Зимняя сказка

– Тридцать девять! – воскликнула Нора, поднося градусник к блёклому свету, покрытого инеем окна. – Вот так-то Фёдор! О какой встрече с издателем может идти речь. Ты остаёшься дома. Да и мне придётся, день, другой не отходить от тебя. Кто-то же за тобой должен приглядывать, хотя бы первое время, пока не спадёт жар.

– Как ты меня назвала? – вдруг спросил сочинитель.

– Как и всегда – Фёдор. Или ты уже не помнишь собственного имени? Не пугай меня, ради Бога! У тебя действительно высокая температура.

“А фамилия, фамилия!” – беззвучно кричал дворецкий с ещё ненаписанных страниц. “Пусть будет Мюллер!”. И выхватив из высохшей четыреста лет назад чернильницы, гусиное перо, в последний момент, прежде чем Нора подошла к письменному столу, успел нацарапать “Фёдор Мельников”. В спешке, словно полупрозрачная капелька фиолетовой крови, упала клякса с кончика пера и расплылась по титульному листу, обозначая контуры королевства Его Величества и учёного монарха Людвига, неутомимого наблюдателя шестиконечных снежинок.

– Рукопись я твою пока уберу в секретер и закрою на ключ, чтобы ты пару дней к ней не прикасался. – Нора подозрительно прищурилась, разглядывая титульный лист. – Как же ты не аккуратен, что за почерк, будто это и не ты вовсе написал своё имя.

– Я ещё не подписывал свою рукопись! – болезненно морщась сказал Фёдор. – Честно говоря, я подумываю о псевдониме.

– Каком ещё псевдониме?

– Например: Теодор Мюллер.

– Что за бред! Я пойду вызову врача!

– Ни в коем случае! Обычная простуда. Лучше сделай мне чаю с малиной. И верни мне мою рукопись.

“Хорошая женщина у Теодора. Самое главное она не жаждет крови, в отличии от него. И что значит “лишний герой” по отношению ко мне? Если бы не моя предприимчивость, сказка ваша, господин Мюллер, давно бы уже оказалась в камине. Так что совсем нелишне будет напомнить вам, тем или иным способом, не впрямую, конечно, а намёками и обиняками, что вы мне обязаны, как минимум своим звучным именем. А имя для писателя очень важная штука, особенно если его знает каждый школяр. Оно живёт уже собственной жизнью, о нём знают все, как об имени собственного родственника, пускай даже давно почившего, но бережно хранимого в семейной памяти и преданиях. Его, обладателя этого имени, давно уже никто не читает, но относятся к нему с уважением и величайшем почтением. Случается, что по мотивам его произведений пишут оперы и балеты, которые часто бывают намного увлекательней самого первоисточник. Вот что значит имя! Хотя один из соотечественников нашего сочинителя, обладавший не только звучным именем, но и действительно талантом, который и стал причиной трёх оперных шедевров, легкомысленно заявил:

Что в имени тебе моём?

Оно умрёт, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

Наверное, это некого рода кокетство, свойственное поэтам или хитрый маркетинговый ход. Хотя, говорят, практичностью он не отличался, имение его было заложено и перезаложено, долгов на нём было больше двухсот тысяч рублей и всё закончилось смертоносной дуэлью, от руки никчемного французика. Но и во времени, в которое нас погрузил господин Мюллер, хватало дерзких поединков. Чего стоит одна только схватка Тихо Браге со своим кузеном Мандерупом Парсбергом на мечах, в тёмной подворотне, в результате чего будущий великий астроном лишился переносицы, и в последствии вынужден был всю жизнь, скрывать увечье, при помощи протеза; на разные случаи он использовал то золотой, то серебряный, то повседневный латунный. А были случаи, когда это изделие, прикрепленное при помощи клеевой пасты, в самый неподходящий момент, сваливалось с травмированной переносицы учёного, вызывая недоумение и конфуз окружающих. Но невозмутимый бретёр, сам над собой подшучивал, подхватывая налету металлический аксессуар, заворачивал его в платок и, с напускным равнодушием, заявлял, что обычно носит свой нос в кармане. Справедливости ради, следует сказать, что виновник увечья и троюродный брат, всегда испытывал дружеские чувства к господину Браге и в тяжёлые времена, когда положение его при дворе пошатнулось, всячески поддерживал своего кузена. Так что, господа хорошие, воспевающие Ренессанс и нагнетающие тьму непроглядную на Средневековье, угомонитесь. Не изволите ли знать, что одних только университетов к исходу тех, как вам кажется, тёмных времён, по всей Европе, к концу пятнадцатого века, насчитывалось до восьмидесяти. Не уж то вы думаете, что все они возникли одновременно с началом эпохи Возрождения? А, если вы взгляните на надгробие в Тынском соборе, где покоится прах нашего звездочёта, то сможете прочесть на лаконичной латыни гордый девиз, некогда украшавший его Небесный замок на острове Вен, дарованный ему в пожизненное пользование датско-норвежским королём Фредериком II:

