Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА»

Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА»

КНИГА 1 Кинжал пращура

Глава 1. Налёт

Ночь пахла железом и страхом.

Я висел вверх ногами на трапеции, когтями ног вцепившись в перекладину. Кровь тяжелела в голове, пульсировала в висках. Пальцы сжимали старый гаечный ключ — не успел положить после ремонта двигателя. Хитин на суставах скрипел при каждом микродвижении. Тишина. Только храп Костя, всхлипы ребёнка в глубине шатра и моё дыхание.

Трапеция качнулась. Я прокрутил трюк — рывок, переворот. Тело знало его наизусть. Уже оттолкнулся, когда воздух изменился.

Сначала озон. Резкий, электрический — он всегда появляется перед порталом или эфирным разрядом. Следом — горечь горелого масла. И наконец — холодный, металлический дух амулетов Ордена Теней.

Я спрыгнул не глядя. Перекат через плечо — кувырок, в котором не ошибался с пяти лет. Вскочил на одно колено. Ключ выпал из вспотевшей ладони, звякнул о доски, укатился в темноту.

Руки сжались сами. Когти впились в ладони, хитин скрипнул. Сердце колотилось где-то у горла. Опасность была внутри.

Рядом, у сумки с инструментами, спал Эри — рыжий котёнок. Он резко открыл глаза, прижал уши.

Ткань шатра рванули снаружи. С треском, с визгом — будто живую плоть раздирали. Старая, прокопчённая ткань держалась крепко, но ножи орденцев резали её, руки рвали, лезли внутрь.

В разрывы хлынули чёрные плащи. Амулеты на шеях светились гнилостно-зелёным. Этот свет ел глаза, оставлял оранжевые пятна.

Кто-то закричал. Лика. Повар. Я узнал её голос даже сквозь грохот.

— На выход! Бегом!

Мой голос потонул в лязге, топоте, криках. Я швырнул ящик с инструментами в первого орденца — тот разбился о чёрную броню, рассыпался в щепки. Схватил ключ, запустил в лицо врагу. Он отбил предплечьем — даже не поморщился.

Вены на предплечьях вспыхнули голубым. В первый раз в жизни.

МУТАЦИЯ: эфирные вены (ранг 1)

Первый орденец зашёл сбоку — высокий, плечистый, в кожаной броне с металлическими вставками. Я ушёл вниз, подсек колено. Коготь скользнул по броне. Заскрежетал. Нашёл щель.

Хруст. Кость треснула под хитином — сухо, как ломают сырую ветку.

Враг зарычал, рухнул на колено, выронил арбалет. Кровь брызнула из-под брони — тёплая, солёная, липкая. Попала мне на губы. Я вытерся тыльной стороной ладони.

Второй летел сверху — прыгнул с ящика, занося меч. Я откатился, ударил ногой по опоре. Ящик покачнулся, орденец потерял равновесие, упал на третьего. Они сцепились, заорали, покатились по полу.

Я вскочил, ударил второго в лицо. Когти распороли кожу от скулы до подбородка, зацепили глаз. Кровь хлынула из раны. Враг заверещал, закрывая лицо руками.

Удар. Хруст. Ещё удар. Кровь на досках.

Третий упал на колени, закрывая голову. Я ударил ногой в грудь — он отлетел к стене, ударился затылком, затих.

Четвёртый выстрелил из арбалета. Лёжа на полу, с колена. Стрела вжикнула мимо уха, задела плечо. Царапина. Алая струйка закапала на доски.

Я зарычал. Рванул к нему, но он уже перезаряжал.

Пятый, шестой, седьмой. Их слишком много.

Сзади схватили за крыло. Железные пальцы сжали перепонку у основания, выкрутили, дёрнули наружу.

Хруст кости. Слышно даже в шуме боя — сухой, отвратительный треск, от которого сводит зубы. Кость сломалась у сустава, разошлась.

Боль прострелила от лопатки до кончиков пальцев. Острая, горячая, выжигающая. В глазах потемнело. Кровь залила спину, пропитала рубаху, потекла по ноге.

Я вырвался — дёрнулся всем телом, ударил затылком в переносицу. Хрящ треснул. Враг заорал, отпустил. Чужая кровь брызнула на затылок, смешалась с моей.

Крыло висело плетью. Я не чувствовал пальцев правой руки — только боль, пульсирующую, горячую.

*ЗДОРОВЬЕ: 311/400*

Из разрыва шатра шагнул Глава.

