Турист

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

— Для начала — перестать доверять всем, кроме меня.

— Кроме вас?

— Да. Я — единственный, у кого нет доступа к вашим секретам. И единственный, кому невыгодно, чтобы вы проиграли.

— Почему?

— Потому что если вы проиграете, я останусь без работы. А мне нравится моя работа.

Дюваль хмыкнул — своим трескучим звуком. Но в этот раз в нём было меньше цинизма и больше чего-то ещё. Может быть, благодарности.

Они просидели в кафе ещё час. Алексей разложил на столе бумаги — схемы, распечатки, карту порта. Дюваль смотрел, как он работает: быстро, сосредоточенно, без лишних движений. Пальцы двигались по карте, как у хирурга, — от точки к точке, выстраивая логистику, которой не было в официальных отчётах.

— Смотрите, — говорил Алексей. — Вот порт Гавр. Вот Марсель. Груз приходит сюда и сюда. Но дальше — он не идёт напрямую в Париж. Это было бы слишком просто. Между портами и столицей есть перевалочные пункты. Склады. Фермы. Гаражи. Кто-то должен их арендовать, кто-то — охранять. Это десятки людей. Ими нужно управлять. Кто-то координирует потоки.

— Призрак.

— Призрак — верхушка. Но под ним есть среднее звено. Люди, которые знают маршруты. Которые нанимают водителей. Которые снимают склады. Если мы не можем добраться до Призрака, давайте доберёмся до них. Найдите слабое звено — и цепь порвётся.

— Как найти?

— Через деньги. Наркотики — это бизнес. Огромные суммы проходят через банки, через подставные фирмы, через офшоры. Но где-то они касаются реального мира. Кто-то покупает недвижимость. Кто-то — машины. Кто-то проигрывает в казино. Найдите человека, который живёт не по средствам, и вы найдёте звено цепи.

Дюваль кивнул. Он уже думал об этом, но слушать чужие мысли было полезно — они либо подтверждали его собственные, либо указывали на то, что он упустил. В этот раз они совпадали.

— Есть один человек, — сказал он. — Мелкий коммерсант из Сен-Дени. У него сеть автомоек — три штуки. Оборот — копеечный. Но при этом он купил дом в Ницце за полтора миллиона евро. И ездит на «Бентли».

— Автомойки — классика. Через них удобно отмывать наличные.

— Я тоже так подумал. Но у нас нет оснований для обыска. Судья не даст ордер на основании «он слишком богат для автомойщика».

— Судья тоже может быть частью системы?

Дюваль помолчал. Потом кивнул — медленно, тяжело, как кивают люди, которые только что приняли реальность, которую давно подозревали.

— Тогда действуем в обход, — сказал Алексей. — Неофициально.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю съездить в Сен-Дени и посмотреть на эти автомойки. Просто посмотреть. Без ордера, без протокола. Два человека на прогулке.

— Это незаконно.

— Как и многое из того, что мы уже делаем.

Дюваль задумался. Потом достал бумажник, бросил на стол купюру — больше, чем нужно, но он всегда так делал.

— Поехали.

Сен-Дени встретил их шумом и грязью. Это был не тот Париж, который показывают в открытках. Не тот, где Эйфелева башня сияет в полночь, а влюблённые целуются на мосту Искусств. Это был Париж окраин — бетонный, многоэтажный, многоязыкий. Здесь говорили на арабском, на урду, на румынском, на десятке африканских наречий. Здесь пахло жареным луком, автомобильным маслом и тревогой.

Автомойка называлась «Блеск» — иронично, потому что ничего блестящего в ней не было. Облупленная вывеска, грязный бокс, двое рабочих в робах, которые лениво тёрли чей-то минивэн. На парковке стоял «Бентли» — чёрный, сверкающий, абсолютно чужеродный этому месту, как бриллиант в куче щебня.

Дюваль припарковал машину через дорогу.

— Это он, — сказал комиссар. — Владелец. Жан-Клод Бриссон. Пятьдесят два года. Три судимости в молодости — кражи, мошенничество. Потом остепенился, открыл автомойки. Живёт тихо. Но «Бентли»...

— ...кричит громче, чем он думает.

Они сидели в машине и смотрели. Дождь барабанил по крыше, стекал по стёклам. Дворники работали ритмично, как метроном.

— Бриссон не похож на мозг операции, — сказал Алексей. — Он исполнитель. Скорее всего, через него проходят наличные. Кто-то более умный организовал схему, а он просто получает процент.

— Кто?

