Васильковый венок для разбойничьей дочки

Наталья Юрай

Васильковый венок для разбойничьей дочки

Часть I

Я плела венок, на ручей не оглядывалась,

К васильку василёк никак не привязывался.

Опустила руки в струи, омыла веки,

Подняла вверх глаза и пропала навеки.

Глава 1. Волчий ручей

С утра припекало знатно, одни только кузнечики и стрекотали, предвещая небывалую жару. Высоко в небе распластал крылья зоркий орел, высматривающий легкую добычу – зайчишек да перепелок. Мелкая речушка, перекатывающаяся по камушкам серебристыми всплесками, звалась Волчьим ручьем. Не раз видели люди, как приходили сюда на водопой серые звери, потому и остерегались подолгу задерживаться у прохладной воды – зачерпнут, напьются и прочь идут. Речка, что даже в сильное пекло не высыхала до конца, делила луг на две половины, а потом бежала к дороге, но у самой ее кромки делала петлю и ныряла в глубокий овраг.

По дороге в сторону деревни Косогорово ехал всадник, которого рассмотреть как следует Дуня пока не могла - солнышко слепило. В рощице закричала сорока, и девушка вздрогнула, обреченно вздохнула. Да и без того понятно: простой крестьянин пешком ходит, коня в страду да в жару гонять не станет - все лошади на покосе. Успеть нужно до дождей сено заготовить. Стало быть, путник - человек торговый, по указу господскому али сам себе господин, коли сорока затрещала.

Крепко зажмурившись, Дуня заставила себя встать. Перекинув толстую пшеничную косу на грудь, она сладко потянулась, нагнулась к речушке и зачерпнула холодной воды. Сделала глоток из ладошки, ничуть не стесняясь, обмыла лицо и шею. Не поворачивая лица, уже знала - путник увидал одинокую девицу посреди луга.

Усевшись в высокую траву спиной к речушке и сложив на коленях охапку полевых цветов, девушка долго не могла унять дрожь в руках, но ее любимые васильки утешали нежными касаниями лепестков, успокаивали. Цветики эти напоминали Дуняше небесную высь, в которую ее так хотелось взмыть и лететь, лететь в дальние края, чтобы никто не ухватил, не остановил, не нашел.

Когда-то матушка приговаривала, что коли парень наденет на голову девушке васильковый венок, то сделается у них полна изба детишками, сундуки - достатком, амбары - зерном, а сами они любить будут другу друга крепко, до самой смерти.

А дядька Терентий Молот, который, как сказывал отец, был когда-то кузнецом, баял что размятые в кашу васильки и рану заживят, и жар сгонят. Но этому битюгу, что огуливал каждую пригожую девицу в округе, никто не верил, а вот Дуня слушала внимательно и запоминала.

Задумавшись о своем, сплетая цветок к цветку в дугу, девушка вздрогнула, когда мужской голос громко спросил:

— Ты чего же одна, раскрасавица? Вдруг люди шальные уведут, али волки в чащобу утащат?

Дуняша встала, неловко опрокинула лукошко с земляникой, что собрала поутру, отряхнула сарафан рукой, в другой крепко зажала не связанный еще в кольцо венок.

— А ты мимо ступай и меня не цепляй! Ишь репей выискался! – девушка не могла отвести глаз от крупных красных ягод, кровяными каплями расплескавшихся в траве. Отчего же он не видит дурной приметы, отчего не уходит? Ведь она гонит его, гонит прочь!

— Ух ты, жгучая, что крапива!

Они стояли друг напротив друга на разных берегах Волчьего ручья, и Дуня всё никак не могла рассмотреть путника, прикрыла лицо рукавом от солнца.

— Ступай же! Ступай прочь! – шептала она, но прохожий человек не слышал.

Сорока примолкла – выжидала.

— Давай венок завяжу, у меня и бечева припасена. Так крепче будет!

Не успев дать ответ, Дуняша ахнула: незнакомец легко перепрыгнул через речушку и оказался рядом. Теперь она смогла разглядеть его и едва не задохнулась от горячего ветра, невесть откуда налетевшего и принесшего с собою пряный запах скошенной травы.

Высокий ладный путник красовался дорогой рубахой крашеного льна, красной, как земляника, как кровь, как неминучая беда. Шелковый кушак, стоивший немалых денег, скосился на один бок под тяжестью кожаного кошеля. Конь, которого оставил всадник непривязанным, лоснился тугими боками да позвякивал наборной уздечкой, общипывая верхушки сочного лугового разнотравья. Богатый прохожий, что и говорить, сорока свое дело знала. — Дай-ка венок! — смеясь, снова попросил незнакомец, и Дуняша, не ведая, зачем, кинула ему васильковую дугу в руки.

Он ловко поймал, свел вместе концы и крепко связал бечевой.

— Эвон ягоды рассыпала. Не жалко? Ягодиночки-то одна к одной, что бусы. Дашь отведать? - голос путника, перекатывающийся как камушки в кулачке, не давал Дуняше глубоко вздохнуть.

Однажды во сне ей приснился именно он, вот такой, с голубыми как васильки очами, с кудреватой головой, крепкий, как гриб-боровик, сильный, ласковый.

Девушка присела от испуга и нежелания снова глядеть в глаза, так зорко всматривающихся в самую душу, принялась собирать рассыпанные ягоды в ладонь, но незнакомец вдруг подхватил ее под локоть и поднял.

— Ты чего же всё молчишь? - улыбнулся он и надел на девичью голову венок.

вот оно и сбылось - матушкино предсказание! Такого бы ей мужа. Любила бы до последней жилочки, всего, тешила бы, себя позабывши. - Бают, нет жёнок слаще молчаливых, а? Ой, боюсь, полюблю того и гляди. Будешь мне суженой? – путник тихо засмеялся и выхватив из ладошки, бросил в рот три ягоды.

Дуня приложила ладошки к щеке, сок раздавленной земляники капнул на губы. Как прогнать его? Как спасти вызволить из западни?

Голубоглазый молодец придвинулся ближе, обдал дыханием ягодным:

- К родне в Дальние Столбы еду. Гляди, перекину через седло и увезу с собой! — говорил сердечно, не врал, Дуняше ли не знать.

Громко застрекотала сорока. Девушка кинула взгляд за спину путника и задрожала. Подняла лицо к солнцу, зажмурилась.

— Не бойся меня, краса ненаглядная, - шептал он и, нежно взявши за плечи, привлек к себе. — Такой еще не видывал, сколь не искал.

— Беги! – беззвучно крикнула Дуня, но незнакомец не слышал её.

Отец крался неслышно, подняв вверх кулак – знак давал, и Дуняша решилась: прижалась губами к губам. Никого она до сего дня не целовала, не миловала, не прижималась вот так – без стыда, честь забыв. Вырастали крылья за спиной, и взлететь бы, да кто ж отпустит.

Путник целовал ее нежно, оглаживая лицо, и Дуня отдавалась ласке безоглядно. Пусть ему будет сладко в остатний миг. Не горько, не обидно от обмана. Чтобы не чуял кинжала, приправила смерть своей любовью

Вот и вострый ножик ударил со спины, пробил сильное тело. Дуняша ахнула, качнулась, сама застонала от сердечной боли, словно и ее убил старый разбойник. И ее лишил любви и света. Теплого солнечного света, отражавшегося в потухающих голубых глазах.

Горячие капли крови, выскакивающие из удивленно раскрывшегося рта, оседали на рубахе, и Дуня кожей чувствовал, как раскаленными угольями жгли они ее кожу.

— Чего столбом встала? – рявкнул отец, срезающий с пояса мертвеца кошель. — Шибче, Евдоха, шибче! Сапоги стягивай! Ну! – разбойник вытер нож о рубашку упавшего в траву мужчины и, вложив в рот два пальца, оглушающе свистнул. — Чего мнешься, кушак забирай! Тетеря! Беда с тобой!

— Беда со мной, - неслышно, одними губами повторила Дуняша, развязывая тугой шелковый узел. Беда Что ж ты не ушел, василёчек ты мой лазоревый, что же не убежал?

Из березняка выскочили два разбойника, сняли с коня седельную суму и кинули атаману.

— Жеребца порежьте на мясо, - кинул тот через плечо. - Что продайте, а что ватаге раздайте, тут ваша воля. А мы в Косогорово. Шкуру снимите с коня - и в топь киньте, чтобы никто не увидал! Слыхали, аль нет? Шкуру в топь! Тавро приметное. Слыхали? Коли углядит кто – и с вас шкуру спущу!

— Не надо! – воскликнула Дуняша и заступила дорогу отцовским подельникам. — Не режьте коника!

— Да ты белены объелась! – грубо оттолкнул ее отец, но вдруг хмыкнул: - А ведь права дура-то наша! Сведите к Маланьиной развилке, там нонче лошадей торговали в княжье войско. Люди сказывали, два дня побудут и стронутся в путь. Берите серебром, да мне потом доложите. А ты, - он развернулся к дочери, – науку забыла? Ну, ничего, я тебя еще поучу! Будешь знать, как перечить!