Здоровенный мужик, под два метра, в чёрной броне с золотыми вставками. Клеймо перевёрнутой звезды на лбу — выжжено в кожу, рубцы вокруг. Эфирный топор в правой руке — лезвие пульсировало зелёным. Мои вены отозвались болью, забились, будто кто-то тянул нитки изнутри.

Глава посмотрел на меня. Без ненависти. Без злобы. Оценил, как оценивают сломанный механизм.

Потом ударил. Плашмя, широкой стороной топора, в грудь.

Меня отбросило к стене. Затылок о доски — звон в ушах, искры из глаз. Не упал — когти нашли щель, вцепились, повис. Доски скрипнули, выдержали.

Глава сказал:

— Ты умрёшь здесь, вор.

Сухо. Без наслаждения. Как констатирует факт.

Во рту — металлический привкус. В груди — хруст. Ребро? Два? Трудно дышать.

Я сплюнул кровь на доски. Тёмную, вязкую, с пузырьками.

— Пошёл ты.

Глава усмехнулся одними глазами. Замахнулся топором снова — на этот раз лезвием.

И в этот момент пол подо мной провалился.

Люк не выдержал. Ржавая дверца, покрытая щепой и опилками, сложилась пополам. Доски треснули, петли слетели. Я сорвался вниз.

Цеплялся когтями за край. Они скользили по дереву, оставляя глубокие борозды. Доски крошились. Пальцы соскользнули.

Темнота разверзлась подо мной. Пахло сыростью, плесенью, древней пылью.

Эри прыгнул следом. Рыжий комок вцепился в воротник куртки, заверещал, прижался к шее. Тёплый, живой, пульсирует страхом.

Мы падали вместе. Сверху кто-то крикнул:

— Он упал! Ищите!

Голос Главы. Спокойный. Командный.

Падение длилось секунду. Может, две. Но в этой темноте они растянулись в вечность.

Я успел подумать о Заряне — ведьме, которую подобрали месяц назад. О её шёпоте. О глазах с золотыми искрами. Успел подумать о Косте — старом ворчуне, заменившем отца. О гайке в отцовской руке.

Удар спиной о камень. Жёсткий, глухой, с хрустом. Рёбра треснули. Дыхание перехватило.

*ЗДОРОВЬЕ: 142/400 — критическое*

Я лежал, не двигаясь. Камень под спиной был холодным — холод пробирал сквозь рваную куртку, сквозь кровь.

Эри мяукал, лизал щёку. Шершавый тёплый язык. Единственное тепло.

Сверху, сквозь дыру, доносились шаги. Орден топтался, переговаривался. Кто-то крикнул:

— Не спускаться! Ждать!

Шаги затихли. Не спустились.

Я медленно повернул голову. Правое крыло лежало под неестественным углом. Кость торчала из перепонки — белая, страшная, с каплями крови.

Теперь не взлечу. Никогда.

Эри заскулил. Потом темнота смылась по краям сознания — медленно, неумолимо. Я провалился.

Но перед глазами ещё всплыли руны на стенах храма. Серебряные. Пульсирующие. И алтарь из чёрного камня.

А на алтаре — кинжал.

Глава 2. Храм под шатром

Тьма не была пустой. Она давила, обволакивала, просачивалась сквозь веки.

Я лежал на чём-то твёрдом и холодном. Камень. Шершавый, с острыми краями, впивавшимися в спину сквозь рваную куртку. Влажность оседала на хитиновых пластинах предплечий, смешиваясь с запёкшейся кровью. Где-то капала вода — глухой, мерный звук, как удары сердца замедленного зверя.

Я попытался вдохнуть глубже — и закашлял. Воздух был густым, тяжёлым, пропитанным пылью и ржавчиной. Пахло так, словно здесь никто не ступал десятилетиями. Или веками. Под языком — привкус старого металла и горечи. Я сплюнул. В слюне была кровь.

Правое крыло отзывалось тупой пульсацией при каждом движении. Сломано, но не отвалилось. Левое, кажется, цело, хотя перепонка порвана в двух местах. Руки слушались. Ноги тоже, хотя левая ступня затекла, и в пальцах кололо.

*ЗДОРОВЬЕ: 142/400*

Я сел, опираясь на стену. Камни под пальцами были гладкими, но покрытыми странными выбоинами — царапинами, линиями, дугами. Я провёл по ним кончиками пальцев. Нащупал углубления, бороздки. Не просто трещины. Руны.

