Васильковый венок для разбойничьей дочки

Верховой взмахнул плеткой и длинный ее хвост щелкнул в воздухе.

— Ты кому перечишь, курица! Подай ягоду, говорю!

Такого раньше не случалось, никто не обижал девицу, одиноко бродящую по лугу. Кто не смел, а кто не успел.

Не зная, как поступить, девушка подхватила туесок и подняла его повыше, но тут же рука ее была перехвачена за запястье, и сильным рывком незнакомец попытался перекинуть свою жертву через седло. Однако наставления Дядьки молота и Евсейки даром не пропали: Дуня резво крутанулась, оттолкнулась от бока лошади и потянула седока на себя. Из кустов на помощь сестре бежал брат. А за ним, заметно поотстав, еще два человека.

Однако мужик, обернувшись, заметил засаду, разжал ладонь и, замахнулся плетью.

Когда его конь скрылся за березняком, Евсей с силой ударил ладонью о ладонь:

— Ушел! – но тут же повернулся к сидящей на земле сестре.

Через щеку ее алел тонкий красный след от плети.

— Вот сучий сын! – бережно подхватив Дуню, Евсей повел ее к ручью. – Сейчас, голубушка моя. Водицей смою.

— Ехать бы нам, Евсей Антипыч! - недовольно проговорил кто-то из разбойников. – Того гляди дружков приведет на подмогу. Повяжут. Ехать бы!

Не слушая ворчания, молодой мужчина бережно омыл сестре лицо и обнял.

— Не спущу я ему, так и знай. Разыщу и отхожу до смерти!

— Поедем, Евсеюшка, — взмолилась Дуня, - батюшка бранить будет!

Так, обнявшись, они сели на телегу и ехали до самого хутора, предчувствуя скорую родительскую расправу.

Антип сидел за столом и резал ножом вяленую оленину, купленную на городском торжище. Рассказ сына слушал молча, сплевывая ошметки дубовых листьев, которыми для сохранности обернуто было мясо.

Дуняша стояла у стенки, боясь пошевелиться. Снова на ее рубахе расцвели кровавыми цветами брызги крови. Поделом ей. Поделом.

— Это что же, - Алтынник, наконец, оторвал взгляд от стола. — Ты, гниль, упустил золотишко-то?

— Вышло так, батюшка, - смиренно ответил Евсей. — Моя вина.

— Упустил, упустил, - словно и не слушая сына, продолжал атаман, поднимаясь из-за стола и делая шаг к Евсею. — А коли упустил, тебе и платить. Ступай, мил друг, на конюшню. Тебе кнут – другим наука.

Не удержавшись, Дуня шумно вздохнула, и тут же отец метнулся к ней, вглядываясь в опущенное лицо. - А ну! – зашипел он и ухватил дочь за подбородок. — Ах ты! - Дуня слышала, как скрипнули его зубы. — Ах ты! Попортили мне девку! Ах ты!

Алтынник грубо оттолкнул ее и, ткнув Евсея в спину, пошел следом за ним на двор.

Дуня знала, что пороть он будет брата еще шибче, чем прежде, и только Молот сумеет помочь. Только он мог перечить Антипу, да еще не раз видела девушка, как, удерживая провинившихся, подставлял Терентий под кнут свою руку, чтобы несчастному меньше боли досталось.

Случилось так и в этот раз. Пока Алтынник, плюясь слюной от ярости, выговаривал сыну обиду и бил его по заголённой спине, Молот, держащий Евсея за плечи, то и дело подсовывал под свистящий кожаный кнут свой кулак.

— Отстань беречь поганца! – орал на него атман. – И тебя не пожалею! И ты виновен!

Но бывший молотобоец только брови супил. Поди его заломай, борова такого.

— Ишь! Богатырь! И не крикнет, не поплачет под отцовской рукой! А ты покричи, покричи, авось и пожалею! – продолжал стегать сына Алтынник, однако Евсей упрямо молчал.

Таков был уклад: подвел ватагу – подставляй спину.

Дождавшись, когда злость отца иссякнет, и он с руганью швырнет кнут оземь, Дуняша бросилась к брату.

