Васильковый венок для разбойничьей дочки

Слышит девушка, колокольцы звенят, едет жених со товарищами, кулачки сжала, а пальцы будто ледяной водой окатили.

Покрикивает во дворе Марфица, с жениха выкуп требует. Хохочут люди, а Евсей забежал в горницу и на колени встал, покрывало с лица поднял.

— Помнишь ли уговор наш, сестрица моя ласковая? Вздумает обидеть, дай весточку, не спущу Силе слез твоих, а сам ладошку Дунину целует.

— Да ты никак плачешь, Евсеюшка? – прошептала Дуня. – Не плачь! Не в могилу кладут – замуж отдают!

— Говорят, муж тебя в село повезет, мол, в городском доме пожар случился. А у Силы Иваныча в Дальних Столбах изба большая. Вот там гулять и будем свадебку.

Дуня лицом просияла: всё верно бабушка предсказала. Застучали сапоги по порожкам, явился жених.

Часть II

Что молчишь, милая, откуда, кто ты?

На чело мне надел венок, на глазах цветы.

Нет на свете жён лучше молчаливых,

Ой, боюсь - влюблюсь. Будешь моей любимой?

Сердце мое испуганное тревожно стучало,

Вот оно! Ждала я этого, о таком мечтала.

Ох, как жаль, тятя шибко строгий,

Нелегко быть дочерью разбойника при дороге.

Глава 1. Царевна

Евсей чуть было мимо не прошел, довольно посмеиваясь, однако же услышал, как отец говорит с женщиной. Ишь ты, старый козел молодицу в угол жмёт. Но первые же расслышанные слова заставили молодого мужчину остановиться. Сваха, а это была Марфица, рассказывала Алтыннику про засиделую невесту и даже дорогу указала. Хмель ли ударил в голову, гордыня ли: не покорится он атаману, не заставят вольного сокола взять за себя квелую ворону! Не бывать тому, чтобы он, Евсей, женился на перезрелой девке, пусть хоть три у нее мельницы. Выбрав резвого жеребца, не стал седлать, одной узды хватит. Скакал и зло скрежетал зубами от горячившей кровь ярости. Он не он будет, коли не заломает березку до сговора, а потом и ославит на все село! Никто его волюшку не отнимет!

Нашел и овражек, и избу, привязал коня, да и перемахнул через частокол. Одно лишь крошечное окошечко светилось в ночи. Подивился: не боятся комарья, видать, раз ставни раскрыли. Подкрался незаметно, заглянул в оконце, да и забыл, как дышать.

Чуть склонив лицо к пяльцам, стоящим на столе меж двух толстых свечей, вышивала Сирин-птицу на белой холстине красная девица. Да и ладно бы вышивала – пела. Голос её, глубокий, грудной и текучий, как ключевая вода в жаркий день, бежал по жилам, заставлял дрожать от горячего озноба. Евсей зажмурил глаза и вновь открыл: не мог поверить, что таковая красота может на свете быть. Черные волосы в толстую косу заплетены, брови темные, словно угольком нарисованы, губы алые, что ягодки сладкие. А ресницы – что крылья бабочки трепещут, тень на щечки нежные роняют. И все-то в ней ладно скроено, и грудь высока, и шея как у лебедушки. Да не может того быть, чтобы это она засиделая вековуха и была! Но да ведь Марфица отцу баяла, мол, едина дочь у родителей осталась, Софья. В ушках серьги жемчуга скатного, сарафан из льна набивного, по всему видать она и есть.

Поёт девица тихохонько, а ноги Евсеевы того и гляди в землю врастут, так ему уходить из-под окошка не хочется. Переступил с места, ставенка стукнула, и залаял пес дворовый на непрошенного гостя. Бежал Евсей к жеребчику и улыбался, а спроси его, чему радуется, не ответил бы.