— Тот, у кого есть легальный бизнес с большим оборотом наличных. Рестораны. Клубы. Казино. Отели. Что-то, где можно завысить выручку и пропустить через неё грязные деньги.

— Мерсье, — сказал Дюваль, и это был не вопрос.

— Мерсье, — подтвердил Алексей. — У него логистика, инвестиции, игорный бизнес. И он был на том фуршете. И он предложил мне работу. Вы сами сказали — он не прощает отказа.

Дюваль молчал. Он смотрел на автомойку, на «Бентли», на рабочих, которые не подозревали, что за ними наблюдают. Его лицо было неподвижным, но под этой маской шла работа — быстрая, напряжённая, как у компьютера, который обрабатывает слишком много данных.

— Если Мерсье и есть Призрак, — сказал он наконец, — то мы имеем дело не просто с наркобароном. Мерсье вхож в мэрию. Он спонсирует избирательные кампании. Он дружит с депутатами. Его жена — племянница бывшего министра внутренних дел. Тронуть его — это как тронуть паутину: дёрнется всё.

— Значит, не будем трогать паутину. Будем искать паука.

— И что вы предлагаете?

Алексей достал телефон, сфотографировал автомойку, номер «Бентли», лица рабочих — быстро, незаметно, через стекло.

— Для начала — узнать, кто ещё связан с Бриссоном. Потом — проследить за ним. Потом — найти слабое место и надавить.

— Это незаконное наблюдение.

— Вы уже четвёртый раз говорите «это незаконно», комиссар. И при этом не уезжаете.

Дюваль повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал.

— Едем отсюда. Пока нас не заметили.

— И всё?

— И всё. На сегодня хватит. — Он вырулил на дорогу. — Но завтра я запрошу налоговую по Бриссону. И по Мерсье. Тихо, через своих. И начну копать.

— Вот это уже похоже на план.

Машина ехала по мокрым улицам Сен-Дени, мимо серых многоэтажек, мимо мечети с зелёным куполом, мимо рынка, где торговали всем — от специй до поддельных часов. Дождь не прекращался. Париж в октябре был похож на человека, который давно не высыпается: серое лицо, тёмные круги под глазами, медленные, тяжёлые мысли.

— Волков, — сказал Дюваль, не отрывая взгляда от дороги.

— Да?

— Будьте осторожны с Мерсье. Он опасен. Не физически — у него есть люди для этого. Он опасен тем, что умеет ждать. Он тогда, на фуршете, не просто так к вам подошёл. Он вас оценил. И если он решит, что вы — угроза, он начнёт действовать. Не сразу. Не прямо. Но начнёт.

— Я учту.

— Нет, не учтёте. Вы, русские, никогда не учитываете. Вы думаете, что если пережили две чеченские кампании, то парижский бизнесмен с деньгами — это не проблема. Но это проблема. Самая опасная из всех.

— Почему?

— Потому что у него есть деньги и связи. Он уничтожит любого до того, как ему подадут ланч.

Алексей посмотрел на Дюваля. Тот всё ещё смотрел на дорогу, но желваки на скулах ходили ходуном. Комиссар говорил из опыта. Из горького, личного, выстраданного опыта.

— Спасибо, — сказал Алексей.

— За что?

— За предупреждение. И за то, что не бросили меня тогда, в отеле.

Дюваль хмыкнул.

— Я не вас не бросил. Я себя не бросил. Мне с собой жить.

Машина въехала в тоннель, и на несколько секунд стало темно. Потом — снова свет, серый, дождливый, парижский. Город продолжал жить своей жизнью, не зная, что два человека в старом «Ситроене» начали копать под систему, которая проглотит их, если они ошибутся.

Глава 5.

Ноябрь. Серое небо висит так низко, что, кажется, до него можно дотянуться рукой — если встать на цыпочки и очень захотеть. Деревья на бульварах стоят голые, чёрные, похожие на вены на теле города. Сена стала свинцовой, тяжёлой, и даже туристы на корабликах кутаются в шарфы и не делают фотографий. Париж в ноябре — это город, который помнит всё, что потерял, и не ждёт ничего нового.

Три недели прошло с тех пор, как Дюваль и Алексей съездили в Сен-Дени. За это время многое изменилось — и одновременно ничего. Дюваль через своих людей в налоговой получил данные по Бриссону: автомойки приносили убыток третий год подряд, но сам Бриссон при этом купил не только дом в Ницце, но и квартиру в Куршевеле, и яхту, пришвартованную в Марселе. Не «Бентли» даже — «Бентли» был мелочью. Общий объём необъяснимых расходов за пять лет превышал восемь миллионов евро.

