Зимняя сказка

– Невелика загадка, – усомнилась Нора, – каждый человек, хотя бы раз в жизни слышал название пистолета “Вальтер”.

– Да, но не забывай, что мои герои живут в средневековом городе и тогда, существовал довольно неуклюжий и сложный в обращении пистолет с кремниевым запалом, изобретённый Камилло Вителли, и здесь гордиться особенно было нечем. А вот самозарядный красавец Фрица Вальтера, появился в начале двадцатого века. Хотя и в этом случае, я не стал бы хвастаться. Ведь не пенициллин же из плесневых грибов, спасающий жизни, придумали, а нечто зловещее, леденящее ладонь, из тяжёлой стали, жизни отнимающей.

– Тогда зачем же ты ему потакаешь?

– Я чувствую, что он может мне пригодиться не только, как дворецкий.

– Ты начинаешь говорить загадками, я заинтригована. Хотя, что-то я не припомню, чтобы тебя интересовала интрига. Ты, обычно погружал своих героев в некую, перенасыщенную деталями и подробностями, атмосферу, наполненную полумраком, мерцанием и таинственностью, и любовался ими, совершенно забывая о развитии сюжета, который, впрочем, всегда держишь в своих руках, но очень медленно и, я бы даже сказала скупо разматываешь этот клубок. А когда ты стал засыпать в кресле перед камином, я стала бояться, что ты его скоро совсем упустишь.

– Никто от этого не застрахован, любовь моя. В большинстве своём, все плывут по течению и не имеют ни малейшего желания, что-то менять в своей жизни, – сочинитель сделал паузу, и медленно добавил, – за исключением некоторых, таких, как этот дворецкий.

– Так в каком же качестве ты хочешь его использовать?

– В качестве “ненужного героя”, потому что, в самый неподходящий момент, он может выйти из-под контроля.

– Прямо скажем, – возмутилась Нора, – это не совсем справедливо, с твоей стороны.

– Не преувеличивай. Ты слишком серьёзно относишься к моим персонажам. А между тем, они всего лишь – моя выдумка.

– Да, но эта “выдумка”, как ты изволил неосторожно выразиться, этот неоднозначный персонаж, приходит к тебе во сне, словно твой давний знакомый и выпрашивает у тебя имя. Смотри, чтобы он ещё чего-нибудь у тебя не попросил.

– Да, за ним нужен глаз да глаз. Однажды, он задал мне занятный вопрос, в какое же время они живут и я, чтобы расставит точки над i, подошёл к книжному шкафу, взглянуть в энциклопедию и вспомнить даты жизни Иоганна Кеплера. Когда же я обернулся, то заметил, как дворецкий склонился над моим письменным столом, в руках у него было гусиное перо, которое он мокнул в серебряную чернильницу и что-то торопливо писал в моей тетради.

– Что можно было написать, пользуясь сувенирным пером и чернильницей, в которой чернила высохли четыреста лет назад?

– И тем не менее он написал: “Этот человек в кресле – моя самая удачная выдумка”. Если бы ты знала, как я на него разгневался. Вальтер был изгнан из моих сновидений незамедлительно. С тех пор я его больше не встречал. И я, было, совсем успокоился. Но однажды, раскрыв свой черновик, обнаружил несколько листов текста, не принадлежавшего мне, написанного тесным, убористым, готическим почерком и удивлению моему не было предела.

– Сомневаюсь, что тебя ещё можно чем-то удивить.

– Хорошо! Тогда садись в кресло напротив, я налью тебе бокал прекрасного кьянти, которое ты мне подарила к наступающему Рождеству.

– Ты что-то путаешь. Я тебе подарила бургундское.

– Тогда откуда это изысканное вино, в аутентичной пузатой бутылке? Ведь не дворецкий же его принёс? Это было бы уже слишком!

