То самое, что ты объявила утерянным полгода назад. А теперь, гляди-ка, нашлось — и тут же пропало. Удобно, правда?

— Вон отсюда, — тихо сказала Елена Всеволодовна.

— А вот и нет. — Хованский подошёл к столу, тяжело опёрся на резную спинку кресла. — Я имею право знать, что за человек будет копаться в нашем грязном белье.

Он наконец повернулся к Василию. Изучил его лицо — спокойное, с родинкой над левой бровью, с тем особенным петербургским выражением, когда человек видел слишком много, чтобы удивляться. Спросил:

— Где ж таких, как вы, делают? В сыскной полиции, небось, отслужили? Или по объявлению?

Василий не торопился с ответом. Он давно усвоил: мужчины вроде Хованского — с бакенбардами и громким голосом — не выносят тишины. Она заставляет их говорить лишнее.

— Я начинал в Петербурге, — сказал он наконец, убирая книжку. — У пристава Шредера. Семь лет в сыскной. Потом ушёл в частную практику. Если вас интересует моя репутация — справьтесь у господина Суворина, я для него одно дельце вёл.

— Какое?

— Конфиденциальное, — мягко ответил Василий. — Как и это.

На самом деле история была проще и горше. Василий Всеволожский не по своей воле стал сыщиком. Отец его, мелкий почтовый чиновник из Коломны, спился, оставив вдову с тремя детьми. Василий, старший, пошёл в полицию из голода — там давали казённую квартиру и паёк. Он быстро оказался полезен: читать-писать умел, почерк имел каллиграфический, а главное — обладал той редкой способностью видеть детали, которые другие пропускали. Шредер, старый волк с Выборгской стороны, заметил это и стал брать с собой на выезды. А потом — убийство купца Елисеева, запутанное дело, где все улики вели на горничную, а Василий обнаружил след на дверной ручке, принадлежавший племяннику. Тот признался, но перед этим успел шепнуть в сыскном отделении: «Ты, Всеволожский, зря такой умный. Для таких, как ты, в Петербурге — дно канала».

Вскоре Шредера перевели, а Василию предложили «уйти по собственному». Он понял намёк и открыл контору на Литейном — сначала в полуподвале, потом, после громкого дела о подделке векселей, поднялся на второй этаж. К нему ходили купцы, адвокаты, иногда — испуганные жёны чиновников. Он брался за всё, кроме бракоразводных процессов: те напоминали о том, как его собственная жена, Надежда, ушла к инженеру путей сообщения, сказав на прощание: «Ты, Вася, любишь не меня, ты любишь чужие тайны».

Он и вправду любил. Тайны пахли по-разному: нафталином, страхом, чужими духами, иногда — просто пылью. Тайна усадьбы Хованских-Морозовых пахла гарью и старой обидой.

— Довольно, Сергей! — Елена Всеволодовна стукнула кулаком по столу. — Ты уже полгода живёшь здесь, пьёшь моё вино и ешь мой хлеб. Если шкатулка найдётся — получишь свою долю по завещанию. А нет — убирайся в свою Москву, там тебе самое место, среди купцов и проходимцев.

— Проходимцев? — Хованский расхохотался. — Это та, кто держит любовника в горничной, называет меня проходимцем?

— Не смей!

— А что? Думаешь, сыщик не узнает? — Он обернулся к Василию, глаза горели злым торжеством. — Знайте, господин Всеволожский: в этом доме все врут. Жена покойного — врунья. Племянница, что сидит в своей комнате и рисует виды кладбища, — тоже врёт. Даже дворецкий, который кланяется, а сам вас на кухне шапкой померял. Но больше всех врёт тот, кто шкатулку унёс. Потому что он — свой.

Василий молчал. В кармане его пальто лежала телеграмма, присланная Еленой Всеволодовной две недели назад. Он тогда ещё удивился: "Почему она выбрала меня? Сыщиков в Петербурге — дюжина". Теперь он начинал понимать. Ей нужен был не детектив. Ей нужен был свидетель. Или — дублёр. Кто-то, кто подтвердит её версию.

А может, наоборот — кто-то, кто найдёт правду, даже если она сожжёт всё имение дотла.

Василий подошёл к окну, посмотрел на тусклое пятно на стекле. Лес за окном смыкал ряды. Где-то там, в глубине, хрустнула ветка.

