Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА»

Заряна открыла глаза, мгновенно собравшись.

— Что там?

— Псы. Трое. Метрах в восьмистах. Бежим.

Я схватил её за руку, потащил за собой. Эри бежал рядом, увеличиваясь на ходу — шерсть встала дыбом, когти выросли, глаза вспыхнули красным. Он уже не был котёнком. Он был маленьким, но свирепым зверем.

Мы сорвались с места. Колонна растянулась — кто-то бежал быстрее, кто-то отставал. Я слышал позади хриплое дыхание, всхлипы, мат Еремея. Но не останавливался.

Твари приближались. Слышалось влажное, хлюпающее дыхание. Запах падали и эфирной гнили ударил в нос — сладковатый, тошнотворный, от которого сворачивало желудок.

— В ущелье! — крикнул Еремей, показывая на расселину справа. Узкий проход между скалами, заросший колючим кустарником. Мы свернули. Псы не отставали. Их зелёные тела мелькали между камнями, жёлтые глаза светились голодом.

Я отпустил Заряну, развернулся. Крылья расправились сами — старые, сломанные, но ещё живые. Кости хрустнули, перепонки натянулись до предела. Боль вспыхнула в лопатках, отдалась в позвоночнике.

«Ты не умеешь с ними драться», — сказала Морана.

— Научусь.

Первый пёс прыгнул. Я ушёл вниз, пропустил его над головой. Тень скользнула по лицу, ветер ударил в крылья. Одновременно я ударил правым крылом — костью, не лезвием. Кость скользнула по зелёной шкуре, высекла искры. Тварь взвизгнула, закувыркалась, приземлилась на бок, но быстро встала. На её боку осталась чёрная полоса.

Второй заходил с фланга, пригибаясь к земле. Эхо-зрение подсказало — оранжевое пятно слева, быстрое, пульсирующее. Я развернулся, выпустил искру. Голубоватый разряд ударил в морду, оставил обугленную полосу от носа до уха. Пёс заорал, отшатнулся, из пасти потекла чёрная слизь — едкая, вонючая, она шипела на камнях.

Третий вцепился мне в крыло. Челюсти сжали перепонку там, где она была тоньше всего — между второй и третьей костяными пластинами. Дёрнули. Боль обожгла спину — старая рана от топора Главы открылась, кровь потекла по лопатке, залила куртку.

Я зарычал от злости, заглушая боль. Развернулся, всадил кинжал в глаз твари. Лезвие вошло с хрустом — мягким, противным. Чёрная кровь брызнула на лицо, попала в рот — солёная, горькая, с привкусом гнили. Пёс забился, дёрнул головой, вырвал кусок перепонки, но ослабил хватку. Я выдернул клинок, отпихнул тварь ногой. Она повалилась на бок, задёргала лапами и затихла.

— Бегом! — крикнул я, вытирая лицо.

Заряна ждала у входа в расселину. Эри — уже размером с небольшую собаку — прикрывал отход, рычал на оставшихся псов. Я подхватил Заряну, почти закинул в проход. Эри прыгнул следом, сжался, снова стал котёнком — уставшим, окровавленным, но живым.

Твари не рискнули лезть в узкую щель. Они завыли — тоскливо, злобно — поскребли когтями по камню, оставив глубокие борозды, и ушли. Зелёные силуэты растаяли в утреннем тумане.

— Ты ранен, — сказала Заряна, глядя на моё крыло. Кровь капала с разорванной перепонки, стекала по спине, пропитывала куртку.

— Царапина. Идём.

Мы шли до темноты. Расселина петляла, поднималась в горы, иногда сужалась так, что приходилось пролезать боком. Крылья цеплялись за камни, и каждый раз я вздрагивал от боли. Кровь засохла на спине, стянула кожу, превратилась в корку, которая трескалась при каждом движении.

К вечеру вышли к небольшой пещере. Еремей осмотрел её — сухая, без запаха тварей. Люди попадали на землю, кто-то заплакал от усталости, кто-то просто закрыл глаза. Заряна подошла ко мне, положила ладони на крыло. Пальцы дрожали, но она начала шептать — тихо, прерывисто, сбиваясь на полуслове. Я не понимал слов, но чувствовал смысл — тепло разливалось по ране, затягивало края, успокаивало боль. Не так быстро, как раньше. Не так глубоко. Но достаточно, чтобы кровь остановилась.