С этими словами, сочинитель налил Норе бокал вина, тонкий аромат проплыл по комнате и смешался с морозным сквозняком, струящимся из приоткрытой форточки. Именно такая смесь ответственна за неудержимую фантазию и метаморфозы, происходящие с людьми, когда они сидят, укрывшись пледом и зачарованно смотрят на огонь.

– Итак, давай посмотрим, любовь моя, на что способен простой, казалось бы, дворецкий. И что он там понаписал про себя, в моём черновике!

“Королевский повар превзошёл самого себя! И несмотря на то, что я ему, мягко говоря, не симпатизирую, пришлось всё же похвалить изобретательного кухмистера, в присутствии Его Величества короля Людвига. Ещё бы, когда прибыл долгожданный и дорогой гость, в последствии обладатель титула “законодатель неба”, изложивший основы небесной механики, автор астрономических таблиц, которые в честь императора были названы “Рудольфианскими”, создатель трёхтомного труда по коперниканской астрономии, и приемник самого Тихо Браге. Стоп, давайте выдохнем, потому как список его деяний обширный и значительный, а прибыл сей учёный муж из Праги, преодолевая пургу и плохие дороги, и, трудно было понять, что связывает этих двух, на первый взгляд, совершенно разных людей. Я могу, конечно, предположить, что господин Кеплер, в очередной раз, испытывает финансовые затруднения, ведь не по велению же сердца, он подрабатывает составлением гороскопов. Наш щедрый король души в нём не чает, предлагает место придворного математика и астронома, и что не мало важно, хорошее жалование. Насколько хорошее, можно было понять, когда задумчивый звездочёт поднёс ко рту серебряную ложку, с изумительно вкусным грибным супом и уже готов был проглотить это божественное варево, с мелко порезанным луком-пореем, смесью перца, гвоздики, имбиря и корицы, вдруг поперхнулся и стыдливо прикрыл салфеткой блестящие жиром губы. Королевский гастроном, который в это время, склонившись перед монархом, уже собирался объявить следующее блюдо и сделать краткий экскурс в ингредиенты изысканного мёрселькюхена с яйцом, мускатным орехом и цыплёнком, испугался до смерти, лихорадочно соображая, уж не перестарались ли там на кухне со специями.

– Сколько? – переспросил знаток небесных сфер. Король, улыбаясь, повторил заманчивую цифру, то ли играя с учёным мужем, то ли поддразнивая его. Было совершенно очевидно, что в силу своей преданности великому Тихо Браге, математик не может принять столь заманчивое предложение, хотя очень нуждается в деньгах.

– Вы слишком добры ко мне, Ваше Величество, – только и смог вымолвить учёный муж, – и уставился на огромное панорамное окно королевского обеденного зала, за которым падали шестиугольные снежинки. В это время, почувствовав облегчение, искусный повар рассказывал о кокентрисе, это своего рода кулинарное извращение, на мой взгляд, сшитое из верхней части молочного поросёнка и нижней половины каплуна.

– Это блюдо приписывают династии Тюдоров из Английского королевства, – тараторил повар, словно вызубрил наизусть “Кёнигсбергский поваренный манускрипт”, и готов был процитировать нам от корки до корки, захлёбываясь от восторга, сей сборник популярных в нынешнее время рецептов. Мне было забавно наблюдать за нашим гостем, в белоснежном, накрахмаленном, плоёном воротнике-раф, с аккуратными восьмёрками по всей длине его окружности. Этот аксессуар был настолько модным, что имел множество названий: фреза, горгера, брызжевый, мельничный жёрнов и в любом случае заставлял своего владельца держать голову горделиво приподнятой. Господин Кеплер будто впал в некое оцепенение, рука его уже давно отложила в сторону серебряную ложку, тут же унесённую предупредительным слугой, но и вилка (кстати изобретённая благодаря этому напыщенному воротнику, чтобы уберечь кружевную ткань от пятен всевозможных соусов, паштета и жира), ну так вот, и эта, так называемая вилка, в цепких пальцах учёного застыла, словно он уже позировал, тому самому неизвестному итальянскому художнику, благодаря которому весь мир будет думать, что знает, как выглядел наш учёный муж. Чувствуете нотку сомнения, от которой я не могу избавиться? А всё потому, что злые языки утверждают, что это вовсе не наш герой, а его наставник, Михаэль Мёстлин, но тоже довольно незаурядная личность, между прочим, автор первого расчёта золотого сечения. И вообще, должен вам сказать, может быть, там изображён кто-то третий, поэтому и циркуль в его руке, на портрете, больше похож на бамбуковые палочки для риса.