— Начнём с утра, — сказал он. — А пока — покажите мне комнаты всех, кто был в доме в ночь пропажи. И ту самую шкатулку — не саму, разумеется, но рисунок, если есть. Или описание.

— Рисунка нет, — ответила Елена Всеволодовна. — Зато есть тот, кто его может сделать. Моя племянница, Варвара. Она… странная девочка. Но рисует точно, как дагерротип.

— Где она?

— В синей гостиной. Только прошу вас… — Женщина запнулась, впервые за весь разговор. — Не пугайтесь. Она не всегда говорит то, что думает. Иногда — то, что видит.

Хованский сзади хмыкнул и, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.

Василий остался стоять у окна. На стекле — странное пятно ладони. В ушах — ссора, ещё не начавшаяся, но уже неизбежная. А впереди — девушка, которая рисует кладбища и говорит то, что видит.

В Петербурге, на Литейном, в его кабинете пахло кофе и воском для пола. Здесь пахло бедой.

Он пошёл в синюю гостиную, чувствуя спиной, как лес за окном делает ещё один шаг вперёд.

Глава 2. Странные символы

Кабинет оказался тесным, заставленным тяжёлой мебелью красного дерева — такие гарнитуры привозили из Петербурга в конце прошлого века, когда в усадьбах ещё не экономили на свечах и каминных поленьях. В воздухе пахло пылью, старым табаком (Хованский курил здесь, не спрашиваясь, Елена Всеволодовна уже махнула рукой) и ещё чем-то — сладковатым, нежилым, словно в комнате заперли букет гвоздик, а потом забыли вынести, и цветы сгнили в вазе, отравив воздух собственным тлением.

— Шкатулка стояла здесь, — Елена указала на пустое место на секретере, на потёртом сукне, где квадратным пятном темнел отпечаток дна. — На ночь я её запирала. С утра — нет. Ключ был при мне, в спальне, под подушкой. Я одна знала.

Она лгала. Василий понял это по тому, как быстро она говорила — слишком гладко, словно репетировала перед зеркалом. Опытный лжец всегда делает паузы, взвешивает слова. Неопытный — торопится, боится, что его перебьют, и потому сыплет подробностями, словно горохом.

— Вы одна? — переспросил он, опускаясь на корточки перед секретером. Пол был паркетный, штучный, с геометрическим рисунком «дворянский ромб». Замок секретера — врезной, английской работы, с секретной защёлкой. На нём не было ни царапин. На внутреннем ящике, куда, по словам хозяйки, она прятала ключ «иногда, когда кажется, что за мной следят», — тоже. Следов отмычки не осталось. Следов плоскогубцев — тоже. Значит, либо вор знал код защёлки (что маловероятно: такие замки ставили на заказ, и мастер был один, умер пять лет назад в Царском Селе от чахотки), либо ключ всё-таки украли, пока хозяйка спала, а потом вернули на место.

— Кто знал, где ключ? — повторил он, поднимаясь.

Елена Всеволодовна помедлила. В этом молчании уместилось больше, чем в любом признании.

— Я. И… — она сглотнула. — Ольга, экономка. Она ведёт хозяйство, стирает бельё, убирает в кабинете иногда, когда я прошу. И… сын, Максим. Но Максим не стал бы воровать у матери. Он не такой.

— Вы сказали «не такой». — Василий стряхнул пылинку с колена, задержал взгляд на хозяйкиных руках — дорогой перстень с сапфиром сидел криво, словно она крутила его нервно, когда волновалась. — А какой он?

Вместо ответа Елена Всеволодовна отвернулась к окну. Спина её, прямая, корсетная, вдруг стала хрупкой, почти девичьей. В отражении стекла Василий увидел, как она закусила губу — эту ужимку он хорошо знал: так женщины скрывают слёзы, когда позор перевешивает боль.

— Максим — мой единственный сын, — произнесла она глухо. — От первого брака, с Хованским. Покойным. Ему двадцать три. Учился в Петербурге, на юридическом. Не кончил. Связался с… дурной компанией. Картёжники, знаете? И одна девица из Лиговки, которая обещала ему золотые горы, а сама вытащила из него всё до копейки. — Она резко обернулась, и голос её зазвенел: — Но он не вор! Он шалопай, транжира, но не подлец. Это я вам как мать говорю.