Они тянулись от пола до потолка, переплетались в причудливые узоры — спирали, треугольники, фигуры, которых я никогда не видел. Некоторые светились слабым голубоватым свечением. Откликались на моё присутствие.

Я коснулся ближайшей. Кожа ощутила холод. А внутри что-то отозвалось глухим резонансом — будто камень был живым. Или будто в нём спала память, которая теперь просыпалась.

«Храм», — понял я. — «Забытый храм».

Отец говорил, что такие места прятали под землёй после Разрыва, чтобы эхо не вырвалось наружу. В них хранили артефакты, которые могли уничтожить мир или спасти.

Я огляделся. Комната оказалась небольшой, с низким сводчатым потолком. Света не было, но глаза привыкли к темноте — мутация давала слабое эфирное зрение. Контуры предметов расплывались, но были различимы. Камни, углы, алтарь в центре.

Глыба тёмного, почти чёрного камня, отполированная до блеска. На ней — кинжал. Длиной с локоть, с прямым клинком из металла, которого я никогда не видел. Не сталь, не эфирит, не кость. Он пульсировал слабым светом — не голубым, как руны, а серебристым, живым, как луна в безоблачную ночь.

Я сделал шаг к алтарю. Кинжал словно потянулся ко мне. Не физически — эфирно. Я чувствовал, как клинок касается моего сознания, гладит, зовёт. Замер. Не мог отвести взгляд от лезвия. Внутри что-то тянуло, звало, шептало на грани слышимого.

Не голос. Ощущение. Словно сам камень говорил со мной.

«Возьми. Возьми, и ты узнаешь. Возьми, и ты станешь сильнее. Возьми, и ты сможешь защитить тех, кого любишь».

Я знал, что это обман. Любая сила требует платы. Но я уже заплатил? Нет, не заплатил — пока нет. Но потеряю. Обязательно потеряю, если коснусь.

Сверху, сквозь каменный потолок, донеслись глухие удары. Орден обыскивал шатёр. Топот сапог, скрежет отодвигаемых ящиков, приглушённые крики. Если орден найдёт этот храм, они заберут кинжал. Используют для своих тёмных ритуалов. Убьют стаю. Убьют Заряну.

Я протянул руку. Пальцы-когти дрожали. Хитин скрипел в суставах. Коснулся лезвия — сначала подушечкой указательного пальца, потом всей ладонью.

Мир взорвался серебром.

Холод побежал по пальцам, запястьям, выше — к локтям, плечам, к позвоночнику. Следом — жар. Контраст перехватил дыхание, глаза заслезились. Вены на руках вспыхнули ярко-голубым. Тени на стенах закружились в бешеном хороводе.

Я перестал быть собой.

Он стоял на холме. Ветер — тёплый, сухой, пахнущий полынью и кровью — трепал длинные волосы. Вокруг — тела. Много тел. Свои? Чужие? Он не знал. В руке — тот самый кинжал. Чёрный, тяжёлый, горячий, будто только что вынутый из горна. Кровь стекала с лезвия, капала на траву.

Враги бежали. Он смотрел им вслед, но не чувствовал радости. Только пустоту. Бездонную, холодную, как космос.

Он попытался вспомнить своё имя. Не смог. Оно исчезло, растворилось, оставив после себя лишь тупую боль в затылке.

Попытался вспомнить, зачем пришёл на этот холм. Не смог. Только смутное знание — он должен был победить. И победил.

Попытался вспомнить лицо женщины, которая ждала его дома. Тёплое пятно, улыбка без черт, голос без тембра. Она была. Он знал. Но не помнил.

Боль одиночества сжала сердце. Он стоял на холме, сжимая кинжал, и ветер выл над пустошью. Он был один. Совсем один.

Видение дрогнуло, распалось на сотню осколков, осыпалось. Всё потемнело.

А потом пришло другое — яркое, тёплое, такое родное, что захотелось плакать.

Деревянный дом. Бревенчатые стены, в щелях — мох. Печь потрескивает. Запах блинов и топлёного масла — густой, кружащий голову. Женщина в белом платке у печи, переворачивает блин длинной деревянной лопаткой. Она обернулась, улыбнулась — лицо расплывалось, как картина под дождём.

Но я знал: мать. Просто знал, всем нутром.

«Сынок, ты у меня самый лучший».

Она протягивает блин на тарелке. Дымящийся, румяный, с маслом. Я хочу взять, тяну руку — и не могу. Пальцы проходят сквозь тарелку, сквозь блин, сквозь её пальцы. Я не здесь. Я в воспоминании. Наблюдатель.