– Ваше величество, – начал было господин Кеплер, но, тут же, был прерван резким жестом короля, который выскочил из-за стола, вытирая нетерпеливо белоснежной салфеткой, испачканные жиром руки, и, обогнув огромный обеденный стол, за которым, некогда, сиживало дюжины две преданных нашему монарху рыцарей, приблизился к скромному учёному.

– Иоганн, позволь мне тебя так называть, и чтобы отбросить все условности, давай выпьем на брудершафт! Вальтер, принеси-ка одну из вчерашних пузатых бутылок кьянти, подарок, между прочим, самого Галилео, с которым мы давно уже на “ты”. Я тебя с ним обязательно познакомлю.

– С синьором Галилеем я давно уже состою в переписке. Что касается отношения к труду великого Коперника, я имею ввиду трактат “О вращении небесных сфер”, наши взгляды не во всём совпадают, но профессор был так любезен, что прислал мне в подарок один из своих телескопов, дабы я убедился, что у Юпитера действительно имеются спутники. Также, этот удивительный прибор и многолетние наблюдения моего друга и учителя господина Браге, оказались очень полезны в моей работе над трактатом “Гармония мира”.

– Да, мой дорогой Иоганн! Этот шедевр, на мой взгляд – величайшая картина мироздания, сотканная из науки, поэзии, музыки, богословия и мистицизма. Но, где же обещанное кьянти? – воскликнул разгорячённый король, в то время, пока я ломал голову, каким образом оставить последнее фиаско нетронутым.

– Ваше величество, – произнёс я ледяным тоном, понимая, что в случае неудачи, в моей отчаянной попытке водить Его Величество за нос, в присутствии столь знаменитой особы, головы мне не сносить. Даже повар, который платил мне взаимностью, то бишь ненавистью, до такой степени нескрываемой, что иногда мне было боязно принимать пищу из его рук, даже этот зарвавшийся кулинар, прищурил в предвкушении моего провала свои, и без того, заплывшие глазки.

– Ну, что опять, Вальтер! Подать сюда галилеево кьянти.

– Дело в том, что, насколько мне известно, брудершафт – обычай людей военных и предполагает строгое соблюдение всех правил сего славного обряда.

– Ну так давай же их соблюдать, незамедлительно!

– Я уже приказал доставить из винного погреба бутылку старого, доброго, тирольского шнапса, настоянного на можжевельнике.

– Ну у кого ещё есть такой дворецкий, который способен в одно мгновение испортить очарование зимнего вечера. Рождество на носу, а ты подсовываешь нам вместо ароматного вина, это лекарственное пойло.

– Ваше Величество, по правилам, братание должно свершаться при помощи крепких напитков, каковым и является шнапс. Могу предложить алкоголь с добавлением мяты, кориандра, розового масла, а также, только для вас и вашего гостя, добавить, пока ещё малоизвестный в Европе продукт, называемый “сахар”.

– Надеюсь, это не яд?

– Что вы, Ваше Величество, сущее лакомство!

– Странное слово.

– Это что-то на санскрите.

– А что есть такой язык, – удивился король.

– О, мой повелитель! – воскликнул я подобострастно. – Древнеиндийский эпос “Рамаяна” написан на этом языке.

– И что же, ты читал его в оригинале?