С Мерсье было сложнее. Его бизнес — логистическая компания «Меридиан», сеть отелей на Лазурном берегу, инвестиционный фонд в Люксембурге — выглядел безупречно. Налоги платились вовремя. Отчётность была прозрачной. Связи — обширными, но законными. Если Мерсье и был Призраком, он хорошо прятался. Слишком хорошо для человека, который не привык проигрывать.

— Такие не прячутся, — сказал Дюваль, когда они сидели в его кабинете и разбирали бумаги. — Такие строят лабиринт и смотрят, как ты в нём блуждаешь.

***

Вечер пятницы, и Алексей шёл по улице Бельвиль к своему дому. Он возвращался из библиотеки — странное место для бывшего спецназовца, но он проводил там всё больше времени. В библиотеке было тихо. Там пахло старыми книгами и временем — двумя вещами, которые он уважал. Он читал французские газеты за последние полгода, выискивая заметки, связанные с наркотиками, с полицейскими операциями, с политическими скандалами. Дюваль дал ему доступ к базам, но газеты давали другое — контекст. Настроение. То, что нельзя найти в полицейских отчётах.

Вечер был холодный. С Темзы, то есть с Сены, тянуло сыростью — той особенной парижской сыростью, которая проникает под кожу и холодит весь день, пока не под теплым душем. Алексей поднял воротник куртки и ускорил шаг. До дома оставалось два квартала.

Он заметил машину не сразу. Чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами стоял у его подъезда. Двигатель работал — из выхлопной трубы поднимался пар, смешиваясь с туманом. Алексей знал эту машину. Он видел её раньше — у мэрии, в день фуршета. Тогда за рулём сидел водитель, а на заднем сиденье — Мерсье.

Задняя дверь открылась, и из машины вышел Лоран Мерсье. Он был одет не так, как на фуршете. Никакого антрацитового костюма, никакого тиснения на визитках. Тёмное пальто, кашемировый шарф, кожаные перчатки. Он выглядел как человек, который только что вышел из оперы или дорогого ресторана, — и при этом стоял на грязной улице Бельвиля, среди мусорных баков и граффити, как будто это было самое естественное место на земле.

— Мсье Волков, — сказал он, и улыбка его была такой же широкой и такой же фальшивой, как в прошлый раз. — Добрый вечер.

— Мсье Мерсье, — Алексей остановился, но не подошёл ближе. Три метра — безопасная дистанция. Даже с тонированными стёклами, даже с водителем, который не выходит из машины. — Какими судьбами в Бельвиле? Это не ваш район.

— Я искал вас.

— Нашли.

Мерсье рассмеялся — легко, почти искренне, но Алексей уже знал этот смех. Он был частью спектакля.

— Вы прямолинейны, Волков. Мне это нравится. В Париже слишком много людей, которые говорят одно, думают другое, а делают третье. С вами проще.

— Что вам нужно?

— Поговорить. — Мерсье оглянулся на машину, на водителя, который сидел неподвижно, как статуя. — Здесь неудобно. Может быть, поднимемся к вам? Или, если хотите, можем проехать в одно место. У меня есть ресторан недалеко, тихий, без лишних ушей.

— Говорите здесь.

— Хорошо. — Мерсье перестал улыбаться. Это произошло мгновенно, как будто кто-то выключил свет. — Я знаю, что вы работаете с Дювалем.

— Я не работаю с Дювалем.

— Не лгите мне. Вы консультируете его. Неофициально. По делу о наркотиках. Вы были в Сен-Дени три недели назад. Вы смотрели на автомойку Бриссона. И вы копаете под меня.

Алексей молчал. Он мог бы отрицать, но это было бессмысленно. Мерсье знал. Знал детали. Знал маршрут. Это означало одно из двух: либо за Дювалем следили, либо в участке был крот, который докладывал Мерсье о каждом шаге комиссара. И то и другое было плохо.

— Я не буду угрожать вам, — продолжал Мерсье. — Угрозы — это для слабых. Я просто хочу, чтобы вы поняли ситуацию, в которой оказались.

— Я слушаю.

— Дюваль — хороший полицейский. Честный. Упрямый. Он копает под меня уже два года. У него ничего нет и не будет. Не потому, что я такой умный, а потому, что система, в которой он работает, не хочет, чтобы он меня нашёл. Я — часть этой системы. Я даю деньги. Я дружу с министрами. Я обедаю с судьями. Если Дюваль нападёт на меня, он проиграет. Не потому, что я сильнее, а потому, что он один, а за мной — весь Париж. Весь тот Париж, который вы видите на открытках.