— Как скажешь, тятя, - Дуня привычно склонила голову и, не помня себя от навалившейся усталости, поплелась за отцом, широко шагающим к рощице. Там, крепко привязанная к березе, с замотанной мордой, стояла кобыла, запряженная в телегу. Под ворох сена разбойник сунул добычу, грубо ткнул дочь в спину, чтобы забиралась.

Усевшись сам, прикрикнул ласково на кобылку:

— Ну, трогай, касатушка, трогай!

— Тятечка, а как же человек?

— Терентий Молот приберет опосля. Его повинность, да он, вишь-ка у вдовы своей припозднился. Кобель!

Лошадь зарысила послушно, а отец стал копошиться в седельной сумке путника.

- Глянь, Евдоха! Никак скатный жемчуг?! Вот так рыбку поймали нынче! Будешь у меня с приданым! Экая добыча нынче! Все в руку! Все в руку, Дунька! По осени отдам тебя взамуж, как есть отдам! Эх, милая, касатка ты моя, шибче беги! Еще пару разочков приманишь купчишек, да и справим тебе славное приданое!

Отец причмокнул губами и щелкнул вожжами по лошадиной спине, Трясясь на ухабах, телега увозила Дуняшу и от Волчьей речки, и от луга, и от того, кого она теперь никогда забыть не сможет.

***

Дальний от деревни хутор атаман присмотрел уже давно. Старые хозяева держали пасеку, но он мед не жаловал и борти пожег, а пчел смолой кипящей залил. Выставил себя Антипка Алтынник перед деревенским сходом Антипом Моховиковым сыном Степановым. И дочь кланяться людям заставил. Вот, мол, люди добрые, дочерь моя, Евдокия Антиповна, девица на выданье. Росла в строгости да в скромности.

К хуторскому поселенцу через время стали нахаживать сватьи да мужики из зажиточных – девка уж больно хороша была, заглядывались на нее парни. Да вот только Антип Степанович всем от ворот поворот давал, а кого и в спину грязными словами поносил.

Община пожаловалась старосте, а тот строго наказал Антипу, коль хочет жить у Косогорово и не тужить, так деревенский люд уважать должен. Моховиков притих, но дочку более в деревню не отпускал, держал подле себя.

Хутор задним двором выходил на речную запруду, а с дороги был прикрыт небольшим сосновым леском, в котором Дуняша собирала ягоды да травки духмяные. С дороги дома было не разглядеть, что Алтыннику было на руку – его лихие ребятишки чужих взглядов не любили.

Глава 2. Жених

Грудь давило от невыплаканных слёз. Дуня открыла глаза: ночь уже переходила в утро, а сон окончательно пропал. Сегодня обещался вернуться старший брат Евсеюшка, единственная отрада после матушкиной смерти. Добрый дружочек, надёжа.

Тяжело вздохнув, девушка поднялась с постели и, чтобы не разбудить похрапывающего отца, вышла на улицу. Венок из васильков, что спрятала она в поленнице, повял, обвисли голубые лепестки. Вот так и жизнь ее завянет в чужом доме.

Атаман разбойничьей ватаги Антип Алтынник прозвище свое получил не зря. За алтын и сам удавится и другого удавит. Частенько говорил он про дочку: «Что с нее взять? Частый гребень, веник да алтын денег». Мол, нет ничего за душой у девки. Кто ее такую сватать станет? Чем старше становилась Дуня, тем чаще звучала отцовская приговорка.

В Косогорово обосновались они неспроста. Отец старел и дряхлел, вот и пожелал атамановы шапку да плетку отдать сыну, дочери же прочил в мужья крепкого мужика. Сам же Антип Степанович решил коротать свой век при своем дворе, в своем доме.

Братец сказывал, что в мужья Евдокии присмотрел Алтынник поначалу двух женихов. Один, молодой вдовец, оставшийся после смерти жены с четырьмя детьми, и с лица был хорош, и силушкой не обижен, и мошна тугая - мельница доход приносила хороший. И быть бы Дуне мельничихой, да от безродной девицы жених нос поворотил, с Антипом побранился.

Второй пугал девушку пуще мельника - старый, брюзглый, дышит что мехами кузнечными ворочает. И глаза его злые ни радости, ни мира молодой жене не сулили. Отец показал ей дородного купца в городе. По его словам, имел Сила Иванович не только лавки да полны амбары товару, а и уважение всех окрестных торговых людей.

— Чего не спишь, Дунюшка? – Терентий Молот выходил из сарая, обтирая руки о рубаху.

