Пропасть. Дитя тьмы

Джейкоб почти не обращал на мать внимания. Он выходил из дому рано утром и пропадал где-то до вечера — в лесу, у ручья, на склонах горы. Иезекииль не знал, чем он там занимается, и, честно говоря, боялся узнавать. Иногда он пробовал следить за сыном, но каждый раз терял его из виду — мальчик двигался бесшумно, как тень, и знал лес лучше любого охотника.

Однажды вечером, вернувшись домой, Джейкоб положил на стол дохлую белку. Она была целой, без следов зубов или когтей. Просто мёртвой. Иезекииль посмотрел на белку, потом на сына.

— Зачем? — спросил он.

— Просто, — ответил Джейкоб. — Я хотел посмотреть, как она умрёт.

— Как она умерла?

— Я держал её в руках, — сказал мальчик, и в его голосе прозвучала странная, мечтательная нотка. — Очень крепко. Она пыталась вырваться, а потом перестала. Это было быстро. Но интересно. У неё сердечко билось так сильно, а потом... перестало.

Иезекииль выбросил белку в лес и ничего не сказал. Но в тот вечер он впервые подумал — не о том, что мальчик болен, не о том, что он одержим. О том, что он, возможно, не человек. Что в нём нет того, что делает человека человеком, — нет жалости, нет сострадания, нет даже понимания, что такое боль другого. И это не было следствием дурного воспитания. Этому нельзя было научить. Это было врождённым. Изначальным.

Джейкобу шёл восьмой год. Эстер доживала последние дни. Иезекииль знал это, но не мог ничего изменить. Он только молился. Молился так, как не молился никогда, — до кровавых мозолей на коленях, до хрипоты в горле. Но Господь молчал.

А из леса по ночам доносился смех. Теперь он звучал чаще и громче. Иногда Иезекиилю казалось, что смех этот исходит не из леса, а из комнаты сына. Но когда он подходил к двери, там было тихо. Только тьма. Только холод. И тихий, едва слышный шёпот, словно кто-то молился — или проклинал — на языке, которого нет в человеческих книгах.

Глава 5. Смерть матери

Осень 1881 года подобралась к хутору Валли незаметно, как вор в ночи. Сперва только листья на клёнах у ручья пожелтели, потом пожухли, потом осыпались, оставив ветви голыми и чёрными на фоне серого, низкого неба. Дожди зарядили такие, что земля размокла, и во дворе стояла непролазная грязь. Потом пришли первые заморозки, и лужи покрылись тонким, хрупким ледком, который звенел под ногами, как битое стекло. Иезекииль работал, не разгибая спины, но теперь его работа была иного рода. Он не валил лес, не охотился, не чинил крышу. Он ухаживал за умирающей женой.

Эстер угасала медленно, неумолимо, как свеча, на которую капля за каплей падает вода. Она почти ничего не ела — несколько ложек бульона в день, не больше. Осунулась так, что кожа обтягивала скулы, как пергамент, и сквозь неё просвечивали кости. Глаза ввалились, и в них больше не было ни страха, ни тоски — только бесконечная, бездонная усталость, какая бывает у людей, которые уже перешли черту и ждут, когда тело последует за душой.

Иезекииль не отходил от неё. Он менял бельё, грел воду, давал питьё, читал вслух псалмы, которые она, казалось, уже не слышала. Иногда, очень редко, она открывала глаза и смотрела на него, и в этом взгляде на мгновение вспыхивало что-то живое — не надежда, не любовь, а скорее воспоминание о них. Потом глаза снова закрывались, и она погружалась в тот странный, пограничный сон, из которого, как боялся Иезекииль, однажды уже не выйдет.

Джейкоб за всем этим наблюдал со стороны.

Ему шёл восьмой год, но выглядел он на все одиннадцать. Высокий, худой, с бледным лицом веснушками и светлыми волосами, спускавшимися до плеч, он походил на сошедшего со старинной картины ангела — но ангела, в котором что-то было неправильно. Может быть, слишком прямой, немигающий взгляд. Может быть, слишком спокойная, понимающая улыбка, которая появлялась на его губах в самые неподходящие моменты. Может быть, манера двигаться бесшумно, как тень, и возникать в дверях тогда, когда его меньше всего ждали.

Он редко заходил в комнату матери. Но когда заходил, воздух вокруг него словно сгущался, и Иезекииль физически ощущал холод, исходивший от сына, — тот самый холод, который он впервые почувствовал много лет назад, когда взял новорождённого младенца на руки. Джейкоб останавливался у порога, склонял голову набок и смотрел на мать долгим, оценивающим взглядом, каким смотрят не на живого человека, а на занятный экспонат в кунсткамере.

Однажды, когда Иезекииль вышел на двор за дровами, а вернувшись, застал сына в спальне, он услышал обрывок разговора — вернее, монолога, потому что Эстер не отвечала. Джейкоб сидел на краю кровати и тихо, почти интимно говорил что-то матери на ухо. Иезекииль прислушался.

— Ты уже почти там, — говорил Джейкоб. Голос его был мягким, успокаивающим, как у сиделки, которая утешает больного. — Осталось совсем немного. Я чувствую, как ты уходишь. Это как вода, которая вытекает из треснувшего кувшина — кап, кап, кап... Скоро кувшин опустеет. Ты боишься?

Эстер не отвечала. Её глаза были закрыты, но по щеке скатилась слеза.

— Не бойся, — продолжал Джейкоб. — Там, куда ты идёшь, нет ничего страшного. Только темнота. И холод. И тишина. Такая тишина, какой здесь никогда не бывает. Даже ветра нет. Даже собственного дыхания не слышно. Ты будешь одна. Всегда одна. Но ты привыкнешь. Все привыкают.