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что вы — не Дюваль. Вы — человек со стороны. Вы не связаны бюрократией, присягой, долгом перед Францией. Вы можете уйти в любой момент. И я предлагаю вам уйти.

— А если я не уйду?

Мерсье посмотрел на него. В его глазах не было злобы — было что-то другое. Любопытство. Как у человека, который смотрит на редкое животное в зоопарке и думает: интересно, оно укусит или нет?

— Если вы не уйдёте, — сказал он тихо, — я уничтожу вас. Не физически — что вы, я не бандит. Я уничтожу вашу репутацию. Ваше имя. Завтра в газетах появится статья: русский наёмник, бывший спецназовец, замешан в наркоторговле. У меня есть возможности, которые вам и не снились. Вы станете не героем Монмартра, а изгоем. Депортация будет лучшим, что с вами случится.

— Это всё?

— Нет. Ещё я уничтожу Дюваля. Он потеряет работу, пенсию, репутацию. Его сын, который играет в футбол по субботам, узнает, что его отец — коррумпированный полицейский, который брал взятки у русской мафии. У него не останется ничего. И кто знает как устроется жизнь у мальчика в будующем. Вы можете это недопустить – уходите!

Алексей почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не страх. Ярость. Холодная, спокойная ярость, которую он не испытывал с чеченских времён. Он смотрел на Мерсье и думал о том, что этот человек только что угрожал не ему — угрожал сыну Дюваля, шестнадцатилетнему парню, который понятия не имеет как сложно устроен мир. И как легко в нем могут опорочить имя его отца.

— Вы закончили? — спросил Алексей.

— Да.

— Тогда слушайте меня. Я не уйду. Дюваль не уйдёт.. Мы найдём ваши счета, ваши склады, ваших курьеров, ваших грязных судей и ваших грязных адвокатов. Мы найдём всё. И когда мы найдём — я лично приду за вами. Не как консультант. Как тот, кого вы назвали наёмником. И тогда ваши министры и ваши судьи вам не помогут. Потому что я не в вашей системе. Меня не так то легко остонавить, как вам могло показаться.

Мерсье молчал. Улыбка исчезла окончательно. Теперь его лицо было похоже на маску — застывшую, безжизненную, как у восковой фигуры в музее.

— Это ваше последнее слово? — спросил он.

— Последнее будет, когда я приду за вами.

Мерсье кивнул — медленно, задумчиво. Потом повернулся и пошёл к машине. Водитель открыл дверь. Мерсье сел, и «Мерседес» растворился в тумане — так же бесшумно, как появился.

Алексей постоял ещё минуту, глядя ему вслед. Потом достал телефон.

— Дюваль? Нужно встретиться. Сейчас. Мерсье только что был у моего дома.

Дюваль приехал через сорок минут. Не в участок — они договорились встретиться в пельменной. Той самой, которую Дюваль показал Алексею месяц назад, — крошечной забегаловке в Латинском квартале, которой владела пожилая русская пара. Пельменная называлась «У Михалыча», и это было единственное место в Париже, где пахло не круассанами, а уксусом, сметаной и чем то своим для Алексея.

Алексей сидел за угловым столиком, спиной к стене, и ждал. Перед ним стояла тарелка пельменей, к которым он не притронулся. Рядом — стакан чая. Чай уже остыл.

Дюваль вошёл, стряхнул воду с плаща и сел напротив.

— Рассказывайте.

Алексей рассказал. Дюваль слушал, не перебивая. Когда Алексей дошёл до угрозы про сына, желваки на его скулах заиграли с такой силой, что, казалось, пробьют кожу.

— Он упомянул Эмиля? — переспросил Дюваль, и голос его был тих, как шёпот перед грозой.

— Да. Он знает про футбол в субботу.

Дюваль закрыл глаза. На секунду. На две. Потом открыл.

— Значит, он следил не только за мной. Он следил за моей семьёй.

— Похоже на то.

— Это война.

— Это была война с самого начала, комиссар. Просто теперь вы это знаете.

Дюваль подозвал официантку — женщину лет шестидесяти, с добрым лицом и руками, которые знали, что такое труд. Заказал водки. Себе и Алексею. Водку принесли в гранёных стопках — настоящих, советских, из какой-то другой жизни.