Потом — эфирный взрыв. Стены трескаются, из щелей бьёт фиолетовый свет. Пол проваливается. Женщина кричит беззвучно, открыв рот, выгнув спину. Она толкает ребёнка в подвал — мальчика лет пяти, с испуганными глазами.

Я понимаю: это я. Тот самый мальчик.

Люк закрывается. Темнота. Удар. Крик матери обрывается.

Тишина.

И голос учёного — холодный, с металлическим эхом, которого я никогда не слышал:

«Образец номер восемьдесят девять. Память загружена. Присвоено имя — Артём».

Я дёрнулся, как от удара током. Судорога прошла по телу — от пальцев ног до макушки. Открыл глаза. Мир плыл, распадался на цветные пятна.

Я стоял на коленях перед алтарём. Кинжал выпал из рук, лежал на камне. Вены на предплечьях горели голубым светом — пульсировали в такт сердцу. Раньше они только светились. Теперь жгли изнутри, больно, жарко. Будто кровь закипела.

Эри жалобно мяукал где-то рядом, тыкался носом в колено.

МУТАЦИЯ: эфирные вены (ранг 1)

Я попытался вспомнить лицо матери — то, которое видел в видении. Высокие скулы, тёмные волосы, улыбку. Ничего. Только белое пятно. Пустота, зияющая в черепе, как свежая рана.

Я знал, что у меня была мать. Знал, что она пекла блины. Знал, что она погибла при Разрыве. Но как она выглядела?

Закрыл глаза, напряг память до звона в ушах, до боли в висках. Ничего. Холодная пустота. Вместо лица матери — запах полыни и крови из первого видения. Чужой. Чужая боль. Чужие годы.

Я попытался вдохнуть носом. Пыль, сырость, камень, запах моей собственной крови. Ничего больше. Вдохнул снова — резко, глубоко, шумно, как делал в детстве, когда мать звала к столу. Пустота. Холодная, липкая, как паутина на лице в тёмном подвале.

Попытался представить тот запах. Тёплый, сладкий, с маслом. Закрыл глаза. Кухня, печь, женщина у плиты. Лица нет. Запаха нет. Только знание: «было что-то». Блины. Слово помнил. Но не запах.

ЗАБЫТО: запах маминых блинов

Строка всплыла перед глазами, повисла на несколько секунд, медленно растаяла, оставив горькое послевкусие.

Я сжал кулаки. Когти впились в ладони, проткнули хитин — выступила кровь, потекла между пальцев, закапала на каменный пол. Я не почувствовал боли. Только пустоту. Ледяную, звенящую.

Я забыл. Обменял детство на светящиеся вены.

Эри подошёл, потёрся о колено. Я не пошевелился. Котёнок лизнул мою руку — шершавый язык скользнул по хитину, потом по ранке. Я вздрогнул, но не от боли. От его тепла.

Вены на руках пульсировали всё ещё ярко. Но внутри что-то успокаивалось — не боль, не страх, а сам факт потери. Я только что заплатил за силу. И понял, что это не последняя плата.

Сверху снова донеслись голоса. Глава ордена — спокойный, командный:

— Спускаемся! Взять его живым!

Заскрежетали верёвки, застучали сапоги по камню.

Я поднял кинжал, заткнул за пояс. Подхватил Эри, посадил на плечо. Котёнок вцепился когтями в ткань, замер.

Время вышло.

Я посмотрел на руки. Вены светились. Сила была внутри, но она требовала нового касания, нового шага. Я пока не знал, как её использовать. Знал только, что заплатил за неё.

Я заплатил. И буду пользоваться.

В дальнем конце храма темнел узкий проход — туда, где пахло сыростью и, кажется, свободой. Я шагнул к нему.

Ноги дрожали, крылья волочились по камню, рёбра ныли. Но я шёл. Эри на плече урчал — тихо, успокаивающе.

— Мы выберемся, — сказал я коту. — Или умрём. Но не здесь.

Проход был узким — плечи задевали стены, крылья скребли по камню. Я почти полз, согнувшись, переставляя ноги с трудом, цепляясь когтями за выступы. Эри вцепился в воротник.

Сзади грохотало. Орденцы пробивали пол шире, спускались в храм. Голос Главы:

— Он там! Я вижу следы! Не упустите!

Я прибавил шаг. Вены засветились ярче, освещая путь — голубоватый свет выхватывал из темноты стены, потолок, камни.