Не власти, не богатства, а только скипетры науки вечны.

К чему это всё? Кажется, я становлюсь похожим на нашего сочинителя и уже начинаю запутываться в увлекательных подробностях и деталях, вместо того, чтобы двигаться вперёд, к развязке, от которой кровь стынет в жилах и любой, даже самый отчаянный храбрец, цепенеет в нерешительности, Вот уже Теодор отпустил свою Нору по неотложным делам, и мне бы самое время, сейчас же, не откладывая в долгий ящик, поправить твёрдой рукой фабулу “Зимней сказки”, отправить наконец всю честную компанию забулдыги Томаса к ратушной башне, чтобы подпоить звонаря, и тогда он не сможет ровно в полночь ударить в колокол. Но кажется, к этому уже приложили руку Хильда и Густав, подсунув золотой талер, нетвёрдому в морали человеку, и мчатся себе, на всех парах, в Заколдованный замок, пока я здесь погряз в набившем оскомину

красноречии. А может быть проще будет одному из ключевых персонажей поменять имя. Допустим симпатяга Петер станет Карлом V, императором, который уже поссорился с Папой Римским, и тогда война неизбежна!”.

– Вальтер! – воскликнул король. – Что ты там пишешь?

– Ваше Величество, сущие пустяки.

– Изволь отвечать по существу.

– Слушая увлекательные беседы с Вашим учёным другом, я стараюсь сохранить для потомства мудрые рассуждения о влиянии имени на судьбу человека, на примере его коллеги господина Браге. Ведь его удивительное имя Тихо может иметь множество значений, часто противоречащих друг другу, например покой, умиротворение, в то же время забияка или того хуже – самец!

– Как ты смеешь, дурак, столь знатную особу поминать всуе, – король Людвиг задохнулся от возмущения и прошипел, – что в имени тебе его?

Властная рука его, выхватила рукопись и монарх, приблизив, к близоруким очам своим, текст, прочитал несколько строк, недовольно крякнул и бросил недописанный манускрипт в огонь.