Могучий подручный атамана девушку не пугал никогда, бывало и от отца защищал, и охальникам носы ломал.

— А ты, дядька, чего же не спишь?

— Дело справил.

Дуня задохнулась, вспомнив, про какое дело говорит Молот. А тот улыбнулся и покачал головой.

— Чего пригорюнилась? Жалко парня-то?

— Жалко. Пригожий.

— Эх, Дунюшка, с лица водицы не пить. Слыхал, Алтынник уже сундук золота тебе в приданое собрал.

— Сказывал, еще выйти нужно на дорогу, - тоскливо ответила Дуня. - Мочи нет, дядька Терентий! Как матушка преставилась, так и не живу - будто сон страшный каждый день вижу. Тошно мне, горько.

— Потерпи чуток. Пойдешь замуж и сама себе хозяйкой станешь. Мужней женой.

— Вот бы, дядечка. Вот бы поскорее! Опостылело мне придорожной промышлять и людей губить. И на моих руках кровь, хоть не режу ножиком. Опостылело!

— На-ко пряничек, Дуняша! - не видела девушка откуда вытащил Молот угощение. - Не думай, что было, оно быльем поросло, думай о том, что навстречу идёт.

— Благодарствую, - Дуня шутливо поклонилась. Давно она выросла, а Молот все ее пряничками потчует.

Заря посветлела, начинался новый день, хлопот у хозяйки на него припасено - целый воз.

***

— Ступай-ступай! - старая женщина, согбенная что старый карагач, замахнулась клюкой на черного кота. - Всю муку мыши попортили, а ты на печи лежишь! Ишь, морду отъел! Ни крошечки не дам, не проси боле!

Продолжая ворчать, старуха заправила выбившиеся седые космы под платок и глубоко вздохнув, уселась на крыльцо.

Годы текли, люди позабыли древние порядки и ее позабыли бы, коли бы не знала она, как раны лечить, кровь да жар унимать. Скоро-скоро закатится ее солнышко, падут косточки во сырую землю и зарастёт тропка к ветхой избушке.

С шумом захлопав крыльями, на конек крыши уселся ворон. Закряхтел как дед, затопал лапками.

— Что, Воронишко, пора? Пора, сама ведаю, во сне видала, что пора. Ждёт нас гость дорогой. Уж и местечко для него приготовлено. Пора.

Страха подхватила большой туес, еще раз поправила платок и тяжело встала.

— По росе успеть бы. За делом собрать и белоголовку, и алый цвет, - она зашагала по тропинке, а ворон, догнавший ее у самой кромки леса, уселся хозяйке на плечо.

***

Дуняша утерла рукавом выступивший пот. Солнышко высоко поднялось, жара донимала, а брат всё не ехал. Уж не случилось ли чего?

— Евдоха! - заорал хмельной Антип. - Подь сюды! — и когда дочь, опустив голову, послушно встала перед ним, погладил бородку, в которой застряли хлебные крошки. - Гостей нынче жду. Собери на стол!

— Как же, тятенька? - Дуня посмела взглянуть в глаза отца. - Подклеть пустая, и.

— Не перечь мне! - Алтынник запустил в дочку деревянную ендову. — Сказал собери стол, стало быть, и собирай!

— Что ж вы, тятенька, сестрицу браните! - крикнул от ворот статный русоволосый молодец. - Будет вам и угощение, и медовуха!

— Евсеюшка! - улыбнулась Дуня брату, заводившему во двор лошадь, запряженную в груженую телегу. - Пир на весь мир закатим!

К вечеру, когда жаркое марево перестало донимать людей и задышалось легче, за сосняком послышался разговор - к хутору подъезжали шумные гости.

Дуняша, рассмотрев их получше, прижала ладошку к груди — вот и покатилась под горку ее девичья жизнь. Сговорятся осенью свадьбу играть, и пойдет она в чужой дом.

— Евдоха! Встречай дорогого гостя! - приказал Антип, и дочь послушно вышла на крыльцо.

Перед ней, заложив большие пальцы за кушак, горделиво приосанился купец Сила Иванович.

— По добру ли, по здорову поживаете, Евдокия Антиповна? - спросил он, и по коже Дуняши прокатился колючий холодок.

— Не приучена она без дозволения слово молвить, — самодовольно ответил за дочь Алтынник, приглашая гостя в избу. - Наука с детства в спину вколочена.

Мужчины уселись за стол. Слуги купца остались во дворе. Дуняша вынесла им холодного квасу, да пареной репы, улыбнулась ласково. Кто знает, может, пожалеют, когда хозяйкой им станет.