— Милый мой, соколик быстрокрылый, сердечко ты мое! – шептала она, сглатывая слезы. – Уйму твою боль, поутру завтра побегу в поле, наберу белоголовки, перетру, все и заживёт, Евсеюшка, и следочка не останется. Дядька Молот, и у тебя заживёт, дай срок!

Все трое знали, что она сейчас отчаянно врала. На спине брата давно зарубцевались прошлые раны, и эти навек останутся, побелеют только.

— Убежим, Дунька! Дай срок, ужо убежим! Не разыщет тятька нас, слово тебе моё!

Дуня кивала, и эта ложь была ей знакома.

Вечером, отец придержал ее, убиравшую со стола, за руку.

— Что он там? Раздышался?

— Раздышался, батюшка, - кивнула девушка.

— Ты, Дуня, не печалься, - вдруг ласково произнес Алтынник. — Твою красу ничем не попортишь. Только не вздумай в Косогорово идти да у баб спрашивать снадобье какое. Метка у тебя теперь, Дунька. По ней узнают, коли искать будут. Поняла?

— Поняла, батюшка, - покорно кивнула Дуняша. — Я по росе за белоголовкой схожу. Много ее тут, она и поможет.

— Сходи-сходи, - закивал атаман, отряхивай от крошек бороду. – А за жениха своего не бойся – не сбежит. Крепко привязан. И слова поперёк не скажет, хоть рябой будешь, хоть кривой. Так-то!

Заныла душа, но Дуня снова покорно кивнула. Дождавшись, когда отец захрапит на лавке, она выбежала на двор и направилась к амбару, в котором, на широко расстеленной на сене конской попоне лежал лицом вниз брат. Рядом, опираясь спиной на старый кособокий ларь, дремал Терентий, держащий на весу замотанную в тряпицу руку. Девушка покрутила головой, отгоняя дурные мысли, села рядом с братом, потом прилегла, да так и уснула.

Тощий петух закричал прямо над ухом, и Дуня вскочила, едва не задев Евсея. Он стонал во сне, пришлось поить его и отирать сукровицу, потому и проспала раннюю зорьку. Молот тихо похрапывал, завалившись на бок и подложив здоровую руку под голову. Торопиться нужно, пока отец не проснулся. Завернув в старый рушник ломоть хлеба и отпив из крынки скисшего молока, Дуня повязала вокруг головы платок, ухватила корзинку, посох, чтобы змей откидывать, и пробежав через леваду, оглянулась – ватага спала, никто во дворе не показался.

Поляну, на которой обильно цвела белоголовка, Дуня приметила давно, помнила к ней дорогу, но пробравшись через еловый валежник, застыла: сгорбленная спина виднелась посреди высокой травы. Кто-то из деревенских поутру явился собирать белые цветы.

Натянув один край платка на пораненную щеку, чтобы не увидали метку, Дуня невольно застонала – кнут и ей рассек кожу, только про свою боль она позабыла до поры.

— Ничего, - скрипуче донеслось с поляны, - к осени сойдёт, не печалься.

Из травы, похрюкивая, выбежала черная свинья, и Дуняша испуганно прижалась спиной к старой сосне.

— Эка! – распрямляя спину, во весь рост из травы показалась старуха. — Чернушки испугалась? Не боись! Она что кошка, не обидит! Ты чего, за белоголовкой явилась?

Девушка испуганно кивнула.

— Не трусись! – буркнула бабка, собиралась что-то подхватить с земли и, громко охнув, снова согнулась пополам. — Ох ты!

— Погодите, бабушка, я помогу! – Дуняша бросилась к старухе и ухватилась за ручку большой, потемневшей от времени корзины. — До дома доведу!

— Смотри, - задумчиво протянула бабка, - как бы не пожалеть потом.

Глава 4. Яблоко

Только перед левадой, где уже ходили выпущенные утром из конюшни лошади, Дуня отдышалась, но сердце в груди колотилось не от скорого шага, вовсе нет. Она поправила съехавший с головы платок, утерла его уголком потное лицо, обходя подсохший шрам, и направилась к дому.