Глава 6

Гипнотическая сила свечного пламени

И чего только не хватает человеку, оставшемуся наедине, с зажжённым серебряным светильником, в праздных сумерках комнаты, заваленной книгами, где мгла, как скомканный, пыльный бархат, готова соперничать своей плотностью с мрачным, но притягательным настроением старого склепа? В то время, как Нора, верная, но немного ветренная подруга, изучает сияющие светом витрины модных магазинов, наш Фёдор, запрятанный в самый тёмный угол, наслаждается тишиной позднего зимнего часа, охваченный гипнотической силой свечного пламени, наблюдает за происходящим колдовством, сливается с глубоким креслом и не шелохнётся ни разу. Его телесная оболочка, в эти мгновения, ему вовсе не нужна, так как эфемерная душа сочинителя парит над земной поверхностью, пытаясь осознать, почему так притягателен чудесный огонь, трепещущий в подсвечнике или в канделябре, со множеством рожков, с изящным стволом и блюдом в основании, куда стекает горячий воск. О, сколько форм и разновидностей они имеют, благодаря изобретательности мастеров! То эти чудесные светильники, ютятся возле магической амальгамы интерьерных зеркал, усугубляя иллюзорность вечернего пространства, то беззастенчиво помещаются на чёрную бездну рояльной крышки, в которую и взглянуть-то бывает боязно, созерцая головокружительную бесконечность, а тут ещё мерцание плазмы играет восприятием реальности и умело пользуется обманом зрения. Бронза, латунь, серебро и позолота принимают в этих заигрываниях с потусторонним, самое непосредственное участие. Пирамидальные жирандоли позвякивают хрусталём на внезапном сквозняке, чуть не погасившим пламя, словно из тьмы египетской, кто-то дунул протяжно, давая о себе знать, леденящим ознобом и демонической тайной. А тут ещё на выбор то иудейский семисвечник, украшенный золотыми бутонами с завязью и цветами, то растительный ствол торшера, с орнаментами и барельефами, то громоздкий шандал, с библейскими сюжетами, который застыл возле лестницы, ведущей в помещения, где можно затеряться ненароком в коридорных лабиринтах, в кабинетах, заставленных колониальной мебелью, в альковах скрытых от постороннего глаза полупрозрачным газом, муслином в полукруглых складках и мутном, как вспотевшее стекло, тюлем. Но наш сочинитель на этом не останавливается и погружается в самую тьму веков, когда светоч имел форму цветка лотоса и стеснённый в материалах ремесленник изготавливал его из глины, дерева или тростника. Это уже позже в разнообразии металлических канделябров отражались божества, чудовища и часто изящное изделие опиралось на звериные лапы. Но вот внимание любопытного и ненасытного искателя впечатлений, привлёк светильник Вольфрама в Эрфуртском соборе: одна из самых больших и старейших средневековых скульптур: мужская фигура, с поднятыми над головою пылающими свечами, в позе молящегося человека, изготовленная мастерами магдебургского литейного цеха. У ног его крепостная стена, из которой по углам вытекают четыре райские реки. Но и барочные, и рокайльные мотивы, на мраморе, испещрённом множеством оттенков и чувственными изгибами обломков морских раковин, не чужды мечтательному взору. А вот и ампир со своей военной атрибутикой и сфинксами. Но время неумолимо упрощает и удешевляет чудесный светильник, и серебро превращается, всего лишь, в тонкий слой краски, а подсвечник, становясь доступным в любом доме, принимает форму блюдца с удобной ручкой, чтобы раскалённый воск не обжигал чувствительные пальцы, бредущего в полумраке хозяина дома, проверяющего: заперта ли входная дверь, защёлкнут ли оконный шпингалет. И каждый раз, с любопытством разглядывая своё отражение в чёрном стекле, замирает, наслаждаясь мистическим страхом, приподнимает руку, в знак приветствия или пытаясь уловить неточности в повторах, которые, как ему кажется, должен допустить полупрозрачный двойник. И тогда, если этот призрачный близнец, чуть зазевается и будет пойман с поличным, тут-то самое время, погрозить ему пальцем, чтобы впредь не шалил. Но, мерцающий в рыжем пламени антипод, как всегда безупречен и с лёгкостью успевает, словно передразнивая своего визави, повторить все внезапные движения любителя полуночного оккультизма. “Всё же здесь, что-то не так”, – думает слегка разочарованный экспериментатор, опрометчиво взявшийся тягаться с силами тьмы. “Вероятно, когда я задёрну штору, он утратит ко мне всякий интерес и отправится восвояси, растворяясь во мгле зимней ночи. Впрочем, ничего страшного. Главное, чтобы он однажды не решил, что это я его отражение. Интересно, что он будет делать, если завтра, в этот же час, подойдёт к окну и не обнаружит меня в нём”. Такие мысли иногда одолевают, благодаря гипнотической силе свечного пламени, любого человека, уставшего от однообразия повседневной рутины жизни. Также, и его домашние, жаждущие щекочущих нервы развлечений, устраивают зеркальные лабиринты, проливают горячий воск в блюдце с водой или даже с молоком, а кто уж совсем всерьёз хочет заглянуть в неизведанное, расплавляет свинцовые фигурки в оловянной ложке и погружается в толкования новых форм, будь то: лодка – к расставанию, собака – к дружбе, змея – к злобной завистнице. Чем ещё может утешить себя народ в долгие зимние вечера, когда дойти до ближайшего соседа, сквозь пургу и сугробы уже – подвиг. И какой-нибудь забытый богом сочинитель, сидит себе перед лампадой и карябает пером гусиным свои, в чём он ни минуты не сомневается, нетленные вирши: