Турист

— «Альфа», — сказал Алексей.

Дюваль кивнул — коротко, почти незаметно. Он знал это название. Знал, что оно означает. Знал, что люди из «Альфы» не выходят на пенсию в Париж пить кофе и греться на солнышке. Они либо продолжают работать на государство, либо прячутся от него. Третьего не дано.

— Давно в Париже?

— Третий месяц.

— Цель визита?

— Отдых.

— Три месяца? — Дюваль позволил себе тень сомнения, и эта тень была тяжелее, чем прямой допрос.

— Торопиться некуда.

Дюваль подошёл к окну. Встал рядом. Он был ниже Алексея на полголовы, но держался так, будто занимал больше места, чем ему положено физически. От него пахло кофе, дождём и чем-то ещё — может, старыми бумагами, может, одиночеством, у которого нет национальности.

— Послушайте, Волков. Вчера вы стали национальным героем. Это проблема.

— Почему?

— Потому что Франция любит героев. — Дюваль смотрел на дождь, на серую стену напротив, на голубей, которые жались к карнизу, спасаясь от воды. — А потом съедает их. Особенно если герой — иностранец. Особенно если русский. У нас долгая память и короткая благодарность.

Алексей хмыкнул:

— Так вы защитить меня пришли или предупредить?

— Я пришёл посмотреть. — Дюваль повернулся и теперь смотрел прямо, без дипломатии. — Кто вы такой. Потому что через час мэр будет пожимать вам руку, а через месяц вы либо сядете за решётку за превышение самообороны. Я хочу знать заранее — что еще могу от Вас ждат.

В комнате повисла пауза — долгая, как мост через Сену в тумане. Дождь за окном набирал силу.

— Знаете, комиссар, — сказал наконец Алексей, и голос его был тих, но не тише дождя, — я воевал в двух кампаниях. Я терял людей. Я сидел в засадах по трое суток без сна. Я делал вещи, за которые меня, наверное, осудят на Страшном суде, если он существует. Но я никогда, ни разу, не делал ничего ради славы. Мне не нужна ваша рука. А Вам?

— Что — я?

— Вы не могли пройти мимо. Вы пришли сюда не потому, что я русский. Вы пришли, потому что увидели видео и поняли: что-то не сходится. Человек с такой подготовкой не должен сидеть на лавочке в Париже и пить кофе. И вы захотели узнать — почему. Хотите поймать шпиона?

Дюваль молчал. Желваки двигались — медленно, как жернова. Он не привык, чтобы его читали. Он сам всегда читал других.

— Вы опасный человек, Волков.

— Я знаю.

— Но,человек.

— Это зависит от того, с какой стороны смотреть.

Дюваль взял со стола паспорт Алексея — аккуратно, двумя пальцами, как берут вещь, которая может оказаться уликой. Открыл. Посмотрел на фотографию, на дату рождения, на штампы. Вернул на место.

— Завтра вас пригласят в мэрию. Будет церемония. Мэр — толстый и потный — пожмёт вам руку и скажет речь о мужестве и европейских ценностях. Вы будете стоять и кивать. Потом будет фуршет. Вам будут совать визитки. Кто-то предложит работу. Кто-то — дружбу. Мой Вам совет – не берите. И никому не верьте.

— Вам тоже?

Дюваль впервые за весь разговор посмотрел Алексею прямо в глаза — не как полицейский на подозреваемого, а как человек на человека.

— Мне — в последнюю очередь.

И ушёл, не попрощавшись. Дверь закрылась с тем же тихим щелчком. А дождь продолжал барабанить по подоконнику.

Алексей постоял у окна ещё минуту. Потом взял телефон, увидел сорок семь пропущенных вызовов и выключил звук.