Она шумно выдохнула, когда поняла, что отец только-только начал просыпаться. Вытянула из остывшей за ночь печи горшень с кашей, выставила на стол крынку с молоком, хлеб, принялась растапливать печь.

— Припозднилась, - зевнул поднимающийся с широкой лавки отец.

— Белоголовку собирала, - быстро ответила Дуня, орудуя кочергой. – Каша совсем простыла, не взыщи, батюшка!

— Собрала?

— Корзину, полную почитай.

Отец, почесывая пузо, вышел на двор, и только тогда Дня выпрямилась и посмотрела на свои руки – они дрожали, и унять эту дрожь девушка никак не могла. Потом хлопнула себя по бокам, вспомнив про важное, и побежала к амбару. Здесь еще не было никаких запасов, строение ждало починки, но Алтынник медлил.

— Братишечка мой! – улыбнулась Дуня Евсею. – Проснулся! Больно тебе?

— Больно, — через силу улыбнулся в ответ брат. – А вот как тебя увидал, так и легче.

— Я печку затопила, белоголовку запарю, легче станет.

— И то, Дуняша, как же я без тебя останусь? Выдаст тебя тятька за мужа богатого да дородного, уездит он тебя, как есть уездит. И думать про братца родимого забудешь.

— Не забуду, Евсеюшка, родненький. Как же можно?

— Дочь – отрезанный ломоть, говорят.

— Неужто вот так и кончится?

— Да не причитывай, Дуня, - брат ухватил сестру за руку. – Коли муж обижать станет, ко мне беги! Или вон, к дядьке Молоту.

— Лежи, Аника-воин, - улыбнулась девушка, - не то умаешься языком воевать! Поешь чем бог послал. Я с делами управлюсь, да в село сбегаю. В церкву на вечернюю службу.

— Чего? – Евсей поперхнулся. – Отца спрашивала?

— Нет, - потупилась Дуня. – Я тихохонько, никто из деревенских меня и не приметит.

— Да туда, почитай, три версты бежать! Не смей, Дунька! Нет тебе моего позволения!

— Дочь – отрезанный ломоть! Не ты ли сказывал?

— Береги сестрицу до венца, а от венца до мужнина порога! – оскалился зло Евсей. — Одну не пущу!

— Я мышкой пробегу, скоренько. Свечку за здравие тебе поставлю!

— Не смей, не смей, говорю!

Но Дуня уже прикрывала дверь старого амбара.

Весь день она не находила себе места. С братом, которому смачивала раны снадобьем из белоголовки, больше о церкви не говорила. Покраснела, когда перехватила взгляд Молота, быстро перевязала ему руку и убежала.

— Занемогла Дуня-то? Сама не своя, - обеспокоенно спросил Терентий.

— В село собралась, на вечернюю службу, - Евсей попытался сесть, но застонал и лишь чуть-чуть поменял положение тела.

— Врёт, - спокойно заключил Молот. — Пригляжу за ней.

— И то, видано ли одной через поле да лес! Пригляди, друг.

***

Дорога до бабушкиной избушки оказалась долгой. Подол вымок от росы, но Дуня внимательно слушала все, что рассказывала ей добрая старуха. Скрюченным пальцем она указывала девушке то на один цветик, то на другой, растирала между ладоней стебли, нюхала, а потом подносила к носу Дуняши:

— Чуешь, каков дух? Медовый! То-то! Это от грудной хвори. Горстку возьми, узвар свари, меда ложку и выпаивай хворого на ночь-то. Он и пёрхать перестанет. Так-то! Медоцветом зовут, запомни, Евдокия. Запомни!

Бабка, по всему видать, была знатная травница, и Дуня задумала попроситься к ней в помощницы. Вот скоро она замуж выйдет, детишки пойдут, а ну как хворать станут? Вот тут бабушкина наука и пригодится. Переложив тяжелую корзину из руки в руку – и коренья там лежали, и грибы, и черный шершавый камень – разбойничья дочь спросила:

— Вот бы и я так про каждый росточек знала!