Мне уже трудно было остановиться, и я готов был пересказать содержание, никогда нечитанной мной книги, чтобы и дальше заморочить царственную голову моему монарху, но здесь, господин Кеплер изучающим взглядом посмотрел на меня, и это был явный знак, что пора бы остановиться. Не исключено, что гениальный учёный знаком и с этим трудом, и тогда, за мою голову никто не дал бы и пол пфеннига, и мне не стать ни канцлером, ни даже королевским советником.

– Ваше величество! – воскликнул я, принимая бутыль из рук слуги, вернувшегося из винного погреба. – Шнапс, по рецептуре, которую вряд ли можно найти, даже Кёнигсбергском поваренном манускрипте.

Произнёс я это, чётко выговаривая каждый слог, чтобы нашему самонадеянному повару было хорошо слышно. Этому выскочке, которому сочинитель даже не удосужился присвоить, хоть какое-нибудь незначительное имя. Вернее, в первых вариантах повествования он написал однажды фразу: “На королевской кухне появился новый повар по имени Франц”. Но после первой же стычки с наглым кухмистером, я пробрался в кабинет к сочинителю, вырвал ненавистную мне страницу и сжёг её в камине. Благо сказочник задремал в своём кресле или делал вид, что дремлет, а Нора ещё не вернулась из модной лавки, где она всё время пытается найти такие предметы туалета, чтобы сочинитель наконец-то забыл навсегда свой литературный дар и обращал внимание только на неё, и тогда нам всем конец. Хотя как знать, может совсем наоборот, появится возможность взять дело в свои руки. Над этим стоит хорошенько подумать.

– Вальтер, что ты замер, как истукан, – воскликнул король, – наливай скорее своё крестьянское пойло, раз уж такая традиция, иначе мы никогда не перейдём с господином Кеплером на “ты”. Если обо мне когда-нибудь и вспомнят, то лишь благодаря тому, что я был другом, благодетелем и покровителем великого Иоганна Кеплера.

– Это совсем не пойло, Ваше Величество, – обиделся я, разливая напиток по бокалам – эту волшебную смесь изобрела моя бабушка Эльза.

– Это та, которую сожгли на костре за колдовство? – с жуткой усмешкой спросил король Людвиг. От моего взгляда не ускользнуло, что, при этих словах, господина Кеплера всего передёрнуло.

– Это наветы и наговоры на нашу семью. И потом, – продолжил я, чтобы уколоть короля, – если вам и поставят памятник в нашем королевстве, то уж точно не за дружбу с учёными мужами, а за то, что вы отменили сожжение ведьм на костре.

– Иоганн, ты где-нибудь видел ещё такого дерзкого дворецкого?

– А ведь он прав, – сказал господин Кеплер.

Король Людвиг приподнял предплечье, тоже сделал и наш гость, они скрестили руки, осушили бокалы до дна и дважды поцеловались.

– Отныне, брат мой Иоганн, если не хочешь меня обидеть, обращайся ко мне не иначе, как “брат Людвиг”.

Жуткая метель разыгралась за окном. Бабушкин шнапс возымел своё действие, и все отправились спать. Кроме меня. Мне ещё надо было навестить сочинителя и кое-что поправить в его рукописи, хотя, в какой-то степени, уже и моей. Надеюсь, он не будет мне в этом препятствовать. Дабы не нажить в моём лице врага!”

Глава 4

Немного мрачной готики

– Хорошо придумано, мой дорогой! – воскликнула Нора.

– Тебе действительно понравилось, то, что он здесь изобразил?

– Очень! Ты, только, не заигрывайся, а то действительно поверишь, что у тебя появился соавтор, а у меня нет никакого желания делиться твоим гонораром, с каким-нибудь Вальтером.

– Нет, ты действительно думаешь, что это я написал?