Матери говорят так всегда, подумал Василий. И всегда ошибаются, когда речь идёт о сыновьях.

Он не стал спорить. Вместо этого подошёл к окну — к тому самому, где тускло блестело странное пятно. Теперь, при дневном свете (неуверенном, больном свете петербургского сентября, который пробивался сквозь мелкую расстекловку жёлтыми ломтями), пятно оказалось не пятном вовсе. А чем-то иным, что заставило даже бывалого сыщика замереть.

На нижней створке окна, на высоте примерно трёх вершков от подоконника, кто-то выцарапал знаки. Не буквы, не вензеля. Мелкие, почти ювелирной работы, тонкие линии — словно их делали не ножом, а иглой или костяной спицей, дюйм за дюймом, с ожесточённым терпением. Но самое странное: царапины были не снаружи, где их мог оставить случайный прохожий или забредший из леса бродяга, а изнутри кабинета. Кто-то стоял здесь, в этой комнате, и методично выводил на стекле символы.

Один напоминал перевёрнутую звезду — те, что рисовали в гроссбухах масонов, о которых Василий читал в нелегальных брошюрках, продававшихся на Апраксином дворе. Другой — стилизованное древо с тремя корнями, уходящими в разные стороны. Третий — круг, пересечённый двумя зигзагами, похожий на молнию в миниатюре. И четвёртый, самый крошечный, почти стёршийся от времени или влаги: тройной узел без начала и конца.

— Это вы сделали? — спросил он, резко повернувшись к Елене Всеволодовне.

— Что? — Она подошла ближе, и в тот миг, когда её взгляд упал на стекло, лицо её сделалось белым, как кожаные корешки на полках кабинета. — Нет. Я… я никогда этого не видела. Что это?

Василий не ответил. Он опустился на одно колено, достал из кармана лупу — карманную, в никелированной оправе, подарок Шредера перед самой отставкой. Рассмотрел царапины. Глубина — равномерная, нажим — уверенный, без дрожи. Правша. Рост — чуть выше среднего: линии выведены на уровне груди, если наклоняться вперёд. Почерк — нервный, но твёрдый. Не новичок. И не глупец: царапал стекло не для красоты, а для чего-то иного, возможно, страшного.

— Следы преступника, — сказал он, пряча лупу. — Или призрака. — Усмехнулся, потому что в усадьбах всегда так: либо вор, либо покойник. — Только призраки обычно не царапают стёкла. Им, знаете ли, это ни к чему. А вот человеку — очень даже.

— Кому? — Голос хозяйки сел до шёпота.

— Тому, кто был в этом кабинете после вас. Или до вас. — Василий выпрямился, потёр переносицу — привычка, оставшаяся от бессонных ночей на Литейном. — Кто имел доступ в кабинет? Всех перечислите, не стесняясь, включая прислугу и случайных гостей.

В дверях, прежде чем Елена Всеволодовна успела открыть рот, возникла фигура — сухая, чёрная, бесшумная, как рыба в мутной воде. Она появилась так внезапно и так неслышно, что даже Василий, привыкший к любым неожиданностям, внутренне вздрогнул. Женщина в тёмном платье, с седыми волосами, затянутыми в жёсткий пучёк. Лет пятидесяти пяти, с глубокими морщинами, проложенными не годами, а чем-то другим — заботой, горем, а может, и вовсе неотмщённой обидой. И глаза — очень светлые, почти прозрачные, как у кошки, которая смотрит сквозь вас, будто вас и нет.

— Ольга, — представилась женщина. Голос — сухой, без интонаций, словно она перебирала сушёные грибы. — Я домоправительница. Вы по поводу пропажи?

— Да. — Василий внимательно вгляделся в её лицо. Ни одного лишнего движения. Ни одного намёка на волнение. Слишком спокойна, подумал он. Либо не виновата, либо — великая актриса. — Где вы были три дня назад, после полуночи?

— В своей комнате, — ответила Ольга без запинки, даже не моргнув. — Спала.

— Кто-нибудь может подтвердить? Соседи по коридору? Горничная? Лакей, если есть?