Шаги приближались. Я обернулся — в конце коридора мелькнул факел, оранжевый, злой. Выхватил кинжал, зажал в правой руке. Левой придерживал Эри.

«Если догонят — буду биться. У меня нет другого выхода».

Но шаги стали затихать. Орденцы не рискнули лезть в узкий проход — слишком темно, слишком опасно. Кто-то крикнул:

— Ждать! Пусть сам вылезет!

Я не ждал. Я шёл вперёд, туда, где воздух становился свежее, где пахло не пылью и плесенью, а ветром и, кажется, солнцем.

Впереди забрезжил свет. Не голубой, не серебряный — настоящий, дневной, живой. Солнце.

Свобода. В ста шагах.

Я прибавил шаг и шагнул в темноту, оставив позади храм, орден и запах давно забытого детства.

Сзади всё ещё слышались голоса, но они таяли, как утренний туман. Я шёл к свету, чувствуя, как Эри прижимается к шее, как его мурлыканье становится громче.

— Держись, маленький, — прошептал я. — Мы почти вышли.

Свет становился ярче. Ещё несколько шагов — и я увидел небо. Серое, низкое, затянутое тучами. Но живое. Настоящее.

Я вывалился из лаза на камни, упал на колени, тяжело дыша. Эри спрыгнул с плеча, обнюхал землю, чихнул.

Позади — тьма подземелья. Впереди — пустоши, ветер и свобода.

Я не знал, что ждёт меня там. Не знал, что орден уже выслал погоню по моим светящимся венам. Не знал, что Заряна в шатре ждёт меня с травами и тревогой.

Знал только одно: я жив. И я выбрался.

Глава 3. Цена первого взятия

Коридор тянулся бесконечно. Стены давили, потолок нависал, камни под ногами скользили. Я шёл, прижимая Эри к груди. Пятьдесят шагов. Сто. Сто пятьдесят.

Свет впереди мерцал — бледно-серебристый, похожий на свечение рун. Я ускорился. Вместо выхода коридор расширился в зал — поменьше первого, но такой же древний. В центре на каменном постаменте лежал кинжал.

Тот самый. Чёрный, тусклый, безжизненный. Я узнал его по рукояти, обмотанной почерневшей кожей.

Эри зашипел. Котёнок спрыгнул с плеча, попятился к стене, шерсть дыбом.

Из-под постамента выползли твари. Два эфирных скорпиона размером с собаку. Хитин переливался влажным зелёным, жала светились, лапы скрежетали по камню. Глаза горели красным — тусклым, голодным.

Я выхватил кинжал.

Первый бросился сразу. Я ушёл в сторону, пропустил жало над плечом. Коготь чиркнул по хитину — бесполезно. Скорпион развернулся, хлестнул хвостом. Я откатился, боль в рёбрах вспыхнула новой волной.

*ЗДОРОВЬЕ: 118/400*

Второй заходил с фланга. Я выпустил искру — ту самую, что родилась из светящихся вен. Голубоватый разряд ударил в хитин, оставил чёрную полосу. Скорпион взвизгнул, дёрнулся, но не остановился.

— Морана! Как их убить?

«Сочленения, циркач. Там броня слабее».

Я нырнул под удар первого, скользнул по полу, всадил кинжал в стык брюха и хвоста. Лезвие вошло с хрустом. Тварь забилась, из раны потекла чёрная слизь — едкая, вонючая. Я выдернул клинок, перекатился.

Второй налетел сзади. Жало пропороло перепонку левого крыла — боль обожгла спину, я зарычал, но устоял. Развернулся, ударил когтями в голову. Пальцы нащупали глазницу, вонзились внутрь. Скорпион завизжал, повалился на бок. Я добил его ударом кинжала в основание черепа.

Оба затихли.

Я стоял, тяжело дыша, посреди зала. Кровь капала с разодранной перепонки. Руки тряслись. Эри подбежал, лизнул мои пальцы.

— Живы, — выдохнул я.

Кинжал лежал на постаменте. Пульсировал серебристым светом — слабее, чем в первый раз, но всё ещё звал.

«Ты можешь взять его снова, — сказала Морана. — Осознанно. Не просто коснуться, а забрать. Управлять эхо. Но цена будет выше».

— Что я потеряю?

«Не знаю. Что-то важное. Всегда что-то важное».