***

Три дня спустя Алексея пригласили в мэрию XVIII округа. Он пришёл в той же одежде, что был на Монмартре, — не из принципа, а потому что другой не имел. В зале с лепниной и позолотой, среди людей в костюмах за три тысячи евро, он выглядел как случайный прохожий, который ошибся дверью. Но никто не смеялся. Видео сделало своё дело: эти руки, которые сейчас спокойно висели вдоль тела, уложили человека одним движением. Респектабельность — дело наживное, а вот репутация — нет.

Мэр действительно оказался толстым и потным. Он произнёс речь о «мужестве и европейских ценностях», и Алексей, стоя навытяжку, считал про себя слова «европейские ценности». Насчитал шесть за четыре минуты. Потом мэр вручил ему какую-то грамоту, которую Алексей принял с каменным лицом, и зал зааплодировал.

Дюваль был прав. Всё до деталей. Потом был фуршет. Шампанское, канапе, улыбки людей, которые завтра забудут его имя. К Алексею подходили, говорили слова, он кивал. Женщина в красном платье — журналистка из «Монд» — сунула визитку: «Позвоните, читатели хотят знать героя». Мужчина с часами «Патек Филипп» хлопнул по плечу: «Если нужна работа в охране — звоните, у меня сеть отелей в Ницце». Алексей складывал визитки в карман, зная, что после их выбросит.

Он заметил Дюваля не сразу. Тот стоял в углу зала, у колонны, — один, с бокалом шампанского, к которому не притронулся. Он наблюдал. Его лицо ничего не выражало, но в глазах читался приговор, вынесенный заранее и без права обжалования: цирк. Всё это цирк. А он — единственный зритель, который не купился на представление.

Когда Алексей, улучив момент, отошёл от очередного доброжелателя и оказался рядом, Дюваль произнёс негромко:

— Мэр уже три раза упомянул «европейское единство». Значит, выборы в следующем квартале.

— Вы всегда такой циничный?

— Я не циничный. Я полицейский. Это хуже. — Он покрутил бокал, глядя, как пузырьки поднимаются к поверхности и лопаются, не оставляя следа. — Видели человека, с которым вы только что говорили? Тот, с часами?

— С отелями в Ницце?

— У него нет отелей в Ницце. У него три казино и два борделя. И он только что предложил вам работу. Поздравляю, вы теперь часть парижского общества.

Алексей посмотрел на свои руки — те самые, что три дня назад ломали челюсть. Руки как руки.

— Я не ищу работу.

— А зря. — Дюваль поставил бокал на поднос проходящего официанта. — Потому что человек без работы, но с такой известностью — это либо будущий политик, либо будущий покойник. Третьего не дано.

В этот момент к ним подошёл мужчина. Высокий, загорелый, в безупречном костюме цвета антрацит. Ему было около пятидесяти, но выглядел он моложе — из тех, кто тратит на уход за собой больше, чем иные зарабатывают за год. Улыбка широкая, открытая, но в уголках глаз — что-то такое, от чего Алексею сразу захотелось проверить карманы.

— Комиссар Дюваль! — воскликнул он. — Не ожидал Вас здесь встретить. Вы же не любите светские мероприятия.

— Лоран, — сухо кивнул Дюваль. — Я и сейчас не люблю.

— А вы, должно быть, тот самый герой? — Мужчина повернулся к Алексею, и улыбка стала ещё шире, если это вообще было возможно. — Лоран Мерсье. Бизнес. Логистика. Инвестиции. Я видел видео. Впечатляет. Удар — просто произведение искусства. Где вы так научились?

— В школе, — сказал Алексей.

Мерсье рассмеялся — громко, почти искренне, но Дюваль заметил, как на секунду что-то мелькнуло в его глазах. Что-то оценивающее и очень, очень холодное.

— Скромность украшает. Но я не просто так подошёл. — Он понизил голос до конфиденциального, хотя никто вокруг не слушал — все были заняты шампанским и собственным отражением в бокалах. — Мне нужен консультант по безопасности. У меня большие грузопотоки, и, сами понимаете, время неспокойное. Страховки, риски. Я хорошо плачу. Очень хорошо.