— Спасибо, — сказал я.

— Я ещё могу это делать. — Она устало опустила руки. — Не так хорошо, как раньше. Но могу.

Она улыбнулась — устало, уголками губ. В глазах мелькнули золотые искры.

Я сел у входа, сжимая кинжал. Эри свернулся на коленях, замурлыкал. Тёплый бок прижался к животу, вибрация разливалась по телу, выгоняла холод. За спиной затихали голоса. Кто-то молился, кто-то просто молчал. Женщина с ребёнком кормила малыша последним сухарём — размачивала его в воде, давала по кусочку.

Заряна вышла, села рядом. Её белые волосы свисали спутанными прядями, закрывали половину лица.

— Сколько нам ещё идти?

— До ведьмовского круга — неделя, если повезёт. Еремей говорил, что они прячутся в Уральских руинах. Там, где старые бункеры.

— А если нет?

— Тогда дольше.

Она помолчала.

— Я боюсь, что стану обузой. Что ты бросишь меня, когда поймёшь, что я больше не могу лечить. Не могу защищать. Только идти и дышать.

— Не брошу.

— Откуда ты знаешь?

Я поднял руку, показал ей гайку.

— У меня нет лица матери. Нет запаха её блинов. Нет первого шага по канату. Я не помню, как отец держал меня за пояс. Не помню, как кричала мать, когда начался Разрыв. Но есть эта гайка. И есть ты. Этого достаточно.

Заряна не ответила. Только придвинулась ближе, положила голову мне на плечо. Волосы пахли полынью и дымом. Мы сидели в тишине, слушая ветер. Эри мурлыкал, его тепло разливалось по коленям.

Где-то далеко, на юге, мерцали огни. Может быть, костры. Может быть, звёзды.

Я не спал. Смотрел в темноту, держа руку на кинжале. Вдруг на краю слуха — топот копыт. Много копыт. Ритмичный, тяжёлый, как удар кузнечного молота. Копыта били по камням, высекали искры.

Я вскочил. Эри зашипел, шерсть дыбом, глаза загорелись красным. Кот прыгнул на камень, встал в стойку.

— Заряна, тихо.

Она замерла.

Я выглянул из пещеры. Внизу, в долине, двигались огни — факелы. Десятки факелов. Они плыли по дну ущелья, как светлячки в ночи — медленно, неотвратимо. Всадники. Чёрные силуэты на мутировавших лошадях. Животные были крупнее обычных — с горящими глазами, с хитиновыми наростами на ногах.

Но это был не орден. Я не чувствовал амулетов — ни зелёного света, ни запаха озона. Не слышал звона цепей. От них пахло травами — полынью, чабрецом, зверобоем.

«Ведьмы», — шепнула Морана. — «Или то, что от них осталось».

Первый всадник поднял факел, осветил лицо — молодая женщина с русыми волосами, заплетёнными в косу. На плече — узелок с травами. Её лошадь фыркнула, ударила копытом. Она смотрела прямо на меня. Сквозь темноту. Сквозь расстояние. Будто видела меня в эфирном свете вен.

— Эй, вор! — крикнула она. Голос звонкий, молодой, без страха. — Слезай. Мы не тронем. Если ты с Заряной.

Я сжал кинжал. Заряна подошла, встала рядом. Её пальцы легли на моё предплечье — холодные, цепкие.

— Откуда вы знаете моё имя? — спросила она.

Женщина улыбнулась. В свете факела я увидел, что у неё один глаз светится жёлтым — эфирный отклик.

— Твой круг ищет тебя три года. Мы — вестницы. Мать Ольха послала нас. Твоя наставница, Заряна. Она жива. И она ждёт тебя.

Заряна вздрогнула. Я почувствовал, как её пальцы впились в мой рукав.

— Наставница жива?

— Жива. И хочет видеть тебя. Но сначала — твоего вора. Она слышала о нём. О кинжале. О крыльях.

Всадница кивнула в мою сторону.