— Мерсье сделает то, что обещал, — сказал Дюваль, выпив. — Он начнёт с прессы. Потом подключит своих людей в полиции. Потом — суд. У него есть ресурсы. У нас — ничего, кроме бумаг, которые ничего не доказывают.

— Значит, нужно добыть доказательства раньше, чем он нанесёт удар.

— Как?

Алексей взял стопку. Посмотрел сквозь неё на свет — водка была чистая, прозрачная, как слеза.

— Бриссон. Автомойщик. Он — слабое звено. Если мы возьмём его и заставим говорить, он выведет нас на Мерсье.

— Заставить? Вы предлагаете пытать?

— Нет. Я предлагаю испугать. Человек, который купил дом в Ницце и яхту в Марселе, боится двух вещей: потерять деньги и сесть в тюрьму. Если мы предложим ему сделку — информация в обмен на иммунитет, — он сдаст Мерсье. Но для этого нам нужно доказать, что он замешан.

— У нас есть налоговая. Счета. Расходы.

— Этого мало. Нужно связать его с наркотиками напрямую.

— И как вы предлагаете это сделать?

Алексей поставил стопку на стол. Посмотрел Дювалю в глаза.

— Я предлагаю внедриться.

— Куда?

— В его сеть. Бриссон нанимает людей для автомоек. Разнорабочих. Нелегалов. Тех, кто не задаёт вопросов. Если я устроюсь туда на пару недель...

— Нет.

— Почему?

— Потому что это опасно. Потому что Мерсье знает вас в лицо. Потому что Бриссон может вас узнать — вы же теперь знаменитость.

— Мерсье знает меня без бороды и в нормальной одежде. Бриссон видел меня только на видео. Никто не узнает русского разнорабочего с трёхдневной щетиной и в грязной робе. А даже если узнают — у меня есть подготовка. Я смогу уйти.

— Вы нелегал. У вас нет прикрытия. Если вас возьмут — я не смогу вас вытащить. Я вообще не смогу признать, что знаю вас.

— Меня устраивает.

Дюваль долго смотрел на него. В пельменной было тихо. Где-то на кухне Михалыч гремел кастрюлями. Его жена, тётя Люба, протирала стойку и напевала что-то из старого советского кино. За окном шёл дождь — бесконечный ноябрьский дождь, который начался, казалось, ещё до их рождения и кончится только после их смерти.

— Вы сумасшедший, — сказал Дюваль.

— Вы тоже. Иначе бы не сидели здесь со мной.

Дюваль налил себе ещё. Выпил.

— Две недели. У вас будет две недели. Если за это время вы не найдёте ничего конкретного — вы выходите. Если вас раскроют — вы выходите немедленно. Никакой самодеятельности. Никакого геройства. У вас нет прикрытия, нет оружия, нет ничего. Только я — и я буду ждать вашего звонка каждый вечер в девять. Если вы не позвоните — я поднимаю тревогу.

— Договорились.

— И последнее. — Дюваль достал из кармана плаща конверт. — Здесь немного наличных. На первое время.

— Вы же мне уже платите как консультанту.

— Это не зарплата. Это... — Он запнулся. — Это на случай, если вам понадобится быстро уехать.

Алексей взял конверт. Он был пухлый. Слишком пухлый для «немного наличных».

— Это всё, что у вас было?

Дюваль не ответил. Он смотрел в окно, на дождь, на серый Париж, который ничего не обещал и ничего не прощал.

— Берегите себя, Волков, — сказал он наконец. — Вы единственный русский, которого я не хочу потерять.

И впервые за всё время их знакомства в его голосе не было ни цинизма, ни сарказма. Только усталость. И, может быть, чуть-чуть надежды.

Глава 6.

Лоран Мерсье не верил в совпадения. В бизнесе, которым он занимался последние пятнадцать лет, совпадений не бывает. Бывают плохо продуманные операции, бывают предательства, бывают случайности, которые на самом деле — чьи-то ошибки. Но совпадений — нет. Поэтому, когда утром в четверг ему доложили, что русский устроился мойщиком к Бриссону, Мерсье не удивился. Он разозлился. Но не удивился.

Он сидел в своём кабинете на авеню Монтень и смотрел на фотографию, которую прислали с утреннего наблюдения. Русский — в грязной робе, с щетиной, похожий на сотню других нелегалов, которые моют машины, красят заборы и роют канавы по всей Франции. Но Мерсье видел не робу. Он видел стойку — чуть расслабленную, но готовую в любую секунду собраться в удар. Так стоят люди, которые привыкли, что опасность приходит без предупреждения.