Вернулся домой, никого не слышит, никого не видит, давешняя зазноба, Марфина подружка, на грудь вешается, ласки мужицкой просит, а ему спротивело всё. Только свою черноокую царевну и видит. Нагнулся воды ковшом зачерпнуть, а в кадке она, раскрасавица, улыбается Евсею нежно. Терентий по плечу похлопал, что, мол, друже, не захворал ли? А парню уж и жизнь не мила – так хочется обратно в село да к заветному окошечку. Хоть одним глазочком посмотреть на Софьюшку. Уехали свахи, сестра к свадьбе готовится, а он ни подать, ни принести, ни утешить Дуню. С той ночи стал Евсей по вечерней зорьке ездить в Дальние Столбы. А девица словно ждет его: вышивает – свечи не жалеет, да поёт, да и как поёт, что твой соловушка заливается, в сердце сладким мёдом каждое словечко затекает. Всегда сидит одной половиной к окошку, словно и не чует чужого взгляда.

И работу приметил Евсей – вышивальщица перед ним, каких еще по свету поискать. Стежочек к стежку – и вот она Сирин-птица с головой женщины, равной по красоте коей никого в мире нет. Матушка им с Дуняшей сказки сказывала, мол зазывно пела сладкоголосая птица, и люди, что слышали то пение, разум теряли, а иные и вовсе замертво от ее голоса падали. Вот и он попался, серый вольный сокол, и не улететь теперь от мельниковой дочери, не забыть её.

Уж который вечер тихохонько стоит Евсей и любуется красой ненаглядной, а окликнуть не может – робеет, как мальчишка перед грозным отцом. Вот в один день снова учуял непрошенного гостя дворовый пёс, да только не стал добрый молодец бежать, решил на глаза девице показаться. Услыхала Софья собачий лай, голову от вышивки подняла, встала, и отшатнулся Евсей как от удара: другая сторона личика красивого залита багряным пятном родимым! Видать, мать на сносях была да на пожар глянула. От того ведь такие пятна у деток и случаются, так бабы говорят. Побежал, Евсей, не разбирая дороги, блазнится ему голос девичий вдогонку, да только ветер это всколыхнулся холодный, студит сердце, вдохнуть мешает. Пробежал и мимо коня своего, и мимо дороги, залетел в лес, ветки руками отводит, да вдруг что-то под ноги кинулось. Смотрит Евсей – а это свинья черная, с теменью слилась, одни глазки и блестят. Хрюкнула и скрылась в чаще, а парень в себя пришел. сидит на траве, голову руками обхватил, из стороны в сторону покачивается, боль сердечную убаюкивает. Забыть увиденное хочет, а никак не может.

Глядит из чащи на него Чернушка, рыльцем из стороны в сторону поводит, а чёрный кот ей подмяукивает, головушкой покачивает. Постояли-поглядели, побежали к бабушке на доклад.

***

Жалко Терентию парня, видит, что тот сам не свой ходит, подошел, сел рядышком, по коленкам ладонями похлопал, да и говорит:

— Умная девица мужа ласкового да рукастого ищет. Языкастых да грубых – полно село. Слыхал, поди, что девушки суженым своим платочки да рушники вышивают. Вот, мол, смотри, молодец, какова я рукодельница. Ты, Евсейка, вспомни, как я тебя малого резать по дереву учил. Вырежи ей зверушку диковинную, а сам примечай: коли отфыркнется, то беги прочь, а ежели в ручки возьмет, полюбуется, да и припрячет к себе, значит, твоя.

— Сумею ли, дядька? – покачал головой Евсей. – Уж который год в руки чурбачка не брал.

— А ты возьми, - Молот со вздохом поднялся и бросил на колени собеседника липовую чурочку. – А то набери ей ягоды лесной, духмяной. Добрая девушка любому подношению обрадуется.

