Последняя дверь Заворотино

— Моя.

— Почему она в виде банта?

— Самостоятельная реакция двери.

Филимон наклонился к Прасковье:

— Перевожу: хотел огородить, а она нарядилась.

Печатьев подошёл к табличке, не касаясь дерева.

— Формулировка активна.

— Она ещё и разговаривает, — сказала Агафья. — Вчера Мирону написала «слышали». Вежливее многих, между прочим.

Печатьев вынул печать с короткой ручкой и приложил её к земле у двери. На траве появился круглый светлый знак. Он продержался несколько секунд, потом аккуратно съехал на кочку.

Печатьев поставил знак снова. Печать вернулась на место, подумала и переползла к старой ветке.

— Земля сопротивляется фиксации, — сказал он.

— Земля не сопротивляется, — сказала Агафья. — Она выбирает, где ей ваш кружок терпеть.

Печатьев стал ставить метки дальше. Одна оказалась на камне. Другая перебралась на ведомственный бант. Третья исчезла и через минуту проступила на ведре у Агафьиного забора.

— Это уже не Пятачок, — заметила Алёна.

— Связанный предмет.

— Ведро связано с Последней дверью?

— В Заворотино всё может быть связано.

— Хорошая фраза, — оживилась Прасковья. — Надо вывесить у магазина. Народ будет понимать, куда попал.

Агафья сняла ведро с колышка. Печать на боку мигнула, съехала вниз и рассыпалась светлой пылью.

— Вот видите, — сказала она. — Даже метка понимает, что ведро хозяйское.

Печатьев пошёл вдоль огорода. Агафья заметила это поздно.

— Эй, туда не надо.

— Необходимо определить границу воздействия.

— Там кабачки.

— Осмотр не повредит.

Печать коснулась колышка у грядки. Знак мигнул, скользнул по верёвке и сел прямо на крупный кабачок. На зелёном боку вспыхнул официальный круг.

Филимон присвистнул.

— Всё. Кабачок поступил на службу.

Громыхало вытянул шею.

— Овощ задержан без сопротивления!

Агафья вошла в грядку.

— Снимайте.

— Печать временная.

— У меня терпение тоже временное.

Печатьев достал маленький нож для снятия знака. Коснулся кабачка. Печать не снялась. Кабачок чуть повернулся, как обиженный поросёнок.

Филимон засиял.

— Он уворачивается. Хороший овощ, с характером.

Агафья наклонилась к кабачку.

— Не вертись. Я сама нервничаю.

Она взяла его обеими руками. Печать побледнела, сползла на лист, потом на землю и там исчезла.

Печатьев закрыл нож.

— Значимый факт. При контакте Агафьи Ладиной фиксация ослабевает.

— При контакте с хозяйкой овощи ведут себя прилично, — поправила Агафья. — Записывайте точнее.

Мирон послушно записал, потом остановился. Слово «хозяйка» для протокола было неудобным, но «связанное лицо» звучало так, будто Агафью можно переставить или ограничить. Он оставил «хозяйка» в скобках и не зачеркнул.

Алёна заметила.

— Уже лучше, — тихо сказала она.

Они отошли к забору, пока Печатьев осматривал дверь с безопасного расстояния.

— Ты понимаешь, чем это кончится? — спросила Алёна.

— Расширенной процедурой.

— Мирон.

Он вздохнул.

— Если ведомство решит, что Заворотино обладает собственной волей, деревню могут признать непредсказуемой территорией. Тогда поставят внешнее управление. Проходы ограничат. Хранителей отстранят.

— Бабушку и Архипа отстранят от их же дома?

— Формально — от портала.

— Заворотино не аппарат. Его нельзя выключить, убрать в шкаф и выдать квитанцию.

— Я знаю.

— Знать мало.

Он посмотрел на неё. Алёна сердилась не на него одного, но ему досталась ближайшая часть этой злости.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Для начала не называй деревню объектом.

С таких слов начиналась беда. Или спасение. Объект можно закрыть. Деревню приходится слушать.

Печатьев вернулся к ним. На его чемодане красовалась собственная печать, хотя он явно туда её не ставил.