Но старуха промолчала, ответа не дала.

Довела девушка новую знакомицу до самого крылечка, все на Чернушку оглядываясь: чудное дело – чёрная свинья. Небось и мясо черное. Бабка словно угадала мысли своей провожатой.

— Чернушенька – подружка давняя, пуще собаки дом сторожит, да и меня, старую, от лихих людей бережет. Не смотри, что страшна, она и тебе не раз подмогой станет, - тут старуха резво поклонилась: - Благодарствую тебя, девонька! Коли захочешь от меня науку – милости прошу!

Удивленная Дуня осмотрела покосившуюся избенку со мшистой скатной крышей, ласково ответила, да и побежала домой, заламывая в приметных местах веточки – чтобы легче дорога сыскалась к дому травницы.

И вот сейчас, стоя у кривой сосны, Дуня хмурила брови: она точно помнила, что у гнутого ствола нужно было свернуть, а ныне кругом трава, никакой тропки и не видать. Девушка потерла лоб, ругая себя. Скоро домой возвращаться, а она избушку никак найти не может! Тропку от хутора до луга с белоголовкой стрелой пролетела, а теперь куда?

В густой траве захрипело и зашевелилось, должно кабанчики, а от них, особенно от мамки-кабанихи, нужно держаться подальше.

Дуня спряталась за сосну, но, смешно шевеля рыльцем, к ней вышла Чернушка. Цепкий взгляд ее маленьких глазок пробирал до котей, и девушка вдруг поняла, что свинья ждёт именно её.

- Не тебя ли мне в пособницы бабушка выбрала? Ну, тогда идём.

Едва услышав эти слова, Чернушка развернулась и скрылась в высокой траве, громко похрюкивая, и Дуня пустилась бегом, чтобы не отстать. Лес становился гуще, уже и полянки встречались всё реже, и сумерки опускались быстрее, чем обычно. Наконец Дуня поняла, что пробирается сквозь страшную чащу. Сухие ветки тянули к ней свои мшистые руки, норовя зацепить за косу, страшные шорохи и вздохи раздавались со всех сторон, заставляя и без того неспокойное сердце биться всё сильнее.

То тут, то там вспыхивали красные огоньки, и мнилось разбойничьей дочери, что дикие звери готовы кинуться на неё и растерзать в клочья. Дуня бежала уже не разбирая, куда ступает, боясь услышать за спиной дыхание лютой волчьей стаи.

Вдруг под чьим-то скорым шагом хрустнул валежник, и Дуняша, вскрикнув, припустила еще быстрее, зацепилась ногой за торчащий корень и полетела вперёд, едва не разбив лицо.

Подняла голову – а перед ней Чернушкино рыло. Позади чёрной свиньи поляна, а на поляне высится темная изба на курьих ногах, ни окон на ней, ни дверей. Встала Дунюшка, оправила сарафан, присмотрелась – и правда изба стоит, не привиделось со страха. Снова позади хрустнула ветка, и девушка быстро оглянулась, но никого не увидела.

Терентий, хмуря брови, схоронился за старым дубом, чтобы дочка атамана не приметила. Еле поспел за ней, уж так торопилась. Переведя дух, Молот выглянул из укрытия: стоит, дурёха, руки опустила, ждёт чего-то.

А у Дуни того и гляди сердце из груди выскочит. Не знает, что делать, как к избушке подступить, всё смотрит на куриные лапы, что серыми своими когтями в землицу врылись-зацепились. И не обхватит эти лапы ни она, ни большой человек. Откуда ни возьмись кот на поляне показался, подошёл к девушке, о ноги потёрся, будто успокаивает, не боись, мол, не лихо, не беда.

Дуня и вовсе растерялась, домой вернуться – так дороги не запомнила, да и по чаще идти страшно, а как в избушку попасть, вовсе ведать не ведает. Черный ворон сел на конёк, распластал крылья чуть не на всю крышу, каркнул громко да сипло, и задрожала изба, затряслась и поворачиваться начала. Затоптались куриные лапы по пожухлой траве.