– Честно говоря, – сказала Нора, подойдя к сочинителю с пустым бокалом, – налей-ка мне ещё! Честно говоря, эта миниатюра выгодно отличается, от всего, что ты сочинял прежде. Готовая мизансцена для спектакля или даже фильма. Представь себе: вечереет, обеденный зал королевского дворца, большие витражные окна, выходящие в парк, нескончаемый снегопад только усиливается и создаётся впечатление, что все, кто здесь находятся, отрезаны навсегда от цивилизованного мира. За огромным столом сидят король Людвиг и Иоганн Кеплер. По левую руку Его Величества, чуть склонившись, замер кухмистер, по правую дворецкий. Ближе к входной двери два помощника повара, готовые в любую минуту ринуться исполнить любую команду их шефа. Напряжение возникает в тот момент, когда король предлагает своему визави должность придворного астронома и жалование – пятьсот талеров в год! Господин Кеплер подносит ложку с супом ко рту, но поперхнувшись, закашливается, чем приводит в состояние безмолвной паники повара, который не разгибаясь поворачивает голову в сторону своих сподручных. Два молодых человека в кухонных беретах, готовы провалиться сквозь землю. Астроном тщательно вытирает жирные губы, усы и бороду, здесь должна звучать, напряжённая музыкальная тема, что-то, из, – Нора сделала нетерпеливый щелчок своими тонкими музыкальными пальцами, в серебряных кольцах, – ну, подскажи, что-то вроде “Кармина Бурана”, например, композитора Карла Орфа!

– Не слишком ли торжественно, для грибного супа, – возразил сочинитель.

– Грибной суп, тут не причём. У Кеплера море проблем, он нуждается в деньгах и возникает соблазн оставить своего друга и учителя. Этот шаг может поменять всю его дальнейшую жизнь. Но, по-видимому, он отказывается, а почему остаётся для нас загадкой. Мы же не можем залезть к нему в голову. Дальше возникает линия соперничества между дворецким и кухмистером.

– Какое у них может быть соперничество? – почти возмутился сочинитель.

– Влияние на короля.

– Как повар может влиять на короля?

– Очень даже может. Монаршая особа должна иметь доверие, к тому, кто готовит ему обед. Ещё свежа была память о Великом магистре ордена тамплиеров, Родриго Борджиа, по прозвищу аптекарь сатаны. Не даром Вальтер признаётся, что побаивается, иногда, принимать еду из рук Франца

– Какого Франца? – спросил сочинитель, – Ах, да! Так зовут повара. Как ты запомнила? Вальтер всего один раз упомянул его имя.

– Если быть точным, Вальтер сказал, что это сочинитель, то есть ты, один раз упомянул имя повара, но дворецкий, после какой-то с ним стычки, вырвал эту страницу из твоего черновика и сжёг её в твоём камине.

– Правда остаётся непонятным, как это он мог сжечь страницу в моём электрическом камине.

– Не придирайся, это же сказка. И потом, ты всегда можешь это поменять. Например, порвал в клочья и выбросил в окно.

– Как я могу менять то, что я не писал.

– Но Вальтер же это делает. Не уступай ему, дорогой мой! Надо уже дописать эту повесть и отдать в типографию. Нам сейчас очень нужны деньги. Я присмотрела уютный домик за городом, совсем не далеко, полчаса езды.

– Ты разве не помнишь, мы же договаривались, что эту сказку я пишу ради собственного удовольствия. А то, что я пишу для себя, никто никогда не купит. Так что будем прозябать в городе до скончания дней своих.

– Нет дорогой мой, если ты пишешь средневековую сказку, тебе придётся кроме идиллических рождественских картинок, праздничных ярмарок, карнавальных шествий и прочего беззаботного веселья, добавить, хотя бы немного мрачной готики, иначе за дело возьмутся другие.

– Кто например? Этот никчемный дворецкий Вальтер! Я же тебе говорил, что для меня он “ненужный герой”. Ещё немного и я от него избавлюсь, и его гибель станет ложкой дёгтя в тот, несколько приторный мир, который я здесь затеял.

– Прибереги его, он тебе ещё может пригодиться.