Евсей повертел в руках чурочку и улыбнулся, глянул на высоко стоявшее солнышко. Достал из-за голенища сапога острый ножик и принялся за работу. К вечеру в руках у сына атамана гордо вскидывал голову длинногривый конь. Ухватив из Дуниной подклети кусок вяленого мясца да пару яиц, завернул Евсей в тряпицу поделицу свою, да и помчался к Софье. Добрался до места, сунулся к окошку, а девицы за столом нет. Стоит поставец, в поставце лучина догорает. Нахмурил брови ночной гость, а что поделать? Оставил гостинчик на окошке, а сам дворового пса подзывает, яичками и мяском угощает. Ты, говорит, пёс, запомни Евсея Антипыча, да никому про меня не сказывай!

Только ушел от места, как заглянула в горенку Софья, постояла, подошла к окну, развернула тряпицу. На ладошке деревянный конь красуется. Чуть дрогнули губы алые, вскинула девица подбородок, плечом повела, черную косу смоляную на спину отбросила. По сердцу оказался ей подарочек, прижала к груди, на матушкин вопрос тихо отвечала:

— Должно птица ночная шумела, - и загасила лучину.

Подгоняет Евсей жеребчика, думает, чем бы еще лебедушку свою черноокую порадовать. Что ж с того, что лицо наполовину меченое? Будет у него женка как день и ночь! Ни у кого таковой не сыщется. И прилежна, и красива, а коли кому вздумается посмеяться, так пойдет зубы подбирать из дорожной пыли. Скакал молодец, да думал всё, как ей, Софьюшке, тяжко, поди, запертой сидеть, от людей хорониться. Скучно да грустно. Уж он ее, ласточку, повеселит, подарочков подарит, чтобы не тосковала, птаха его певчая.

На другой вечер принес ей земляничку-ягодку на травинки нанизанную – бусы луговые для девицы. А псу цепному – потрошков куриных. Миновал еще день, положил на окошко ленту шелковую, вдругорядь колечко серебряное, у отца из казны краденое.

А Софья и не страшится его более, подарки принимает, но и не привечает. Поет да вышивает, в окошко и не глядит совсем. А Евсею и то – счастье, что не пугается, не гонит прочь. Смотрит он на царевну свою и налюбоваться не может. Так и прижал бы к себе, расцеловал бы очи ясные да к губам сахарным припал бы. Сладко ныло в груди, да как же заполучить красавицу, коли сама не пойдет?

***

Села Софья за стол, затеяла вышивать рушник. По краю красный узор, а в середочке цветок алый – как сердечко её, на ветру трепещет, клонится, да в руки не дается. И не идет у девушки из ума улыбка ясная, добрая, какой улыбается заезжий молодец. Видно, что не из богатеев, да и нужен ли ей богатый? Вон щедроты сколько – то ягодка лесная, то конь саморезный, то колечко простенькое. Не вынесла дум, встала, к зеркалу подошла. Дорогое зеркало, батюшкой издалече привезенное – вон уголок скололся. Смотрит на себя и не верит, что такую-то полюбить можно. А ну как смеется молодец над нею, честной девушкой? А ну как честь ее девичью порушить желает? Только вот никто, окромя отца с матушкой, подарков ей не дарил, песен ее не слушал, и в окно не глядел до самой до полуночи. Никто. Злые люди на нее пальцами указывают, в церкви косятся да шипят за спиной, мол, кому нужна таковая страшилища.

Услыхала торопливый шаг, подбежала к столу да села за вышивку, а ниточка в иголочку не вдевается – дрожат пальцы и сердце колотится.

***

— Спой, птичка моя, - зашептал Евсей, а сам лбом в переплет оконный уткнулся, - Спой, Софьюшка! Когда ты поешь, любая беда дымом рассыпается. Смотри – ради тебя срезал пруток, дудку смастерил. Наиграю тебе, а ты спой!

Приложил Евсей к губам дудочку. Заплакала дудочка горестно, а за нею голос девичий увязался. Ладно выводят, словно дышат.

*** - Слыхал ли, отец? – Софьина мать с лавки поднялась. — Сладилось у них аль нет?

— Как не слышать, - потянулся мельник. – Уж какую ночь почитай столбом под ее окном дожидается. А наша-то поутру словно солнышко сияет.

