Васильковый венок для разбойничьей дочки

Однако мужик, обернувшись, заметил засаду, разжал ладонь и, замахнулся плетью.

Когда его конь скрылся за березняком, Евсей с силой ударил ладонью о ладонь:

— Ушел! – но тут же повернулся к сидящей на земле сестре.

Через щеку ее алел тонкий красный след от плети.

— Вот сучий сын! – бережно подхватив Дуню, Евсей повел ее к ручью. – Сейчас, голубушка моя. Водицей смою.

— Ехать бы нам, Евсей Антипыч! - недовольно проговорил кто-то из разбойников. – Того гляди дружков приведет на подмогу. Повяжут. Ехать бы!

Не слушая ворчания, молодой мужчина бережно омыл сестре лицо и обнял.

— Не спущу я ему, так и знай. Разыщу и отхожу до смерти!

— Поедем, Евсеюшка, — взмолилась Дуня, - батюшка бранить будет!

Так, обнявшись, они сели на телегу и ехали до самого хутора, предчувствуя скорую родительскую расправу.

Антип сидел за столом и резал ножом вяленую оленину, купленную на городском торжище. Рассказ сына слушал молча, сплевывая ошметки дубовых листьев, которыми для сохранности обернуто было мясо.

Дуняша стояла у стенки, боясь пошевелиться. Снова на ее рубахе расцвели кровавыми цветами брызги крови. Поделом ей. Поделом.

— Это что же, - Алтынник, наконец, оторвал взгляд от стола. — Ты, гниль, упустил золотишко-то?

— Вышло так, батюшка, - смиренно ответил Евсей. — Моя вина.

— Упустил, упустил, - словно и не слушая сына, продолжал атаман, поднимаясь из-за стола и делая шаг к Евсею. — А коли упустил, тебе и платить. Ступай, мил друг, на конюшню. Тебе кнут – другим наука.

Не удержавшись, Дуня шумно вздохнула, и тут же отец метнулся к ней, вглядываясь в опущенное лицо. - А ну! – зашипел он и ухватил дочь за подбородок. — Ах ты! - Дуня слышала, как скрипнули его зубы. — Ах ты! Попортили мне девку! Ах ты!

Алтынник грубо оттолкнул ее и, ткнув Евсея в спину, пошел следом за ним на двор.

Дуня знала, что пороть он будет брата еще шибче, чем прежде, и только Молот сумеет помочь. Только он мог перечить Антипу, да еще не раз видела девушка, как, удерживая провинившихся, подставлял Терентий под кнут свою руку, чтобы несчастному меньше боли досталось.

Случилось так и в этот раз. Пока Алтынник, плюясь слюной от ярости, выговаривал сыну обиду и бил его по заголённой спине, Молот, держащий Евсея за плечи, то и дело подсовывал под свистящий кожаный кнут свой кулак.

— Отстань беречь поганца! – орал на него атман. – И тебя не пожалею! И ты виновен!

Но бывший молотобоец только брови супил. Поди его заломай, борова такого.

— Ишь! Богатырь! И не крикнет, не поплачет под отцовской рукой! А ты покричи, покричи, авось и пожалею! – продолжал стегать сына Алтынник, однако Евсей упрямо молчал.

Таков был уклад: подвел ватагу – подставляй спину.

Дождавшись, когда злость отца иссякнет, и он с руганью швырнет кнут оземь, Дуняша бросилась к брату.

— Милый мой, соколик быстрокрылый, сердечко ты мое! – шептала она, сглатывая слезы. – Уйму твою боль, поутру завтра побегу в поле, наберу белоголовки, перетру, все и заживёт, Евсеюшка, и следочка не останется. Дядька Молот, и у тебя заживёт, дай срок!

Все трое знали, что она сейчас отчаянно врала. На спине брата давно зарубцевались прошлые раны, и эти навек останутся, побелеют только.

— Убежим, Дунька! Дай срок, ужо убежим! Не разыщет тятька нас, слово тебе моё!

Дуня кивала, и эта ложь была ей знакома.

Вечером, отец придержал ее, убиравшую со стола, за руку.

— Что он там? Раздышался?

— Раздышался, батюшка, - кивнула девушка.

— Ты, Дуня, не печалься, - вдруг ласково произнес Алтынник. — Твою красу ничем не попортишь. Только не вздумай в Косогорово идти да у баб спрашивать снадобье какое. Метка у тебя теперь, Дунька. По ней узнают, коли искать будут. Поняла?

— Поняла, батюшка, - покорно кивнула Дуняша. — Я по росе за белоголовкой схожу. Много ее тут, она и поможет.

— Сходи-сходи, - закивал атаман, отряхивай от крошек бороду. – А за жениха своего не бойся – не сбежит. Крепко привязан. И слова поперёк не скажет, хоть рябой будешь, хоть кривой. Так-то!

Заныла душа, но Дуня снова покорно кивнула. Дождавшись, когда отец захрапит на лавке, она выбежала на двор и направилась к амбару, в котором, на широко расстеленной на сене конской попоне лежал лицом вниз брат. Рядом, опираясь спиной на старый кособокий ларь, дремал Терентий, держащий на весу замотанную в тряпицу руку.