— Вот ведь сказка, - прошептала удивленная девушка, - и вправду ведь ко мне передом, а к лесу задом.

Поскрипывали старые бревна, спалась с крыши солома и старые сучья, но вот перед Дуней и окошко, и крылечко, а на том крылечке та самая бабушка-травница сидит, ноги свесила. Та – да не та. Страшнее прежней, от одного взгляда оторопь берёт и руки ноги трясутся. Подогнулись у избы куриные ноги, спрыгнула старуха на землю, легко, словно молодуха. Подошла к гостье, яблочко наливное протянула красное не по времени поспелое.

— Пришла, голубица ясноглазая, прилетела, не разбирая дороженьки. Откушай моего угощеньица, не побрезгуй!

Послушно приняв яблоко, Дуня откусила от него и успела только почуять сладость и сочность, и тут же в глазах её потемнело, и полетела она в холодный омут, упала в воду, а то не вода – чёрное вязкое болото

Снова каркнул ворон, и Дуня распахнула глаза, оглянулась. Неужели она в ведуньиной избе? Кругом травы да коренья подсыхают, на дубовом столе ящерки да змеи сушеные, хвосты мышиные, жучки-паучки в мисках копошатся.

— Оробела, девица? – скрипуче спросила ее старуха.

— Нет, бабушка, - Дуня поднялась с лавки и осмотрелась. – И вовсе не оробела. А это что же у тебя? Никак сдуй-голова?

— Он самый, Евдокия, он самый.

— А он бабушка, для какой надобности?

— А вот как желтые цветики пуховыми станут, так тот пух с медом намешать, да и после баньки натереться.

— Для чего же?

— А вот после расскажу, коли припомню, - улыбнулась старуха и Дуня совсем перестала страшиться её.

— А это? – девушка тронула охапку дубовых листьев. – Никак мясо сушить будешь?

Но бабка не ответила, подошла ближе, за плечи взяла, строго в глаза взглянула:

— Стало быть, науки от меня хочешь?

— Хочу, бабушка, научи! Буду раны врачевать и хворым людям помогать. Не могу больше зло творить, чужую кровь с рук смыть желаю, - добавила Дуня шепотом. – Греха на мне немеряно, тяжко. А супротив батюшки как пойдешь? И так грех, а поперек еще грешнее.

— Чужая-то кровь и на всю жизнь пристать может, слышала ли? – старуха держала крепко и глаз не спускала с Дуниного лица. — Чего вдруг опротивело тебе разбойничье ремесло?

— Увидала молодца синеокого, - защипало глаза, Дуня хотела закрыться рукавом от бабкиного взгляда, но та не дала, всё смотрела. — Сердце запело, бабушка, никогда такого не бывало со мной, а тут как льдинка на солнышке растаяло. Ласковый такой, ладный, богатырского виду. Всего-то и была у нас одна перемолвочка, а я который день сама не своя. И пришлось бы мне сейчас всю кровушку отдать, да кабы только жил, отдала бы, бабушка! Всю до останней капельки отдала бы!

— Ишь, какова! А коли он злой человек?

- Не злой! Не злой, бабушка! – старухина хватка ослабла, и Дуня всё ж таки стыдливо уткнулась в рукав. — Добрый, он, ласковый, а глаза какие – словно поле васильков прохладное, красивое. Не обидит зазря, не надсмеется. Не спрашивай, откуда мне это ведомо, - она горько всхлипнула и разрыдалась всё еще пытаясь договорить. – Как в девичество вошла, так сразу и видеть стала и доброе, и злое. Никому окромя тебя не сказывала про это, бабушка.

- Ну, будет тебе, - ведунья склонила голову гостьи себе на плечо и начала поглаживать, пока рыдания не стихли, и Дуня не задышала ровнее. – Будет горевать-то. Чего же горевать, коли у меня для тебя еще подареньице имеется.

— Подареньице? – шмыгнув носом, переспросила девушка.

— Ну-ка, откинь полог да загляни в закуток. Отерев слезы с лица, Дуняша подошла пологу из старой холстины и отвела в сторону уголок. Замерла, шумно вздохнула.