— Осмотр подтверждает аномальное сопротивление фиксации. Перьев, подготовьте сообщение. Предварительная формулировка: объект Заворотино требует расширенной процедуры.

Алёна сразу сказала:

— Деревня.

Печатьев повернулся.

— Что?

— Не объект. Деревня.

— В документах используется термин «объект наблюдения».

— А вы попробуйте написать «деревня». Бумага выдержит.

Печатьев посмотрел на Мирона.

Старый страх поднялся быстро. Мирон почти услышал внутренний голос: не спорить, не выходить за рамки, не ухудшать служебное положение. Потом он увидел Агафью. Она стояла в грядке и стирала с кабачка остатки светлой пыли подолом фартука. Делала это так серьёзно, будто спасала не овощ, а право дома оставаться домом.

— В текущей ситуации термин «деревня» точнее, — сказал Мирон. — Реакция идёт не от отдельного предмета, а от местных связей. Объектная формулировка искажает результат.

Алёна выдохнула. Печатьев помолчал, потом закрыл папку.

— Принято к сведению. Но полномочий первичного осмотра недостаточно. Решение должен принимать расширенный состав.

— Какой ещё состав? — спросила Агафья.

Печатьев достал из чемодана большую плоскую печать. Он не стал ставить её на землю. Просто поднял над Пятачком. В воздухе раскрылась светлая надпись:

«Межмировые слушания о будущем Заворотино назначаются. К участию приглашаются представители всех заинтересованных миров».

На улице стало тихо. Даже Филимон не сразу нашёл шутку.

Потом Громыхало взлетел на забор.

— Караул усилить! Заинтересованные миры звучат как толпа без очереди!

Филимон ожил.

— Точно. Сейчас понаедут: одни представлять, другие интересоваться, третьи сразу просить обед.

Агафья поставила чайник на перевёрнутое ведро. Надпись «Выбор начался» на его боку потемнела.

— Значит, так, — сказала она. — Если все миры соберутся решать судьбу моей деревни, пусть сначала узнают, где у нас тропинка, где огород и почему куры не любят громких начальников.

— Слушания начнутся завтра, — сказал Печатьев.

Мирон опустил глаза на лист. Перо само вывело первую строку будущего протокола: «Деревня Заворотино ожидает гостей». Он не стал исправлять её. Только добавил ниже своей рукой: «Не считать ожидание согласием на присвоение».

Глава 5. Гости без очереди

Алёна поняла, что межмировые слушания начались не завтра, а сразу после того, как Печатьев поднял свою большую печать над Пятачком. Официально гости должны были прибывать по уведомлениям, через согласованные проходы и с регистрацией у клуба. На деле первый домовой появился в Агафьиных сенях ещё до завтрака.

Он был маленький, в жилетке из старого половика, с серьёзными бровями и узлом тапочек под мышкой. Алёна зашла к бабушке узнать, как та себя чувствует после ночной белой дороги, и едва не наступила на гостя.

— Осторожнее, гражданка городская, — сказал домовой. — Тапочная делегация прибыла.

Агафья стояла у печки с чайником из пустого Заворотино и смотрела на домового так, будто он был не чудом, а непрошеной мышью с документами.

— Через дверь вошёл? — спросила она.

— Через щель под порогом. Уважающий себя домовой дверями ходит только в гости, а не на работу.

— А ты по работе?

Домовой выпрямился и положил узел на лавку.

— По будущему деревни. Если Заворотино признают главным домом между мирами, городские домовые требуют филиал, право на ночные шорохи и отдельный пункт о тапочках.

Алёна взяла со стола карандаш.

— Подождите. Сейчас я заведу список.

— Список чего? — спросила Агафья.

— Гостей. Требований. Подарков. Хоть чего-то. Если этого не сделать, к вечеру у нас в сенях поселится комиссия из-под печки.

Домовой поднял палец.

— Не из-под печки. Из-за печки. Это разные ведомства.