Оба лица были обращены в сторону вошедшей Дуняши, и она невольно вздрогнула – спящий мужчины были похожи едва уловимыми морщинками меж бровями, опущенными уголками рта. Девушка покрутила головой, отгоняя дурные мысли, села рядом с братом, потом прилегла, да так и уснула.

Тощий петух закричал прямо над ухом, и Дуня вскочила, едва не задев Евсея. Он стонал во сне, пришлось поить его и отирать сукровицу, потому и проспала раннюю зорьку. Молот тихо похрапывал, завалившись на бок и подложив здоровую руку под голову. Торопиться нужно, пока отец не проснулся. Завернув в старый рушник ломоть хлеба и отпив из крынки скисшего молока, Дуня повязала вокруг головы платок, ухватила корзинку, посох, чтобы змей откидывать, и пробежав через леваду, оглянулась – ватага спала, никто во дворе не показался.

Поляну, на которой обильно цвела белоголовка, Дуня приметила давно, помнила к ней дорогу, но пробравшись через еловый валежник, застыла: сгорбленная спина виднелась посреди высокой травы. Кто-то из деревенских поутру явился собирать белые цветы.

Натянув один край платка на пораненную щеку, чтобы не увидали метку, Дуня невольно застонала – кнут и ей рассек кожу, только про свою боль она позабыла до поры.

— Ничего, - скрипуче донеслось с поляны, - к осени сойдёт, не печалься.

Из травы, похрюкивая, выбежала черная свинья, и Дуняша испуганно прижалась спиной к старой сосне.

— Эка! – распрямляя спину, во весь рост из травы показалась старуха. — Чернушки испугалась? Не боись! Она что кошка, не обидит! Ты чего, за белоголовкой явилась?

Девушка испуганно кивнула.

— Не трусись! – буркнула бабка, собиралась что-то подхватить с земли и, громко охнув, снова согнулась пополам. — Ох ты!

— Погодите, бабушка, я помогу! – Дуняша просилась к старухе и ухватилась за ручку большой, потемневшей от времени корзины. — До дома доведу!

— Смотри, - задумчиво протянула бабка, - как бы не пожалеть потом.

Глава 4. Яблоко

Только перед левадой, где уже ходили выпущенные утром из конюшни лошади, Дуня отдышалась, но сердце в груди колотилось не от скорого шага, вовсе нет. Она поправила съехавший с головы платок, утерла его уголком потное лицо, обходя подсохший шрам, и направилась к дому.

Она шумно выдохнула, когда поняла, что отец только-только начал просыпаться. Вытянула из остывшей за ночь печи горшень с кашей, выставила на стол крынку с молоком, хлеб, принялась растапливать печь.

— Припозднилась, - зевнул поднимающийся с широкой лавки отец.

— Белоголовку собирала, - быстро ответила Дуня, орудуя кочергой. – Каша совсем простыла, не взыщи, батюшка!

— Собрала?

— Корзину, полную почитай.

Отец, почесывая пузо, вышел на двор, и только тогда Дня выпрямилась и посмотрела на свои руки – они дрожали, и унять эту дрожь девушка никак не могла. Потом хлопнула себя по бокам, вспомнив про важное, и побежала к амбару. Здесь еще не было никаких запасов, строение ждало починки, но Алтынник медлил.

— Братишечка мой! – улыбнулась Дуня Евсею. – Проснулся! Больно тебе?

— Больно, — через силу улыбнулся в ответ брат. – А вот как тебя увидал, так и легче.

— Я печку затопила, белоголовку запарю, легче станет.

— И то, Дуняша, как же я без тебя останусь? Выдаст тебя тятька за мужа богатого да дородного, уездит он тебя, как есть уездит. И думать про братца родимого забудешь.

— Не забуду, Евсеюшка, родненький. Как же можно?

— Дочь – отрезанный ломоть, говорят.

— Неужто вот так и кончится?

— Да не причитывай, Дуня, - брат ухватил сестру за руку. – Коли муж обижать станет, ко мне беги! Или вон, к дядьке Молоту.

— Лежи, Аника-воин, - улыбнулась девушка, - не то умаешься языком воевать! Поешь чем бог послал. Я с делами управлюсь, да в село сбегаю. В церкву на вечернюю службу.

— Чего? – Евсей поперхнулся. – Отца спрашивала?

— Нет, - потупилась Дуня. – Я тихохонько, никто из деревенских меня и не приметит.

— Да туда, почитай, три версты бежать! Не смей, Дунька! Нет тебе моего позволения!

— Дочь – отрезанный ломоть! Не ты ли сказывал?

— Береги сестрицу до венца, а от венца до мужнина порога! – оскалился зло Евсей. — Одну не пущу!

— Я мышкой пробегу, скоренько. Свечку за здравие тебе поставлю!

— Не смей, не смей, говорю!

Но Дуня уже прикрывала дверь старого амбара.

Весь день она не находила себе места. С братом, которому смачивала раны снадобьем из белоголовки, больше о церкви не говорила. Покраснела, когда перехватила взгляд Молота, быстро перевязала ему руку и убежала.

— Занемогла Дуня-то? Сама не своя, - обеспокоенно спросил Терентий.

— В село собралась, на вечернюю службу, - Евсей попытался сесть, но застонал и лишь чуть-чуть поменял положение тела.

— Врёт, - спокойно заключил Молот. — Пригляжу за ней.

— И то, видано ли одной через поле да лес! Пригляди, друг.