— Слезай. Нам есть что сказать. И не бойся — мы не орден. Мы не берём память. Мы её храним.

Факелы качнулись. Всадники ждали. Я посмотрел на Заряну. Она кивнула.

— Идём.

Мы шагнули в темноту, навстречу огням. Эри бежал рядом, не отставая. За спиной осталась пещера, где спали наши люди. Впереди — что-то новое, неизвестное, пугающее. Но впервые за три дня Заряна улыбнулась не уголками губ, а по-настоящему. И этого было достаточно.

Глава 2. Тихий лог

Всадницы окружили нас полукольцом, факелы шипели в сыром воздухе. Лошади фыркали, били копытами, их глаза светились в темноте эфирным жёлтым. Я держал руку на кинжале, но не вынимал. Слишком много их. И Заряна стояла рядом, её пальцы сжимали мой рукав.

Молодая женщина с русой косой спешилась. Она была выше меня на полголовы, одета в потрёпанную куртку из грубой кожи, на поясе — несколько кожаных мешочков и связка сушёных трав. Её правый глаз светился жёлтым, как у лошадей, левый был обычным, серым. Глазное яблоко пульсировало в такт сердцу, и каждый раз, когда она моргала, жёлтый свет на секунду гас, потом вспыхивал снова.

— Я Ждана, — сказала она, подходя ближе. — Вестница круга «Тихий лог». Мать Ольха послала нас за тобой, Заряна. Три года искали.

— Мать Ольха жива? — голос Заряны дрожал, но она держалась ровно.

— Жива. Старая, злая, но жива. Она не простила тебе ухода, но обрадовалась, когда услышала, что ты жива.

Заряна опустила голову. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою куртку. Сквозь ткань ощущался холод её ладони — там, где раньше было тепло, осталась пустота.

— А он? — Ждана кивнула в мою сторону. — Вор с крыльями? Тот, кто украл эхо из храма?

— Артём, — представился я. — Механик.

— Механик? — она усмехнулась, и жёлтый глаз вспыхнул ярче. — Мать Ольха сказала, что ты опасен. Что твои вены светятся, как маяк для ордена. Что ты крадёшь память у мёртвых.

— Краду. Но не у живых.

— Пока, — она пожала плечами. — Ладно. Не здесь разговаривать. Орденские псы могли пойти по вашему следу. Едем.

Она свистнула, и одна из лошадей отделилась от строя, подошла ко мне. Животное было крупным, с хитиновыми наростами на ногах, глаза горели жёлтым. Я не умел ездить верхом.

— Не упадёшь, — сказала Ждана, заметив мою заминку. — Эти лошади чувствуют седока. Доверься.

Я вскарабкался на спину животного. Шкура подо мной была горячей, будто у зверя внутри горел огонь. Эри прыгнул следом, устроился у меня на коленях, прижался к груди — он тоже чувствовал жар. Заряне помогла другая ведьма — молчаливая, с седыми прядями в чёрных волосах. Её лицо было белым, как береста, и она не проронила ни слова за всё время.

Тронулись. Лошади шли шагом, факелы освещали каменистую тропу. Ущелье расширилось, скалы расступились, открывая звёздное небо. Где-то в темноте ухал филин, и его крик отражался от камней, множился, превращался в зловещую какофонию.

Ехали около часа. Тропа петляла между камнями, иногда пропадала вовсе, но ведьмы вели лошадей уверенно, будто знали каждый камень, каждую трещину. Воздух стал влажнее, пахло прелой листвой и грибами, а потом добавился ещё один запах — эфирный туман, сладковатый, с нотками озона.

Эри забеспокоился. Он завозился у меня на коленях, чихнул, потом прижал уши и замер, только хвост дёргался. Впереди показался туман. Серый, плотный, он клубился между скалами, закрывая проход. Ни просвета, ни края — только бесконечная стена, переливающаяся влажным серебром. Я напряг эхо-зрение — под туманом ничего не было видно, только серая пустота, будто кто-то вырезал кусок мира.

— Не бойся, — сказала Ждана, обернувшись. — Это наша защита. Эфирный туман. Чужие в нём теряют дорогу, кружат на месте до рассвета. А мы проходим.