Алёна открыла старую тетрадь, которую Мирон оставил у бабушки после прошлой проверки. На первой странице уже красовалась строгая надпись: «Временный журнал прибывших представителей». Мирон, конечно, успел подготовить форму ещё до того, как понял, что форма не выдержит Заворотино.

— Имя? — спросила Алёна.

— Домовой Семён Подполович. Представляю городские подъезды, дачные чуланы и один спорный балкон.

— Цель визита?

— Не дать вашу деревню закрыть, потому что через неё в дома возвращается тепло. И получить официальный доступ к тапочкам.

— Подарок?

Домовой развязал узел. На лавку высыпалась пара детских тапочек с помпонами, один мужской шлёпанец и старый войлочный тапок с вышитой буквой «З».

Агафья прищурилась.

— Это подарок или улика?

— Вклад в общее дело.

— Ладно, — сказала Алёна и записала коротко: «Домовые. Домашний порядок». Так выглядело приличнее, хотя смысла стало меньше.

В этот момент за окном взревел Бурчик. Алёна выглянула во двор и увидела, как над дорогой к клубу сползает серебристая тень. Межпланетный автобус садился прямо между старой яблоней и Филимоновым забором. Водитель, знакомый всем по космической ярмарке, высунулся из окна и махал фуражкой.

— Земная диспетчерская! Запрашиваю место стоянки!

Филимон выскочил из-за забора в одной жилетке.

— Стоянка у нас одна — где Бурчик не сердится.

Бурчик сердился уже заранее. Он выкатился из сарая, остановился напротив автобуса и загудел так, что куры во дворе Агафьи сложились в кучу.

— Не вставай рядом с ним, — сказал Архип, догоняя трактор. — Он транспорт международный.

Бурчик фыркнул выхлопом.

— Да, гладкий, — согласился Архип. — И что? Не всякому же с ржавчиной ходить для красоты.

Автобус аккуратно опустился у клуба. От него пахнуло холодной пылью и чем-то сладким, будто звёзды варили компот в чужой кастрюле. У колодца вода тихо звякнула, и оттуда донёсся короткий русалочий мотив. Алёна успела только записать «космический автобус», как из-за клуба раздался новый хлопок.

На Пятачке раскрылись ворота из зелёных веток. Из них вышли трое леших. Главный поклонился Агафье, потом оглядел грядки.

— Лесная сторона приветствует дом Заворотино.

— Дом приветствует, если вы ничего не посадите в картошку, — ответила Агафья.

Леший положил к её ногам берестяной свёрток.

— Дар. Семена защитной лесополосы. Нужно высадить вокруг Пятачка.

— Зачем? — спросила Алёна, поднимая карандаш.

— Чтобы деревню не сдуло чужими решениями.

— Красиво сказано, — заметил Филимон. — Только если лесополосу посадить вокруг Пятачка, как народ будет ходить смотреть на беду?

— Через калитку из корней, — серьёзно сказал леший.

Алёна записала: «Лешие. Лесополоса. Калитка из корней — проверить». Потом поняла, что тетрадь уже выглядит как сон человека с температурой.

Клубная площадь заполнялась. Печатьев стоял возле крыльца и пытался заставить прибывших проходить по одному. Мирон рядом держал папку и делал вид, что это возможно. Уполномоченный поставил стол, положил на него чистые листы и сказал:

— Регистрация по очереди.

В ответ из-под стола вылез второй домовой и вежливо поставил на лист свою печать в виде пыльного следа.

— Домовые уже прибыли, — сказал он. — Очередь занята с ночи.

Печатьев посмотрел на след. Потом на Мирона.

— Это нарушение процедуры.

— В Заворотино процедура часто приходит позже события, — сказал Мирон.

Алёна услышала это и чуть не улыбнулась. Мирон говорил всё ещё по-служебному, но в его голосе уже появилась заворотинская усталость.

На другой стороне площади открылась сказочная арка. Оттуда вышла Баба-Яга, хотя её избушка ещё со вчерашнего дня стояла за кустами. Значит, Яга решила прибыть официально, чтобы никто не сказал, будто она уже тут и не считается.