— Я одна в этом крыле. — Ольга чуть склонила голову, и в этом движении было что-то старомодное, почтительное и одновременно — отстранённое. — Западное крыло нежилое, там хранят старую мебель и книги. Я живу в комнате над кладовой. Дверь закрываю на засов. Слышать ничего не могла. И никто ко мне не приходил.

Василий заметил: она не отвела взгляда. Смотрела прямо, с тем особым спокойствием, которое бывает или у святых, или у убийц, уже продумавших своё алиби до мелочей. Но руки её — худые, с набухшими венами, с жёлтыми мозолями на пальцах, выдававшими многолетнюю работу с утюгом и щёткой — сжались в замок. Сжались и замерли, будто в молитве.

— Благодарю, — сказал Василий. — Я, возможно, загляну к вам позже. Посмотрю вашу комнату. Не возражаете?

— Воля ваша, — ответила Ольга. — Только там не на что смотреть. Кровать, образ, сундук. Я человек небогатый.

Она поклонилась и вышла так же бесшумно, как вошла, — скользнула в коридор, и через секунду её шагов уже не было слышно, словно пол проглотил её целиком.

— Странная женщина, — заметил Василий, когда они с Еленой Всеволодовной остались одни.

— Она давно у нас, — ответила хозяйка, поправляя воротник. — Ещё при свёкре служила. Знает все тайны дома. Может быть, даже слишком много.

— Вы ей доверяете?

Елена Всеволодовна замялась. Взяла со стола подсвечник, поставила обратно. Потом сказала:

— Доверяю. Но не всем сердцем. Ольга из тех, кто никогда не говорит всего, что знает. Это пугает.

— А вы, Елена Всеволодовна, сами, где были в ночь пропажи?

Она обернулась к нему резко, с вызовом.

— Я тоже спала. У себя. В спальне на втором этаже. Дверь была заперта изнутри — у нас, знаете, после смерти мужа… нервы шалят. Я запираюсь на ночь.

— Ключ от вашей спальни?

— У меня одного. Второй — у Ольги, на случай пожара. Ольга никому его не даст.

— А Максим? У него есть ключ?

— Нет. — Голос хозяйки дрогнул, но тут же окреп. — И не было. Максим в городе был, я уже говорила. Проверить можете.

— Проверим, — спокойно сказал Василий, делая пометку в книжке. Карандаш скрипел по бумаге, и в этом скрипе было что-то успокаивающее, деловое, напоминавшее о Петербурге, о кабинете на Литейном, где всё ясно и где каждый факт можно перепроверить. — А где сейчас Максим? Я хотел бы с ним поговорить.

— Вернулся сегодня утром, на рассвете. — В голосе Елены проскользнуло что-то похожее на страх — не тот холодный, рассчитанный ужас, который она демонстрировала гостям, а настоящий, материнский, от которого немеют пальцы. — Он… он не в духе. Предупреждаю. Вчера узнал, что невеста его, Лизавета из Тамбова, прислала письмо с разрывом. Денег требует за молчание. Девица оказалась… нехорошая. Максим запил. А когда он пьёт, лучше к нему не подходить.

— Это вам решать, — сказал Василий. — Но если он украл шкатулку — а я не утверждаю, что украл, — то каждый час промедления работает против него. И против вас.

— Я понимаю. — Елена Всеволодовна вздохнула, и в этом вздохе сдулась вся её многолетняя выдержка, все вечера в одиночестве, все слёзы, выплаканные в подушку, чтобы горничные не слышали. — Пойдёмте. Только… ради бога, не давите на него слишком сильно. Он мой сын. Единственный.

Они вышли из кабинета. Коридор был длинный, с высокими закопчёнными потолками. Портреты предков смотрели с осуждением: Хованские с бакенбардами, Морозовы с бритым подбородками, одна старая княгиня в кружевном чепце, похожая на пересушенную розу. У лестницы на второй этаж Василий заметил дверь, запертую на тяжёлый висячий замок.

— А туда? — спросил он. — Что там?

— Библиотека покойного мужа, — ответила Елена Всеволодовна, даже не обернувшись. — Закрыта с его смерти. Ключ утерян.

— Утерян или спрятан?