Она вынула из мешочка горсть сухой травы, растёрла между ладонями — трава засветилась голубым. Потом бросила её в воздух, и туман расступился, открывая узкий проход. Края его были рваными, будто кто-то разорвал ткань мира. Лошади шагнули внутрь.

Мир изменился мгновенно. Вокруг клубилась серая мгла, но я видел дорогу — камни под копытами светились бледно-голубым. Воздух стал тяжёлым, каждый вдох требовал усилий. Где-то в тумане слышались голоса — далёкие, едва различимые. Они говорили на незнакомом языке, иногда смеялись, иногда плакали.

Эри прижался к моей груди, дрожал мелкой дрожью. Кот не любил эфир. Я чувствовал, как его сердечко колотится у самого моего горла.

— Долго ещё? — спросил я.

— Уже приехали, — ответила Ждана.

Туман рассеялся так же внезапно, как и сомкнулся. Сначала поредел, стал прозрачнее, потом развалился на лохмотья, и мы выехали на поляну.

Деревня пряталась в ложбине между скалами. Несколько десятков домов из чёрного дерева, крытых дранкой. Стены покрывали руны — не те, что в храме, а другие, более грубые, вырезанные прямо в дереве. Между домами висели верёвки с сушёными травами — полынь, зверобой, тысячелистник, что-то ещё с длинными фиолетовыми цветами. В центре — большой шатёр из плотной ткани, расшитой теми же рунами. Ткань была старой, прокопчённой, но руны на ней слабо светились. Вокруг шатра — костры, сушилки для трав, загоны для животных. В загоне стояли козы с длинными, как у змей, шеями и глазами навыкате.

Несколько женщин замерли при нашем появлении. Дети спрятались за юбки, только один мальчик лет пяти остался стоять, глядя на меня круглыми глазами. Он показывал пальцем на мои крылья и что-то шептал матери. Женщина прижала его к себе и унесла в дом.

В воздухе пахло дымом, травами и сладким — мёдом. В пустошах мёд был редкостью, почти роскошью.

— Слезайте, — Ждана спрыгнула с лошади. — Вы в «Тихом логу». Здесь вас не найдут. Ни орден, ни псы, ни имперские ищейки.

Я сполз с лошади, поставил Эри на землю. Кот отряхнулся, чихнул и настороженно огляделся. Шерсть на загривке встала дыбом — он не доверял этому месту.

Из шатра вышла женщина. Старая, высокая, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. Волосы белые, собранные в тугой узел на затылке. В руках — посох из чёрного дерева, на конце которого пульсировал голубой камень. Камень был размером с кулак, и внутри него что-то шевелилось — тень, или дым, или живое существо, запертое в кристалле.

Она смотрела на нас без улыбки, холодно, оценивающе. Взгляд скользнул по Заряне, задержался на её белых волосах, потом переметнулся на меня, на светящиеся вены, на кинжал у пояса.

— Заряна, — сказала она глухим голосом. — Ты вернулась. Через три года. С вором.

— Мать Ольха, — Заряна сделала шаг вперёд и опустилась на колени. — Я…

— Встань, — оборвала её старуха. — Не на коленях. Ты не ученица. Ты та, кто ушла. Кто бросила круг, когда орден сжёг наше убежище. Ты сбежала.

— Я не сбежала. Меня вытащили силой. Я потеряла сознание, а когда очнулась — никого не было. Я искала вас. Три года.

— Искала? — Ольха усмехнулась. — Или пряталась в цирке у вора, лечила его людей?

— Я помогала тем, кто нуждался. Я ждала, что вы дадите знак. Никто не пришёл.

— Мы думали, ты мертва. В том пожаре погибли почти все. Пятнадцать женщин, семеро детей. Только шестеро спаслись. Мы хоронили пустые гробы, потому что тел не осталось. Ты знаешь, что это такое — хоронить пустоту?

Заряна молчала. Её плечи опустились.

— Знаю, — сказала она наконец. — Я тоже хоронила. Костя. Лику. Хмыря. У меня тоже нет их тел. Только плащи, в которых они умерли.

Старуха молчала долго, рассматривая Заряну. Потом перевела взгляд на меня.

— Ты. Встань, где стоишь. Не подходи.