За ней шли две спасённые сказки. Одна выглядела как девушка в дорожном плаще, у которой подол был исписан мелкими буквами. Другая несла на плече маленький деревянный мостик и жаловалась, что без моста её сюжет ходит кругами.

— Баба-Яга, вы уже были, — сказала Алёна.

— Это я частным образом была, — ответила Яга. — А сейчас я делегация сказочного консультационного направления. Предлагаю услуги по выбору будущего. Платно, но с душой.

Агафья поставила руки в бока.

— Ты ещё вывеску повесь: «Как выбрать судьбу и не подавиться».

— Хорошая мысль. Беру без оплаты за вдохновение.

— Даже не думай.

Баба-Яга протянула Алёне сложенный договор. Алёна раскрыла, увидела три страницы мелкого сказочного текста и сразу отдала Мирону.

— Это тебе. Ты любишь страдать с бумагами.

Мирон просмотрел первую строку и побледнел.

— Здесь пункт о праве взимать плату за совет, данный во сне.

— Удобно же, — сказала Яга. — Человек проснулся, а уже должен.

Печатьев подошёл ближе.

— Коммерческая деятельность до окончания слушаний запрещена.

— Я не коммерсантка, я традиция, — обиделась Баба-Яга.

— Традиция тоже регистрируется, если оказывает услуги.

Филимон оживился.

— Вот это разговор! Наконец-то ведомство нашло, к чему придраться у Бабы-Яги.

Громыхало тем временем взлетел на крышу крыльца клуба и начал распределять прибывших.

— Домовые — к лавке! Лешие — не прорастать без команды! Космос — не давить яблоню! Сказки — держать концовки при себе!

— А петух у вас должностное лицо? — спросил водитель автобуса.

— Нет, — сказала Алёна. — Он сам так решил.

— Значит, должность устойчивая, — уважительно сказал водитель.

От автобуса вышли космические гости. Они держали коробку с неизвестными семенами, банку с сияющей пылью и схему парковочной площадки. Водитель положил схему на стол перед Печатьевым.

— Делегация малых межпланетных маршрутов выражает благодарность Заворотино за приём Земли в космическое сообщество. Просим выделить постоянную площадку для посадки и зарядки.

Бурчик с другого конца площади гуднул так, что схема подпрыгнула.

— Он против, — перевёл Архип. — Говорит, нечего всяким гладким на его родной грязи ставить опоры.

— Это антигравитационные опоры, — вежливо сказал водитель.

— Бурчику всё равно. У него мировоззрение тракторное.

Алёна записала: «Космос. Парковка. Конфликт с Бурчиком». Рядом домовой Подполович уже дописывал своим огрызком карандаша: «Парковка не должна перекрывать доступ к тапочкам».

Она отняла у него тетрадь.

— Это журнал, а не забор для объявлений.

— Домовые привыкли вносить правки незаметно.

— Вот и не привыкайте.

К полудню Заворотино стало похоже на место, куда по ошибке отправили всех приглашённых сразу. У колодца пахло речной тиной и русалочьим мылом. Возле клуба воздух холодил кожу звёздной пылью. В сарае Архипа появились шесть пар тапочек без хозяев; Бурчик пытался вытолкать их колесом, но тапочки возвращались в ряд. У старой лавочки лешие разложили мох, и Филимон тут же объявил это мягким местом для пенсионных переговоров.

Алёна бегала между столом регистрации, бабушкиным двором и клубом. Её список распухал. Мирон пытался писать официальный протокол, но домовые заменяли слово «представитель» на «сосед», а лешие исправляли «территория» на «живая окраина». Печатьев каждый раз возвращал формулировки обратно. Через десять минут бумага сама покрылась пятнами чернил, будто устала быть полем боя.

— Надо сделать порядок прибытия, — сказала Алёна Мирону.

— Я делаю.

— Нет. Ты пишешь порядок. Это разные вещи.

Мирон поднял глаза. Усталость у него уже стала человеческой, без служебной полировки.

— У тебя есть предложение?

— Есть. Поставить Прасковью на входе.

— Это усилит хаос.

— Зато она узнает всех за три минуты и сама распределит, кому где стоять, чтобы ей было удобно слушать.