— Так что же? Выспросить у нее, пойдет ли?

— А и выспроси, мать. Девке уже своих нянчить детушек, а она все за твоей юбкой от женихов прячется. Нам лишь бы жених ей по сердцу, а уж коли работящий и Софью обижать не станет, так я и награжу. Да и чем не жених – вон сколько ягод ей перетаскал, впору на базар везти.

Рассмеялись отец с матерью, да и спать легли. А Софья все пела и пела, вот только и перестала, как цепной пес подвывать дудке начал.

Глава 2. Мужнина жена

Распекало солнышко, жаркий выдался день. Дуняша словно и сама не своя: смотрит как шумят и подвывают нанятые отцом подружки, как оплакивают девическую жизнь, как отец приосанился – купцом уже себя видит. Забежал братушка в горницу, на коленки встал, отвел плат с лица, тронула Дуняша родное лицо.

— Помнишь ли уговор наш, сестрица моя ласковая? Вздумает обидеть, дай весточку, не спущу Силе слез твоих, — а сам ладошку Дунину целует.

Рассказал Евсеюшка, что погорел каменный дом в городе у Силы, а потому жить покудова станут молодые в Дальних Столбах, совсем недалече. А у нее, Дуняши, лишь о синеоком молодце думы. Ежели не повезет ее муж в город, а повезет в село, где у него большой дом, то она уж извернётся, а к Ядвиге в избушку сбежать сумеет. Застучали сапоги – жених со товарищи за невестой пришли. Слышит девушка, как Сила зычным голосом выспрашивает, а вокруг смеются все, подзадоривают купца выкупить невесту, да невестину обувку, да невестин гребешок. Мерзнут руки у Дуняши, трёт она пальцы, дышит на них, а отогреть не может, даром что жар донимает. Купленные подружки пофыркивают да посмеиваются над непутевой. Как, мол, родовитый видный купец этакую неумеху в жены берет.

Да и чего отпираться: не ведает Евдокия Антиповна, как быть купцовой женой, как богатый дом вести, как мужа почитать. Всего-то и помнит, как матушка за отцом была, а таково ли у всех житьё?

Кричат гости все громче, все ближе, уж в горницу ломятся, мёрзнут пальцы сильнее, до боли, в глазах мутнеет, во рту сушит. Страшно Дуняше. Распахнулась дверь и ворвался в горницу Сила Иванович. Богатый кафтан на нем, шелковым кушаком подпоясанный. Улыбается жених по-доброму. Кланяется, руку подает.

Вложила в его ладонь пальцы, слышит, а он ей на ухо шепчет:

— Замерзла, голубушка? Ничего, отогрею тебя, милая! – и теснее прижался.

Вспомнила Дуня, как сжимал он ее тогда, возле избы, и тошно стало. Да куда теперь деваться, коли решено всё. Вышла невеста за женихом на крыльцо, сощурилась от яркого солнышка, ждала, пока отец благословит.

Во дворе колымага – повозка крытая, разве что не царская – бархатом внутри оббита, снаружи красной краской узорчато расписана. Диво дивное, да только глянула Дуняша на этакое-то богатство, и даже не удивилась, подала руку Силе Ивановичу, да внутри на скамеечку и села, глаза опустив. Марфица все проверяет, узлы на двух шелковых поясах проверяет – как бы не сглазили невесту! Вот тронулись, и защемило сердечко девичье, заныло оно, заплакало: нет назад дороги. Не бегать ей больше по ягоду, не петь песни звонкие, не скакать вольно с братом взапуски. Не плавать в озере. Кончилось девичество. Но и разбойничья жизнь кончилась. Не станут ее больше неволить, не станут при ней ножом колоть проезжих да прохожих. Не принудят более кровь отстирывать с богатых одежд да сапог. И того довольно, чтобы радостной быть.

Глянула Дуняша на жениха, да и задумалась. Из огня во полымя прыгает она. Из огня да в полымя