Я замер.

— Твои вены светятся. Я вижу эхо внутри тебя. Чужую память. Ты крадёшь чужие жизни.

— Краду у мёртвых, — сказал я. — У тех, кто уже не чувствует.

— А если мёртвый не хочет отдавать? Что ты чувствуешь, когда забираешь его последнее воспоминание? Его последнюю мысль о семье? О ребёнке, которого он никогда не увидит?

Я не ответил. Потому что она была права — я никогда не спрашивал.

— То-то, — Ольха отвернулась. — Ждана, размести их. Вор — в дальней землянке, под замок. Я не хочу, чтобы он бродил по деревне ночью. Заряна — в доме у Клавы. Завтра поговорим.

Она ушла в шатёр, хлопнув пологом. Ткань колыхнулась, руны на мгновение вспыхнули ярче, потом погасли.

Ждана отвела нас через всю деревню. Ведьмы провожали нас взглядами — любопытными, настороженными, иногда враждебными. Я слышал шёпот: «вор», «крылатый», «эхо-крад». Кто-то сплюнул нам вслед. Эри прижимался к ногам, шипел на чужих.

— Не обращай внимания, — сказала Ждана, заметив, как мои пальцы сжались в кулаки. — Они боятся. Орден вырезал два круга за последний год. А тут появляется мутант с венами, которые светятся в темноте. Неудивительно.

— А ты не боишься?

— Я? — она усмехнулась. — Я видела страшнее. Мой круг сожгли, когда мне было пятнадцать. Я выбиралась через подземный ход, вся в крови. С тех пор я ничего не боюсь. Кроме, может быть, Матери Ольхи, когда она злится.

Она остановилась у маленькой землянки на краю деревни. Дверь из толстых досок, засов снаружи. На двери — руны, грубые, вырезанные ножом, залитые чёрным.

— Твоё жильё на ночь. Не обижайся — так надо. У нас дети. Не хочу, чтобы ты бродил во сне и крал их сны.

— Я не краду сны.

— А я не проверяла. Сиди тихо. Утром приду.

Она ушла. Я толкнул дверь — не заперто. Внутри было темно, пахло землёй и сухой травой. Я шагнул, Эри за мной. Землянка оказалась больше, чем казалось снаружи. Одна комната с низким потолком, в углу — лежанка из досок, накрытая овечьей шкурой. Стол, пара табуретов, на стенах — пучки сушёных трав. В центре стояла миска с водой и кусок хлеба. Хлеб чёрный, с отрубями.

Я сел на табурет, поставил Эри на колени.

— Мы в ловушке, — сказал я коту.

Он мявкнул и потёрся о мою руку.

«Не в ловушке, — возразила Морана. — В убежище. Ты хотел найти ведьм — ты их нашёл. Теперь нужно, чтобы они тебе поверили».

— Они не верят. Особенно эта старая.

«Мать Ольха — хранительница круга. Её дело — подозревать чужаков. Если бы она сразу приняла тебя с распростёртыми объятиями, я бы сама посоветовала бежать».

Я разломил хлеб, половину бросил Эри. Кот жадно съел, потом запил водой из миски. Я поел сам — хлеб был пресным, жёстким, но я не жаловался. За дверью стихли голоса. Деревня засыпала.

Я прилёг на лежанку, закрыл глаза. Шкура пахла овцой и копотью. Не спал — прислушивался. Шаги, скрип дверей, где-то плакал ребёнок. Потом тишина.

Эри уснул у меня под боком, мурлыкал во сне. Его лапки дёргались — снилось что-то. Я встал, подошёл к двери. Выглянул в щель. Никого. Луна светила сквозь туман, заливая деревню бледным серебром.

— Морана, куда мне идти?

«В большой шатёр. Там библиотека — свитки, книги, записи. Ольха хранит всё, что знает об ордене и Империи Теней. Тебе нужно понять, кто твой враг».

— А если меня поймают?

«Тогда скажешь, что искал отхожее место».

Я усмехнулся. Осторожно открыл дверь — петли не скрипнули, смазаны. Выскользнул наружу, прижав дверь за собой. Эри проснулся, посмотрел на меня, но остался на шкуре.