Прасковья, услышав своё имя, сразу появилась рядом.

— Я могу. Домовых к лавочке, леших к тени, космос к клубу, сказки подальше от Филимона. Он им финалы перепутает.

— Я человек творческий, — сказал Филимон. — Мне нельзя возле финалов без присмотра.

Алёна вручила Прасковье второй карандаш.

— Только без личных комментариев.

Прасковья посмотрела на неё с жалостью.

— Девочка, тогда это будет не организация, а наказание.

И всё же стало легче. Прасковья быстро рассадила домовых, чтобы они не тащили чужие тапочки. Лешим выдала участок у старой берёзы и запретила пускать корни в дорогу. Космическим гостям показала место у клуба, где Бурчик мог смотреть на них с обидой, но не бодаться. Баба-Яга попыталась поставить стол консультаций, но Агафья вручила ей ведро картошки.

— Пока чистишь, консультируй себя.

— Это эксплуатация сказочного труда.

— Это участие в деревенской жизни.

— А скидка будет?

— Будет. Не выгоню сразу.

Алёна остановилась у крыльца и впервые за утро выдохнула. Бабушка ходила с чайником и следила, чтобы никто не лез в огород. Архип оттаскивал Бурчика от автобуса. Мирон спорил с Печатьевым о слове «деревня». Филимон уже брал с лешего обещание не превращать его скамейку в пень.

Всё было смешно. И всё было не смешно.

Каждый прибывший начинал с благодарности. Домовые говорили, что Заворотино вернуло тепло в пустые квартиры. Лешие помнили, как здесь им не дали стать музейным лесом. Космические гости благодарили за земную душевность. Сказки признавали, что без Агафьи они так и остались бы потерянными. Но уже через несколько фраз благодарность переходила в просьбы, схемы, права и будущие выгоды.

Алёна увидела это ясно, будто ей дали не список, а зеркало. Заворотино снова хотели назвать полезным. Домом, но с филиалом. Чудом, но с парковкой. Деревней, но с платными консультациями. Все любили Заворотино, пока оно могло им пригодиться.

Она пошла к Агафье. Бабушка стояла у калитки, держала чайник и смотрела на Пятачок.

— Бабушка, ты как?

— Как хозяйка, к которой гости пришли раньше приглашения. Руки заняты, а спрашивать поздно.

— Они все говорят, что благодарны.

— Благодарность хорошая вещь. Если после неё человек чашку сам помоет.

— А если после неё требует место для парковки?

Агафья усмехнулась.

— Значит, чашку ему надо дать побольше. Пусть несёт осторожнее и думает.

Алёна хотела улыбнуться, но не вышло.

— Они будут решать за нас.

— Попробуют.

— Ты устала.

Агафья посмотрела на неё строго, но без колючести.

— Устала. Я не печка, чтобы весь день тепло давать без дров.

— Тогда дай мне.

— Что дать?

— Сказать им. Не по-мироновски и не по-печатьевски. По-человечески.

Агафья помолчала. Потом протянула ей тетрадь.

— Держи. Только не кричи. Когда человек кричит, его слушают меньше, чем курицу перед дождём.

Алёна взяла тетрадь и поднялась на крыльцо клуба. Перед крыльцом смешались все: соседи, ведомство и гости из разных миров. Филимон уже выглядел так, будто не выдержит без реплики.

Громыхало расправил крылья.

— Внимание! Гражданка внучка будет говорить!

— Спасибо, генерал. Очень официально.

— Служу беспорядку!

По толпе прошёл смех. Алёна открыла тетрадь, но читать не стала.

— Я сегодня пыталась составить список. Кто приехал, откуда, зачем. Получилось плохо. Почти каждый пишет сначала «спасибо», а потом просит кусочек Заворотино. Домовым нужен филиал. Космосу — стоянка. Сказкам — консультации. Лешим — лесополоса. Я понимаю, почему вы просите. Вам здесь помогали. Вы хотите, чтобы это продолжалось.

Домовой Подполович смущённо поправил жилетку. Водитель автобуса опустил схему парковки. Баба-Яга перестала чистить картошку.