— Какая разница? — Она ускорила шаг. — Там мыши и пыль. Сын моего мужа от первого брака — Сергей Иванович, вы его видели — хотел разобрать книги, но я не позволила. Пусть всё остаётся как есть. У каждого свои тайны, господин Всеволожский.

Они поднялись по лестнице. Второй этаж пах иначе — ладаном, старыми коврами и ещё чем-то, напоминавшим больничную аптеку. У одной из дверей, обитой тёмно-синим сукном, Елена Всеволодовна постучала.

— Максим! Открой! К тебе пришли.

Тишина. Потом — глухой удар, словно что-то упало на пол. Потом — шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возник молодой человек.

Он был красив той особой, болезненной красотой, которая у петербургских юношей сменяется либо ранней могилой, либо глубокой философией. Тёмные кудри, бледное лицо с тонкими, почти женскими чертами, глубоко запавшие глаза, окружённые синевой. От него пахло перегаром, дешёвым табаком и ещё чем-то горьким — может быть, полынью, а может быть, отчаянием.

— Мама, — сказал он хрипло. — Я просил не беспокоить.

— Это сыщик, Максим. Он поможет нам найти шкатулку.

— Шкатулку? — Максим усмехнулся, и в этой усмешке было столько желчи, что Василий невольно вспомнил своего отца — того самого, спившегося почтового чиновника, который точно так же усмехался, когда ему предлагали «помочь». — Ах да, шкатулка. С фамильным золотом. С бриллиантами. И с завещанием, которое перекроит всю нашу никчёмную жизнь.

Он перевёл взгляд на Василия. Изучил его лицо — спокойное, с родинкой, с тем особенным выражением, которое бывает у людей, переживших унижение и выживших.

— Заходите, господин сыщик, — сказал Максим, отступая в полумрак комнаты. — Заходите и наслаждайтесь. Вы попали в настоящий театр. Здесь играют все, и каждый — свою роль. А шкатулка — просто реквизит.

Он засмеялся — коротко, зло, и в этом смехе послышалось что-то от того сладковатого запаха, которым был пропитан кабинет внизу.

Василий перешагнул порог. В комнате было темно, шторы задёрнуты, горела одна керосиновая лампа. На столе — недопитая бутылка коньяка «Шустовъ» и развёрнутое письмо на розовой бумаге, похожее на засохшую рану.

Он сел на стул, который Максим подвинул носком сапога, и подумал: «Ещё одна роль. Ещё одна ложь. Вопрос только — чья».

Лес за окном шелестел листвой, и в этом шелесте мерещились шаги.

Глава 3. Первые подозреваемые

Максим Морозов оказался молодым человеком лет двадцати пяти, с нервным лицом и руками, которые постоянно что-то теребили — то пуговицу, то край стола, то собственный ремень. В этой комнате, затянутой пыльным плюшем, с зашторенными окнами, даже воздух казался больным — смесь вчерашнего табака, не выветрившегося коньяка и той особой, липкой тоски, которая поселяется в жилищах людей, переставших верить в собственное завтра.

Василий сел на стул, который Максим подвинул носком сапога, и первым делом оглядел стол. Бутылка коньяка «Шустовъ» — недопитая, но этикетка свежая, значит, куплена в последние дни. Пепельница, полная окурков папирос «Беломор» — дешёвых, не по карману барину. Письмо на розовой бумаге, разорванное пополам, но потом склеенное — видимо, передумал уничтожать. Василий заметил несколько фраз, проступавших сквозь слепленные края: «…ты обещал, Максим, а теперь я жду ребёнка…», «…если не заплатишь три тысячи, напишу твоей матери…», «…я знаю про ту ночь, знаю про шкатулку…»

— Мать зря вас наняла, — бросил Максим вместо приветствия. Он не сел, ходил по комнате, заложив руки за спину. — Полиции хватило бы. У них опыт, связи, методы.

— Полиция ушла с пустыми руками, — заметил Василий, закрывая записную книжку. — Через два дня, подписав акт о «краже без взлома при неясных обстоятельствах». Пристав Зуев — человек старой школы: не любит, когда пропадают вещи в домах, где все друг друга знают. Он сказал вашей матушке дословно: «Ищите своих, барыня. Свои и украли». Так что я — последняя инстанция, Максим Сергеевич. Вы же читали газеты? Двенадцать раскрытых дел за полтора года. Двенадцать.