Алексей посмотрел на Дюваля. Тот едва заметно покачал головой — движение такое лёгкое, что его можно было принять за тик. Но Алексей понял.

— Спасибо за предложение, — сказал он. — Я подумаю.

— Конечно-конечно. — Мерсье достал визитку из внутреннего кармана пиджака — бумага была плотная, с тиснением, пахла дорогим типографским станком. — Позвоните в любое время. И ещё раз — моё восхищение. Такие люди, как вы, нужны Парижу.

Он отошёл, растворяясь в толпе гостей, — лёгкий, почти невесомый, как человек, который привык ходить по паркету, но никогда не оставлять следов.

— Не звоните ему, — сказал Дюваль, когда Мерсье отошёл на достаточное расстояние.

— Почему?

— Потому что он не прощает отказа. А вы уже отказали.

— Я сказал, что подумаю.

— Именно. Для Лорана Мерсье «я подумаю» — это отказ. Он привык, что люди говорят «да» раньше, чем он заканчивает предложение. — Дюваль помолчал, провожая взглядом антрацитовый костюм. — Вы ему понравились. И это плохо.

— Плохо — когда нравишься врагу. А я ему никто.

— Вот именно. — Дюваль повернулся и впервые за вечер посмотрел Алексею прямо в глаза. — Вы ему никто. Пока. Но он Вас запомнил. А Мерсье имеет привычку возвращаться к тем, кого запомнил. И поверьте моему опыту: лучше бы он вас забыл.

За окнами мэрии догорал закат. Где-то далеко, на Монмартре, туристы фотографировались на фоне Стены любви — синей керамики, на которой кто-то закрасил красную надпись. Коммунальные службы уже смыли краску, и теперь триста языков снова говорили о любви, как будто ничего не случилось.

Но кое-что случилось.

В Париже появился человек - иностранец, который не умел проходить мимо. И Париж ещё не знал, что с этим делать.

Глава 3.

Сентябрь пришёл в Париж незаметно, как приходят все важные вещи — без предупреждения, без стука, просто однажды утром ты просыпаешься и понимаешь, что воздух пахнет иначе. Туристы поредели, но не исчезли — на смену американцам и японцам пришли европейцы, более тихие, менее заметные. Листья на платанах ещё держались, но уже появился тот особый оттенок зелёного, который бывает только перед тем, как всё станет жёлтым.

Прошло пять недель с тех пор, как Алексей Волков защитил Стену любви.

За это время он успел: дать три интервью (нехотя, коротко, глядя в пол), отказаться от семи предложений работы (включая два от людей, которых Дюваль назвал «не просто бандитами, а бандитами с дипломом»), найти новое жильё (крошечная студия в Бельвиле, зато без вестибюля и без консьержа, который сдаёт постояльцев журналистам) и начать утро с пробежки — привычка, которую он не оставлял даже в Чечне, даже в госпитале, даже сейчас, когда бежать было не от кого.

Слава оказалась странной штукой. Она не грела и не кормила, но меняла оптику: люди на улицах узнавали его, оборачивались, иногда просили селфи. Он не отказывал, но и не поощрял. Стоял, как статуя, и ждал, пока щелчок затвора не освободит его. Девушки улыбались чуть дольше, чем нужно. Мужчины хлопали по плечу, будто он был их старым другом.

С Дювалем они виделись ещё дважды — и оба раза по инициативе комиссара. Первый раз — через неделю после фуршета. Дюваль вызвал его в участок официально, под предлогом «уточнения деталей по делу о хулиганстве на Монмартре». На деле они проговорили час в том же кабинете с видом на Сену (если встать на цыпочки и вытянуть шею). Говорили не о деле. Дюваль расспрашивал о Чечне — осторожно, обходными путями, как ходят по минному полю. Алексей отвечал коротко, но не уклонялся. Он понимал: комиссар проверяет его. Не как подозреваемого — как человека опасного и интересного, другого. И это было честно.

Второй раз — через три недели. Дюваль сам пришёл в Бельвиль, без предупреждения, вечером, с бутылкой вина. «Не подумайте ничего такого, Волков. Просто мимо проезжал». Это была ложь, и оба это знали. Они сидели на крошечном балконе, пили из стаканов, потому что бокалов у Алексея не было, и говорили о том, о чём говорят люди, которые видели слишком много, чтобы говорить о погоде. О войне. О смерти. О том, как трудно возвращаться. Дюваль рассказал про дело десятилетней давности — заложники в банке, снайпер, которого он не успел остановить, и мальчик, который так и не стал взрослым. Алексей слушал и молчал. Потом сказал: «Мы все носим своих мертвецов, комиссар. Разница только в том, сколько их у каждого». Дюваль кивнул, и это был первый раз, когда он не стал узнал другого русского.

***

Был конец сентября, и они шли вдоль набережной Сены под дождём. Дождь начался внезапно — как всё в Париже, что имеет значение. Только что небо было просто серым, и вдруг оно раскрылось, как старая рана. Сена потемнела, пошла рябью. Баржи прижались к причалам. Туристы бросились под навесы кафе, прикрывая головы картами и путеводителями.

Дюваль и Алексей не ускорили шаг. У Дюваля был зонт — старый, с погнутой спицей, но он не стал его раскрывать. У Алексея зонта не было вообще.

— Вы поэтому плащ носите? — спросил Алексей, кивая на намокшие плечи комиссара.

— Поэтому. И ещё потому, что он скрывает кобуру. В Париже сейчас неспокойно.

— А когда было спокойно?

Дюваль хмыкнул. Этот звук — короткий, сухой, похожий на треск ветки — был единственным, что заменяло ему смех.

Они шли молча. Дождь барабанил по воде, по каменным парапетам, по крышам пришвартованных барж, на которых сушилось бельё и стояли горшки с геранью. Где-то вдалеке Нотр-Дам всё ещё держал небо, несмотря на пожар, несмотря на леса, — упрямый, как сам Париж, который горел, тонул, сдавался и снова вставал.

— У меня есть предложение, — сказал Дюваль, глядя не на Алексея, а на воду.

— Слушаю.

— Неофициальное. Консультации. Вы же всё равно сидите без дела. А у меня иногда возникают ситуации, в которых ваш опыт может пригодиться.

— Какой именно опыт?

— Человека знающего как действуют люди с оружием в руках — Дюваль помолчал. — Позавчера мы брали склад в Сен-Дени. По наводке. Там оказалась засада. Двое моих ребят в больнице. Я не говорю, что вы бы это предотвратили. Но вы бы, возможно, заметили то, чего не заметили мы.

— Например?

— Например, что наводка была липовая. Например, что склад — не склад, а ловушка. Вы же в Чечне этим занимались? Засады, контрзасады, работа на опережение.

— Занимался.

— Вот.

Алексей остановился. Дождь стекал по его коротким волосам, по лбу, по скулам. Он смотрел на Сену и думал. Предложение было дельным. Не работа в охране у казиношного барона, не контракт с частной военной компанией, а что-то осмысленное. Что-то, где его навыки — те самые, которые он пытался забыть, — могли пригодиться не для убийства, а для защиты.

— Я не полицейский, — сказал он.

— Я заметил.

— И гражданства у меня французского нет.

— Будете консультантом-фрилансером. Никаких документов, никакой бюрократии. Только вы, я и мои отчёты, которые я иногда буду давать вам почитать. Неофициально. За деньги.

— Я не ради денег.

— Знаю. — Дюваль наконец посмотрел на него. — Именно поэтому я вам это и предлагаю.