– Я не собирался уделять ему столько внимания. Он должен был промелькнуть пару раз, в сцене с господином Кеплером и может быть поприсутствовать безмолвным и, что самое главное, безымянным, где-то на заднем плане. А что мы сейчас имеем? Обычный дворецкий выпячивает себя, что твой главный герой, да ещё имеет наглость писать в моей рукописи, причём от первого лица.

– Я прошу тебя, давай за ним ещё немного понаблюдаем. Он ещё себя не исчерпал.

– Я начинаю уже тебя ревновать к выдуманному персонажу, хотя должен был бы забыть о нём в прошлой главе.

– Главное, чтобы ты, на почве ревности, не забыл про Хильду, похожую на добрую фею и зловещего Густава. Помнишь ли ты, что они мчатся на всех парах в сторону Заколдованного замка и если до полуночи они успеют там оказаться и пробьёт колокол на ратушной башне, то клубок событий твоей повести окажется у них в руках. Кстати, где он? – спросила Нора, озираясь по сторонам, словно ища чего-то.

– Кто?

– Клубок, который у тебя хотят похитить!

– Нора, прекрати свои дурацкие шутки. Это же просто метафора.

– Это не метафора. Благодаря тебе, это уже правило игры. То, что ты засыпаешь в своём кресле, одновременно и хорошо, и плохо.

– Изволь выражать свои мысли яснее, – раздражённо воскликнул сочинитель.

– Плохо, потому что пока ты спишь в своём кресле…

– Я не сплю, а сочиняю. Может со стороны и кажется, что я ничего не делаю, но мои грёзы, это труд, поверь мне.

– Хорошо, пока ты грезишь, действие не продвигается ни на йоту, потому что ты его не записываешь. Когда король разглядывал в подзорную трубу карету Хильды и Густава, он видел всего лишь маленькую точку и она оставалась на месте.

– Ты меня всё больше и больше удивляешь, любовь моя! Я всего один раз прочёл тебе эту миниатюру, а ты всё помнишь в таких подробностях, как если бы ты сама всё это придумала.

Нора, стоявшая вполоборота возле окна, на фоне нескончаемого снегопада, вздрогнула и хрустальный бокал с кьянти выскользнул из её тонких пальцев. Осколки, испачканные красным вином, разлетелись по всей комнате, и Нора всплеснула руками.

– Если бы я умела так сочинять, давно бы уже сама дописала и тебя не спросила.

– А ты не умеешь?

– К сожалению, этим талантом создатель не наделил меня.

– Тогда ответь мне на один вопрос.

– Я отвечу на все твои вопросы, если ты мне пообещаешь составить план повести, а не будешь прятаться в лирических отступлениях и красивых деталях…

– Позволь мне самому решать, – раздражённо перебил сочинитель, – как мне писать. Одно я могу сказать тебе точно, никакого плана не будет, по одной простой причине: если мы будем знать, что должно произойти дальше, то сказка теряет всякий смысл. А ты мне всё-таки ответь на один, как мне кажется, простой вопрос: откуда ты знаешь какое жалование было предложено королём господину Кеплеру.

– Ты же мне сам прочёл отрывок, где об этом говорится.

– Я прочитал тебе текст, где сумма жалования не называется.

– Наверно мне показалось, дорогой мой!

– Нет, тебе не показалось. В рукописи, сумма пятьсот талеров зачёркнута, но её можно прочесть. Я же тебе её не озвучил, потому что автор переписал этот абзац. Таким образом об этом могли знать только двое: я и автор.

– Какой ещё автор, он же выдумка.

– Кто выдумка? Я или Вальтер?

– Вы оба! – крикнула Нора.

– Что такое, отстань! – пробормотал сочинитель.

– Ты же просил разбудить тебя, если ты опять уснёшь в своём кресле.

– Зачем?

– У тебя важная встреча в редакции. Ты должен договорится о гонораре, смотри не продешеви.

– Мы же с тобой уже договорились, я запрошу у них авансом пятьсот талеров.

– Чего пятьсот? – озабоченно спросила Нора.