Глава 5. Тайна

- Зачем смеешься, бабушка, надо мною, горемычной? Отчего сердечко мое девичье не жалеешь? – обернулась девушка к ведунье. — Зачем морок на меня насылаешь?

— Да была бы забота – тебя морочить! – засмеялась старуха. – Тронь, тронь рученькой-то.

Горячей волной окатило с макушки до пят, и Дуня кинулась к широкой лавке, на которой в ворохе перин и волчьих шкур лежал тот, о ком сны и думы были, кого оплакивала она горючими слезами.

Глава 5. Тайна

- Зачем смеешься, бабушка, надо мною, горемычной? Отчего сердечко мое девичье не жалеешь? – обернулась девушка к ведунье. — Зачем морок на меня насылаешь?

— Да была бы забота – тебя морочить! – засмеялась старуха. – Тронь, тронь рученькой-то.

Горячей волной окатило с макушки до пят, и Дуня кинулась к широкой лавке, на которой в ворохе перин и волчьих шкур лежал тот, о ком сны и думы были, кого оплакивала она горючими слезами.

— Милый ты мой, - причитывала девушка, - касатик мой быстрокрылый! Чего же ты глаз не откроешь, не взглянешь на меня? Виновата я, негодница, виновата перед тобой! Прости ради бога! Ой, что же теперь делать, бабушка? Слышит ли меня?

— Слышит, - бабка встала за спиной Дуняши, сцепив руки на животе.

— Хороший мой, василёк ты мой луговой, - разбойничья дочь улыбалась сквозь слезы, припадая поцелуями к восковым рукам, гладя колючие щеки, проводя пальцами по густым бровям. — Живой он? Живой, бабушка?! Служить тебе буду, ноженьки мыть! Только выходи его, хворобу выгони, рану заговори! Всё отдам, что за душой имею, ничего не жалко!

— Погоди посулы сулить, - вздохнула старуха и тронула девушку за плечо. — Лёжнем лежать ему еще тридцать дней. Уж такой я над ним заговор сотворила. А там помрет-не помрет, то тебе решать девонька.

— Как же? – спросила тихо Дуняша, приложив ухо к мерно вздымающейся мужской груди. — Прикажи только, всё сделаю!

— Тридцать дней ему лежать. А три ночи – твои. Днём отпаивать его будешь одолень-травою. А уж как тридцать дней минует, ночью от смерти отбивать. Придёт черное племя по его душу, а тебе заслоном стоять да в полон его не отдавать. Станешь ли хлопотать?

— Стану бабушка! - просияла улыбкой Дуня.

— Ты, девка, коль слово дашь, так от него не отступай, не то мне одной добра молодца на этом свете не удержать. Даешь слово-то?

— Даю бабушка, - Дуня обвила руками крепкий стан незнакомца, прижалась. – Слово мое твёрже камня!

— Ну-ну, - бабка, кряхтя, полезла в печь. — Гляди, как бы камнем этим не подавиться! – она вынула из печного устья горшень и протянула Дуне. — Выпей.

Нехотя отступив от лавки, Дуня приняла из рук хозяйки питье и сделала глоток. Огонь побежал по жилам, рукам горячо стало. Вернулась разбойничья дочь к синеглазому молодцу, ладошки к груди его приложила, почуяла, как тепло от нее к нему течет, оглянулась на старую ведунью.

А та задумчивая стоит, головой качает:

— Вон как случилось. Стало быть, так тому и быть, - села на лавку, а на колени к ней кот тотчас запрыгнул.

Погладила его ведунья, да и выдрала из загривка клок шерсти.

— На-ко, спрячь за пазуху. Коли беда наступит, кинь за спину, котейко враз тебе на подмогу придёт.

Улыбнулась Дуня:

— Благодарствую, бабушка, только поспеет ли коток-черный лобок беду отвести от меня?

— Поспеет, - кивнула страха. – Пора! Оторвись от молодца! Удушишь!

— Не могу его покинуть, привязали будто.

— А и привязали, - задумчиво протянула бабка. – Глянь, что покажу тебе.