Алексей вытер лицо ладонью — дождь был холодный, но не неприятный. Осенний дождь над Парижем пах иначе, чем летний: меньше круассанов, больше земли.

— Что за случай в Сен-Дени? Расскажите.

Дюваль кивнул и начал рассказывать — сухо, по-полицейски, но с деталями, которые говорили о том, что он проработал это дело лично, а не спихнул на подчинённых.

Склад был в промзоне за Сен-Дени — бетонная коробка, каких сотни. По наводке информатора, там держали партию героина. Информатор был проверенный — работал с отделом три года, дал десятки наводок, и все подтверждались. Но в этот раз что-то пошло не так.

Группа захвата вошла через северный вход в четыре утра. Внутри было темно, и это было первое, что не совпало: по данным наблюдения, на складе круглосуточно горел свет. Но группа не остановилась — слишком верили информатору, слишком хотели взять крупную партию. На складе их ждали. Не охрана, не наркоторговцы — профессионалы. Трое. Они знали схему входа, знали расположение опорных точек, знали, сколько человек в группе. Двое полицейских получили пули в бронежилеты — повезло. Третий, без жилета, — в плечо и бедро. Четвёртый отделался контузией от светошумовой гранаты. Нападавшие ушли через южный выход, чисто, без следов. Героина на складе не было.

— Информатор? — спросил Алексей.

— Исчез. Телефон отключён. Квартира пуста.

— Значит, сдал вас.

— Похоже на то.

Они дошли до моста Менял. Дождь начал стихать, превращаясь в морось — мелкую, почти невесомую, как водяная пыль. На мосту играл аккордеонист — не тот, с Монмартра, другой, постарше, в мятой шляпе. Он играл что-то грустное, неразборчивое, но мелодия цеплялась за мокрый воздух и не хотела уходить.

— Вы уже думали об этом, — сказал Дюваль. — О двойном агенте.

— Думал.

— И что ещё думали?

Алексей остановился, опёрся локтями о парапет. Внизу Сена несла свои воды — серые, тяжёлые, с воронками от дождя.

— Думал, что это не наркоторговцы. Наркоторговцы не устраивают засады на спецназ полиции. Им это невыгодно. Слишком много шума, слишком много внимания. Это кто-то другой.

— Кто?

— Тот, кому склад был нужен не для хранения, а для спектакля. Тот, кто хотел показать: мы знаем ваши схемы, мы знаем ваших информаторов, мы можем ударить вас в любой момент. Это послание.

— Кому?

— Вам. Полиции. Отделу по борьбе с наркотиками. — Алексей повернулся к Дювалю. — Кто ведёт самые громкие дела по наркоте сейчас?

Дюваль задумался. Он достал из внутреннего кармана плаща сигарету — привычка, от которой он вроде бы отказался, но в трудные моменты забывал об этом. Закурил, пряча огонёк от дождя ладонью.

— Есть несколько. Но громкое — одно. Мы год пытаемся выйти на крупного поставщика. Кокаин. Идёт через порты Гавр и Марсель, расходится по всей Франции. У нас есть кличка — Le Fantôme. Призрак. Никто не знает, кто это. Но масштабы — как у картеля. И каждый раз, когда мы подбираемся близко, что-то случается. Информаторы замолкают. Улики исчезают. Свидетели меняют показания. А теперь — засада.

— Призрак, — повторил Алексей. — Красиво.

— Ничего красивого. Двадцать три человека умерли от его кокаина за последний год. Я считал.

Алексей посмотрел на Дюваля и впервые увидел не комиссара, не циника, не человека, который с детства ненавидел русских. Он увидел полицейского, который считает трупы. Который помнит цифры. Который носит своих мертвецов, как и все они.

— Я согласен, — сказал Алексей.

— На что?

— На консультации. Неофициальные. Без бумаг.

Дюваль затянулся, выпустил дым. Дым смешался с дождём и исчез.