– Пятьсот тысяч.

– Может ты всё-таки останешься сегодня дома? Давай, я позвоню, и мы перенесём встречу, хотя бы на завтра.

– Зачем?

– Затем, чтобы не потерять связь с реальностью, – с этими словами она положила ладонь на лоб сочинителю, – к тому же у тебя жар.

Глава 5

Что в имени тебе?

Пока Хильда и Густав мчаться в своей карете к Заколдованному замку и пытаются безуспешно вспомнить, что же стало причиной их мимолётной ссоры, казалось время остановилось. За окошком кареты мелькали нарядные улицы, раздавался беззаботный смех, искрящиеся ракеты взлетали высоко в небо, крутились огненные колёса, шипели горящие фитили, мерцали пламенем декоративные жирандоли. Кто научил жителей нашего королевства этим опасным забавам? Может сам Марко Поло подглядел секрет этого завораживающего зрелища у даосских монахов, занятых поиском формулы бессмертия, но вместо этого изобретших взрывчатую смесь из угля, селитры и серы, которую закладывали в полые бамбуковые трубки. Хотя некоторые серьёзные маги и чародеи считают это досужим вымыслом. Тем не менее, пристрастие к пламенным феериям распространилось по всему белому свету и докатилось даже до бескрайних ледяных просторов некого государства, лежащего в той стороне, где каждый вечер, в мутном небе, гаснет умирающее светило, истекая зимним запёкшимся пурпуром. Много позже, чем случились эти события, один из вдохновенных поэтов той необъятной империи, приветствуя своего закадычного товарища, не преминул вскользь упомянуть, ставший модным, пиротехнический фейерверк:

Пылает он потешным блеском,

Подсыпан порохом слегка,

Звездой рассыпчатой со треском

Взрывается исподтишка

И мечет, за народным плеском

Шутихи под нос дурака.

Но так как всё в этой повести – плод воображения мирно дремлющего возле камина сочинителя, к тому же слегка захворавшего, то здесь-то как раз самое место любой выдумке. Пока Хильда и Густав мчатся в своей карете, дворецкий, пользуясь моментом, решил дать имя и не кому-нибудь, из разнообразного множества персонажей, а самому автору. И как вы понимаете, с этого момента, дело начинает принимать серьёзный оборот. Никто из обитателей славного королевства и не чувствовал, какая опасность нависла над всем и вся, пока человек, охваченный жаждой власти перебирает лихорадочно имена и примеряет их безымянному сочинителю. Вот, например, одно из них – Вильгельм. Имя, которое носили учёные, художники, политики, философы и короли. Но как поведёт себя, человек, вдруг попавший под магические чары этого сочетания слогов, в которых заложена железная воля? Поди, потом, попробуй выманить у него сюжетную канву! Нет, дорогой мой сочинитель, давай-ка глянем, может быть, у нас есть что-нибудь попроще в обширном арсенале на этот счёт. Альберт? Слишком напыщенно. Иоганн? Есть уже один, упрямый интроверт. Наука для него дороже денег. Карл? Михаэль? Отто? Пусть будет лучше Конрад. Достаточно подписать рукопись этим именем и дело сделано. Отныне, придирчивая к тексту, подруга всей его жизни, забудет все эти приторные “дорогой мой, любовь моя”, а вынуждена будет искать множество домашних прозвищ, как то: Курти, Кунц или Конни, которые смягчат решительность и мудрость, первоначально заложенные в благородном звучании этого старинного имени. “Ан нет!” – вдруг воскликнул дворецкий, ударив себя по лбу. “Он сразу догадается – здесь что-то не так. Потому что в тех местах, откуда он родом, давно прошли те незабвенные времена, когда не вызывали удивления или насторожённости всевозможные Остерманы, Крузенштерны, Канкрины и Раухфусы; не говоря уже о Фонвизиных и Фетах. Пусть будет Теодором, что вполне себе, в его родных пенатах звучит, как Фёдор”.