— Идиот, — сказал Мерсье вслух.

Он не уточнил, кого имеет в виду — Волкова, Бриссона или себя самого за то, что связался с обоими.

В кабинет вошла Адель, его личный ассистент — женщина лет сорока, с лицом римской статуи и голосом, который мог заморозить шампанское на расстоянии.

— Мсье Фурнье ждёт в приёмной.

— Пусть ждёт.

— Он ждёт уже двадцать минут. Он нервничает.

— Он всегда нервничает. Поэтому он адвокат, а не прокурор. Скажи, что я принимаю солнечные ванны.

— Окна выходят на север, мсье.

— Тем лучше. Безопасный загар.

Адель вышла, не изменившись в лице. Мерсье ценил её именно за это — за способность принимать любую чушь, которую он нёс, с выражением полной невозмутимости. Хороший ассистент — это как хороший громоотвод: принимает удар на себя и не задаёт вопросов.

Он снова посмотрел на фотографию. Волков. Человек, который за два месяца превратился из туриста в проблему. Мерсье знал, что нужно делать с проблемами. Проблемы нужно решать быстро, пока они не стали катастрофами. Но этот случай был особенным.

Волков работал с Дювалем. Дюваль — старый, упрямый, неподкупный комиссар, который копал под него уже два года. Если убрать Волкова сейчас, это подтвердит, что они на верном следу. Если не убирать — он продолжит копать. Дилемма.

Мерсье встал, подошёл к окну. За окном Париж жил своей жизнью — дорогой, туристической, равнодушной. По авеню Монтень шли женщины с пакетами из бутиков. Швейцары распахивали двери перед гостями отелей. Где-то далеко, в Сен-Дени, русский мыл машины и притворялся украинцем.

— Значит, хочешь поиграть в шпионов, — пробормотал Мерсье. — Хорошо. Поиграем.

Он вернулся к столу и нажал кнопку интеркома.

— Адель, пригласи мсье Фурнье. И ещё — найди мне досье на всех сотрудников автомоек Бриссона. Всех до единого. И скажи Жан-Люку, чтобы заехал вечером. Есть работа.

— Жан-Люк в Марселе, мсье.

— Значит, пусть вылетает. Дело срочное.

Он отключил связь и откинулся в кресле. Кресло было кожаное, глубокое, стоило как подержанный автомобиль. Мерсье закрыл глаза и представил себе шахматную доску. Дюваль — ферзь. Волков — ладья, которая пришла с края доски и теперь угрожает его слону. Бриссон — пешка, которую не жалко потерять. А он сам — король. Король, который не ходит быстро, но определяет правила игры.

— Шах, — сказал он в пустоту. — Ваш ход, господа.

***

Алексей мыл машины третью неделю. Он научился ненавидеть хлорку. Она въедалась в кожу, в ногти, в нос — даже ночью, лёжа в своей студии, он чувствовал её запах. Казалось, он теперь навсегда будет пахнуть автомойкой, как другие пахнут духами или табаком. Руки стали грубыми, на ладонях появились мозоли — старые, спецназовские, давно сошли, но эти были другие. Мозоли мирного времени.

Работа была простая, тупая, нудная. Принять машину. Ополоснуть. Нанести пену. Смыть. Вытереть. Принять следующую. За день через бокс проходило максимум десять машин — от раздолбанных «Рено» до блестящих «Мерседесов», за рулём которых сидели люди, не замечающие мойщиков. Алексей к этому привык. Быть невидимым — полезный навык.

Бриссон заходил редко. Появлялся раз в два-три дня, проверял кассу, хмурился, уезжал. Иногда оставлял указания. Иногда — просто молча стоял и смотрел, как работают мойщики. В такие моменты Алексей чувствовал спиной его взгляд — не враждебный, но оценивающий. Как будто Бриссон что-то про себя решал.

С остальными работниками Алексей почти не общался. Их было четверо. Два араба — молчаливые, держались вместе, молились в подсобке в перерывах. Один румын — шумный, постоянно рассказывал про свою деревню и про то, как он вернётся туда богатым. И старый француз по имени Жерар, который работал на автомойке уже шесть лет и, кажется, знал о Бриссоне больше, чем говорил.

Жерар стал его первой зацепкой.

— Ты не украинец, — сказал он Алексею на пятый день, когда они курили за боксом. Вернее, курил Жерар. Алексей просто стоял рядом и дышал воздухом, в котором выхлопных газов было больше, чем кислорода.