— Только Заворотино не склад помощи, — продолжила Алёна. — И не станция. И не курорт. Здесь живут люди. Здесь ругаются из-за кабачков, чинят калитки, кормят кур, ставят чайник, когда гостю плохо. Если вы приехали решать будущее деревни, начните с того, что это не ваша вещь.

Печатьев хотел что-то сказать, но Мирон тихо положил ладонь на его папку. Не удержал, не приказал. Просто попросил паузу. Печатьев паузу дал.

Филимон почесал затылок.

— Хорошо сказала. Даже мне нечего добавить, а это редкая потеря для культуры.

Алёна выдохнула. Ей показалось, что толпа услышала. Не вся, не сразу, но часть гостей опустила подарки ниже, будто впервые поняла, что с дарами тоже можно давить.

И тут Последняя дверь пошевелилась.

Не открылась. Просто вся деревянная створка медленно повернулась вокруг невидимой оси. Бант на ручке качнулся. Табличка смотрела теперь не на поле, а прямо на площадь перед клубом, где стояли прибывшие миры.

Толпа замолчала.

Дверь остановилась и будто стала слушать. Алёна почувствовала, как тетрадь в руках стала тёплой. На чистой странице проступила фраза: «Кто первым назовёт деревню своей?»

Она подняла глаза. Улыбки вокруг исчезли. Слушания ещё не начались, а Последняя дверь уже ждала ответа.

Глава 6. Картошка государственного значения

Утром Агафья решила сажать картошку.

Не потому, что время было удобное. Удобного времени в Заворотино давно не осталось. В Заворотино любой день мог начаться с петуха-караульного, закончиться космическим автобусом, а между ними непременно приходил чиновник с папкой.

Но картошку всё равно надо было сажать.

Агафья вышла во двор с ведром клубней, тяпкой и таким лицом, что куры сразу уступили дорогу. Громыхало стоял на заборе и следил за дорогой к клубу. Там уже толпились гости. Домовые спорили у лавки о тапочках. Лешие мерили шагами место для своей лесополосы. Космический водитель раскладывал на капоте автобуса схему посадочной площадки. Баба-Яга сидела на перевёрнутом ящике и чистила картошку с видом оскорблённой аристократии.

Возле клуба Печатьев с Мироном ставили столы для завтрашних слушаний. Алёна ходила между делегациями с тетрадью и карандашом. Она уже не пыталась записывать всё подряд. Просто ловила главное и иногда поднимала глаза к небу, будто спрашивала, нельзя ли сегодня поменьше миров.

Агафья поставила ведро у грядки.

— Личный состав готов к аграрной операции, — объявил Громыхало.

— Личный состав пусть клюв закроет и за курятником смотрит, — сказала Агафья. — Операция у меня без петушиного штаба.

— Без штаба любое дело превращается в кормовую панику!

— У меня сорок лет всё превращается в урожай. Иди командуй червяками.

Громыхало обиделся, но полетел к курятнику. Через минуту оттуда донеслось:

— Червяки к построению не явились!

Агафья взялась за тяпку. Земля была мягкая после ночной сырости. Обычная, тёмная, с комочками, корнями и запахом весны. После белой дороги и чайника с надписью эта земля казалась единственной вещью, которую надо было просто рыхлить.

Она сделала первую борозду.

Со стороны клуба сразу донёсся голос:

— Огородные работы в зоне неопределённой реальности!

Агафья даже не обернулась. Голос был Печатьева. Уполномоченный умел произносить любую фразу так, будто она уже стала документом.

— Мирон, — крикнула она через плечо, — переведи ему, что картошка не понимает его языка.

Печатьев подошёл сам. За ним шёл Мирон с папкой и Алёна с тетрадью. Печатьев остановился у межи, будто боялся наступить на неоформленную траву.

— Агафья Ладина, прошу временно прекратить работы.

— Не могу. Картошка без меня не посадится.

— Данный участок находится в пределах возможного влияния Последней двери.

— Так пусть дверь отойдёт. Я тут раньше была.