— Хорошо. Тогда начнём прямо сейчас. Что бы вы сделали на моём месте? В деле Призрака.

Алексей повернулся к реке. Аккордеонист всё играл. Сена всё текла.

— Я бы перестал искать Призрака и начал искать того, кто его покрывает.

— В каком смысле?

— В прямом. Призрак не может действовать один. У него слишком хорошая информация. Слишком быстрая реакция. Он знает ваши схемы, ваших информаторов, ваши планы. Это значит, что у него есть кто-то внутри. Не мелкий стукач. Кто-то на уровне принятия решений. Кто-то, кто сидит на совещаниях, где обсуждают операции. Кто-то, кому вы доверяете.

Дюваль молчал. Сигарета догорала. Дождь почти прекратился, и теперь над Сеной поднимался туман — лёгкий, молочный, красивый. Париж в тумане был похож на старую фотографию.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали? — произнёс он наконец.

— Понимаю.

— Что в моём отделе — или в мэрии, или в префектуре — сидит крот. Который сливает информацию наркокартелю. Что мы не можем доверять никому.

— Кроме меня.

— Почему я должен доверять вам?

— Потому что я русский. — Алексей усмехнулся краем рта. — У меня нет здесь своих. Мне некому сливать.

Дюваль смотрел на него долго — секунд десять, пятнадцать. Потом сделал то, чего Алексей ещё не видел. Он улыбнулся. Не тень улыбки, не намёк — настоящая, хоть и кривая, улыбка человека, который только что понял иронию ситуации, и ирония эта ему понравилась.

— Знаете, Волков, мой дед сейчас перевернулся бы в гробу. Русский — и вдруг единственный, кому я могу доверять.

— Времена меняются, комиссар.

— Меняются. Но люди — нет. — Дюваль бросил окурок в урну, промахнулся, но не стал поднимать. — Завтра пришлю вам материалы по делу Призрака. Посмотрите свежим взглядом.

— Присылайте — посмотрю.

Они постояли ещё немного, глядя на реку. Аккордеонист собрал мелочь из футляра и ушёл. Туман сгущался. Где-то далеко, в Бельвиле, в пустой студии с видом на глухую стену, Алексея ждал вечер. А Дюваля — в его квартире с лепниной и голубями — ждал завтрашний день, полный отчётов, допросов и вопросов, на которые не было ответов.

Но теперь у него был русский, который видел на два шага вперёд. И это что-то меняло. Что именно — оба пока не знали.

Глава 4.

Октябрь в Париже — это время, когда город становится похож на старую акварель, которую забыли под дождём. Краски расплываются, контуры теряют чёткость, и даже Эйфелева башня, обычно наглая в своей железной неизбежности, теперь прячется в тумане, как стеснительная дебютантка.

Алексей сидел в кафе на улице Риволи и ждал Дюваля.

Он выбрал столик у окна — привычка, от которой не избавиться. Спиной к стене, лицом к входу, обзор на все двери и окна. Семь лет в «Альфе» научили его, что безопасность — это не паранойя, а геометрия. Правильно выбранный угол обзора может спасти жизнь. Неправильно выбранный — оборвать её.

Кафе было из тех, что называют «аутентичными»: медные стойки, зеркала в потёртых рамах, гарсон в белом фартуке, который, кажется, работал здесь ещё при де Голле. Пахло кофе, свежим круассаном и осенью — влажной, терпкой, с примесью автомобильных выхлопов и чьих-то духов. За соседним столиком пожилая пара обсуждала внука, который «опять не позвонил». У стойки мужчина в кепке читал «Фигаро» и хмурился заголовкам.

Алексей пил эспрессо — на этот раз хороший, не то что на Монмартре, — и просматривал материалы, которые Дюваль прислал накануне. Распечатки звонков. Схемы поставок. Список информаторов, погибших при странных обстоятельствах за последние полгода. Трое. Все — перед тем, как должны были дать показания. Один разбился на мотоцикле. Второй повесился в камере предварительного заключения — «самоубийство», написал следователь, и Дюваль на полях приписал от руки: «самоубийство с двумя переломами пальцев». Третий просто исчез. Как Клод Ришар.