Я смотрел на клинок. Вспомнил лицо матери — пустое пятно. Вспомнил запах блинов — исчез навсегда. Что ещё можно потерять? Первый шаг по канату? Голос отца? Имя собственной дочери, которой ещё нет?

А если не возьму — орден найдёт меня. Убьёт. Заряна останется одна.

Я шагнул к алтарю. Сжал рукоять.

— Забираю. Осознанно. По своей воле.

Коснулся лезвия второй рукой — там, где хитин тоньше, где кожа почти человеческая. Металл нагрелся под пальцами.

Мир качнулся.

Утро. Солнце только вставало, золотило крыши домов внизу. Я стоял на трапеции — маленький, лет пяти, в руках кусок мела для разметки. Внизу отец улыбался: «Давай, сын. Первый шаг — самый трудный. Не смотри вниз».

Я шагнул. Перекладина качнулась, я зажмурился, вытянул руки в стороны. Отец поймал меня за пояс, засмеялся: «Получилось! Ты — циркач, сын».

Тепло. Запах масла и опилок. Ладонь отца — мозолистая, сильная, пахнет железом.

А потом — пустота.

Всё исчезло. Осталось только сухое знание: «Я умею ходить по канату». Но самого шага — дрожи в коленях, страха, радости, отцовского смеха — нет. Стерто.

Я отдёрнул руки. Кинжал выпал, звякнул о камень. Я стоял на коленях, сжимая голову ладонями. Память ушла. Не просто стёрлась — вырезали, оставив сухую царапину в сознании. Я знал, что когда-то сделал первый шаг по канату, но не помнил, как это было. Цвета, звуки, запахи — всё исчезло.

ЗАБЫТО: первый шаг по канату

Вены на руках вспыхнули ярче прежнего. Пальцы нагрелись. Из кончиков вырвались искры — мелкие, злые, они шипели, лопались, оставляли на камне чёрные точки.

«Поздравляю, циркач, — усмехнулась Морана. — Ты стал опаснее».

Я поднял руку, сосредоточился. Искры собрались в струйку пламени — тонкую, горячую, голубоватую в основании. Я направил её на клочок ветоши, валявшийся у стены. Ткань вспыхнула мгновенно, превратилась в пепел.

МУТАЦИЯ: пирокинез пальцев (ранг 2)

— Теперь я могу жечь.

«Можешь. И платить за это».

Я посмотрел на свои руки. Когти обуглились, но не сгорели. Кожа покраснела, покрылась мелкими волдырями — но ожогов не было, только тепло, расползающееся по венам. Сила текла внутри, требовала выхода, требовала новых краж.

Эри потёрся о ногу, замурлыкал. Я погладил его — когтями, осторожно, чтобы не поцарапать.

— Сколько ещё я потеряю, Морана?

«Столько, сколько потребуется. Ты выбрал путь вора эха. Теперь иди до конца».

Сверху снова послышались голоса. Орден не ушёл — топали, перекрикивались, спускали верёвки. Я поднял кинжал, заткнул за пояс. Взял Эри на плечо. Котёнок вцепился в воротник.

В дальнем конце зала темнел проход — низкий, узкий, уходящий во тьму. Но из него тянуло свежестью, ветром, свободой. Я шагнул туда.

Коридор петлял, сужался, заставлял пригибаться. Крылья скребли по камню, рёбра ныли. Я шёл, считая шаги, чтобы не сойти с ума от темноты. Двести. Триста. Четыреста.

Впереди забрезжил свет. Не серебряный, не голубой — настоящий, дневной, жёлтый. Солнце.

Я вывалился из лаза на камни, упал на колени. Зажмурился от яркости. Эри спрыгнул, зачихал от пыли, отряхнулся.

Позади осталась тьма подземелья. Впереди — серое небо, холодный ветер, пустоши. Свобода.

Я повернулся к пролому. Оттуда всё ещё слышались голоса ордена — далёкие, глухие, не решающиеся лезть следом.

— Мы выбрались.

Эри лизнул мою руку и забрался на плечо.

Я встал, опираясь на кинжал-трость. Правое крыло висело плетью, левое кровоточило в том месте, где жало пропороло перепонку. Рёбра ныли при каждом вдохе. Но я стоял.

Впереди, среди скал, дымил шатёр «Скиф» — накренившийся, пробитый, с рваной тканью парусов. И живой.

У входа стояла Заряна. Смотрела на меня. Ждала.

Я сделал шаг. Потом второй.

«Иди, циркач, — шепнула Морана. — Ты только начал».