Дуняша нехотя подошла, а ведунья ей липовый цвет в горсти протягивает.

— Липа – она всем деревьям матушка. Узвар липовый на липовом меду – от грудной хвори пить надобно.

Говорит старуха – заговаривает, девицу от молодца уводит, а Дуняша нет-нет, да и смотрит на него ласково, вздыхает.

— Глянь, каково варево! – ведунья достала с полки маленький горшочек. – Не гляди, что с крошку, пальцами разотри да к ране приложи. Особливо, ежели кнут по спине погулял.

Дуняша вздрогнула и вспомнила про брата, но тут же взглянула на своего милого. Бабка еще что-то бурчала, только девушка ее больше не слышала, налюбоваться не могла на доброго молодца.

— Ну, теперь ступай, пора! – приказала старуха, но Дуня словно к полу приросла.

— Ступай, - толкнула ее старуха в спину. – Никому ни словечка, ни полсловечка, не то страшной беде быть!

Дуня дошла до двери, ступила через порог, не сдержалась – оглянулась, да и приложилась лбом о притолоку. Потемнело в глазах, закружило, унесло то ли вверх, то ли вниз.

Открыла глаза и испуганно зажала ладошкой рот: стоит она на той самой поляне у кривой сосны, а рядом Чернушка похрюкивает. Ночь на дворе.

Со всех ног припустила Дуняша домой.

***

Алтынник стоял на крыльце, держа в руке горящую головёшку. Дуня глубоко вздохнула и опустила голову.

— Где шлялась, сучья дочь? – спросил атаман, и девушка рассмотрела на его лице зловещую улыбку.

— В церкву к вечерней службе бегала, батюшка, - смиренно ответила она.

— Давно ли грехи замаливаешь?

— За брата Евсея свечку ставила. Плох он был, вот и подумала

Но атаман перебил:

— Чего ж позволенья не спросила? А?

— Спал ты, батюшка, тревожить не стала.

— Видано ли, чтобы на ночь глядя девка по лесу одна шастала. Да хоть бы и за брата! Сказано было: не кажись на глаза людям! Лжешь, сучья дочь!

— Правду говорю, - тоскливо ответила Дуня. Не миновать ей отцова наказания.

— Под вожжами и узнаем, правду ли. Иди в дом! – Алтынник распахнул дверь. – Пошла! Уж я тебе покажу, как без моего позволения за порог выходить!

— Не шуми, атаман, - крикнул Терентий, подходящий к крыльцу. — След в след за Евдокией Антиповной шел, Евсей послал присмотреть. – В церкви была, правду говорит. На обратной дороге поплутала чуток, да я рядом был.

Бросив зашипевшую головню в бочку с дождевой водой, Алтынник сплюнул:

— Смотри, Молот, коли позор ее прикрываешь, я не спущу! И тебе достанется.

Притихшая Дуняша молча зашла в дом. В сенях отец ухватил ее за толстую косу, на самое ухо зло проговорил:

— Просватал я тебя, Евдоха, за богатого купца. А ты, заместо того, чтобы перед отцом поклоны бить за таковое-то счастье, хвостом вертишь? Смотри, коли с прорехой окажешься, да муж тебя по улицам в хомуте поведет, убью! Ночью проберусь в горенку, да и подушкой придавлю. А и мужа твоего заодно! Запомнила?

— Запомнила, батюшка, - Дуне было тяжело говорить с запрокинутой головой.

— То-то же! – Антип больно ткнул ее кулаком в спину. – Спать стели!

Молча Дуня прибрала со стола, замочила горох, постелила постель, скатав отцу, как он любит, заячий тулупчик под голову. Проверила печку, трижды сходила по воду к старому колодцу и закончила за полночь, когда вся ватага во главе с атаманом уже крепко спала.

Зайдя в старый амбар, тихонько пробралась к брату, укрыла по пояс, прилегла рядом убрав с его ясного лба прядь волос и улыбнулась. И впрямь впору ей ведуньей стать – вон сколько хворых кругом. Так с улыбкой и уснула. И снился ей проезжий молодец, что гладил её по щеке и от того сладко щемило сердце.