Ришар. Алексей помнил это имя. Дюваль упоминал его — бухгалтер, пропавший в Барбесе, возможная связь с наркотой. Дело, с которого началось их негласное сотрудничество. Теперь оно лежало в той же папке, что и материалы по Призраку. Совпадение? Алексей не верил в совпадения.

Дверь кафе открылась, и вошёл Дюваль. Один, в своём бессменном мятом плаще, с которого стекала вода. Он оглядел зал, заметил Алексея, кивнул и сел напротив, не снимая плаща.

— За вами никто не шёл? — спросил Алексей.

— С чего вы взяли?

— Вы опоздали на двенадцать минут. Вы никогда не опаздываете. Значит, проверялись.

Дюваль посмотрел на него с тем выражением, которое Алексей уже научился расшифровывать: раздражение пополам с уважением.

— Вы начинаете меня пугать, Волков.

— Это взаимно, комиссар. — Алексей подвинул к нему чашку — Дюваль не заказывал, но официант, старый знакомый комиссара, уже знал, что нести: двойной эспрессо без сахара. — Рассказывайте. Что-то случилось.

— С чего вы взяли?

— У вас лицо человека, который не спал ночь.

Дюваль взял чашку, сделал глоток, поморщился — кофе был слишком горячий, но он не стал ждать, пока остынет.

— Вчера в Марселе взяли курьера с двумя килограммами кокаина. Он согласился сотрудничать. Назвал имя — связующее звено между портом и дистрибьюторами в Париже. Мы готовили операцию, но...

— Он умер.

— Хуже. Он передумал. Сегодня утром отказался от показаний. Сказал, что оговорил человека под давлением. Теперь адвокат требует освобождения под залог, и мы ничего не можем сделать. А человек, которого он назвал, уже знает, что его сдали. Через неделю он исчезнет, и мы снова останемся с пустыми руками.

— Кто вёл допрос?

— Я.

— Вы?

— Да. Лично. Без протокола, без свидетелей. Я обещал ему защиту, новую личность, переезд. Он согласился. А утром прислал адвоката и заявление, что я на него давил.

Алексей откинулся на спинку стула. За окном шёл дождь — мелкий, нудный, октябрьский. По стеклу ползли капли, искажая улицу, делая прохожих размытыми тенями.

— Значит, кто-то добрался до него ночью.

— Камера была под наблюдением. Никто не входил.

— Тогда кто-то добрался до него до того, как вы взяли его. Или у него была связь снаружи. Телефон? Записка? Адвокат?

— Адвокат пришёл утром. До этого — никого.

— Значит, адвокат.

Дюваль поставил чашку на стол — слишком резко, кофе выплеснулся на блюдце. Гарсон обернулся, но комиссар махнул рукой: всё в порядке.

— Вы понимаете, что вы говорите? Адвокат — член коллегии. Уважаемый человек. Если он связан с Призраком, то это значит...

— Что Призрак — не просто наркоторговец. Это система. Со своими людьми в полиции, в судах, в коллегии адвокатов. Вы же сами это подозревали.

— Подозревал. Но одно дело — подозревать, другое — знать.

— Теперь знаете.

Дюваль долго молчал. Он смотрел на дождь, на прохожих, на город, который он любил и которому служил тридцать лет, и в его глазах было что-то, чего Алексей раньше не видел. Не страх — скорее, усталость. Глубокая, как Сена в половодье, усталость человека, который понял, что враг — не снаружи, а внутри. Что он сидит с тобой за одним столом, пьёт с тобой кофе, жмёт тебе руку на совещаниях. И ты никогда не знаешь, кто он.