Прислушалась: отец и гость говорили о урожае да дороге, только вот купец нет-нет да и глянет исподлобья на невесту.

— Что даешь за дочь? - спросил он вдруг, и девушка сглотнула комок в горле.

— Так ведь, Сила Иваныч, не считал покуда. Таковая хозяюшка и в своем терему ко двору.

— Вижу, вижу, - ухмыльнулся купец. - А что жена твоя, Антипа Степаныч, много ли детишек нарожала?

Алтынник почесал бороду.

— Нарожать-то нарожала полну горницу, что ни год, то ребёночек. Дело-то нехитрое. Баба крепкая была, здоровая, работящая. А пела как - соловушки примолкали. Эх! А уж лицом пригожа, что твой цветочек! Да вишь-ка, горюшко у нас приключилось: чума черная унесла детушек и матушку.

— Горе, горе, Антипа Степаныч. А уж куда без детишек-то? Детишки в доме - отцу подмога. Плодовита ли Евдокия Антиповна будет?

— Дунька в мать пошла, - Антип поманил дочь пальцем. — И статью, и красой, и волосом, и голосом. Поворотись-ка, Евдоха. Покрасуйся перед гостем!

Краем глаза Дуня заметила, что брат, сидевший у края стола, сжал кулаки.

— И зубы все целые, - продолжал отец нахваливать, будто лошадь продавал. — Уж за нее только и радею. Лавку бы в посаде заиметь. Как полагаешь, Сила Иваныч, осилю ли такое дело?

— Хм, - гость громко отрыгнул, - чего ж не осилить, коли породнимся. А чем торговать намереваешься?

— Льном беленым да серым, пенькой, паклей, верёвкой крученой. В Косогорово людишки издавна этим промышляют.

До сумерек Дуня носила на стол еду, подливала холодного квасу и больше речей застольных уже не слушала. Брат пару раз тайком касался ее руки, ободрял. А с неё и такой доброты было довольно.

Устроив гостей на ночь, Дуняша отправилась напоить коней, когда влажная сильная ладонь зажала ей рот и купец подтолкнул к бревенчатой стене.

— Дай-ка сам товар проверю, не порченый ли, - тяжело сопя, жених принялся ощупывать груди и живот. - Хороша, хороша, не соврал Антипка!.

— Ты бы, Сила Иванович, спать шел, - миролюбиво посоветовал неожиданно появившийся Евсей, рядом с которым высился Терентий Молот. — Ночь уже. Устал, поди, с дороги-то.

Сила выпустил девушку и, крякнув, молча направился в избу. Брат ничего не сказал Дуне, да и Молот тоже. От девки не убудет, вот только баловать жениху не стоило.

Дуняша сползла на землю и зажмурилась - васильковые глаза мнились ей, ласковые касания, сладкий поцелуй. Всего-то и радости отныне.

Утром, отведав каши и медовухи, гость, прихватив тугой кошель – подаренье Алтынника, тронулся назад, пообещав прислать сватов.

Антип же расцвел лицом и весь день дочь не ругал, не задевал, даже пару ласковых слов сказать сподобился. Но вечером ухватил-таки ее за толстую косу:

— Постой, суета. Людишки баяли, что с торжища купцы едут, завтра к вечеру выйдем.

— Тятянька, миленький, не бери меня!

Оплеуха была ответом на девичью мольбу. Дуняша схватилась за щеку и убежала плакать за амбар.

Там ее и нашел Евсей.

— Не реви, Дунька, - привлек он сестру к себе. - Ты не гляди им в глаза, проезжим-то, так легче. А коли в глаза взглянешь - сон потеряешь. Не гляди, Дунька, пусть батюшка управится с ними. А ты не гляди. Станется, что и дурного какого человека прирежет. Они ведь, богатеи, от золота злее становятся. Не плачь!

***

Пошамкав почти беззубым ртом, старуха растерла в ладони цветок василька.

— Экий сочный. В самую пору вошел, вот и сорвали.

Ворон перепрыгивал с кочки на кочку, пытаясь напиться из ручья, и зло каркнул, когда старуха громко хлопнула в ладоши.

Бесшумно раздвигая кусты малинника, из леса потянулись на луг большие серые волки. Следом вышел на росистый луг могучий человек, поклонился старухе в пояс, она милостиво голову слонила.

— Добро сотворил, сынок, зачтётся. Не проговорился? — Нет, бабушка, отбрехался.

— Гляди, сынок, как бы не споймали!

— Не споймают, бабушка, не того размета молодцы.

— Подмогнешь, да и ступай, дале уж я сама справлюсь.

Волки послушно подставляли головы в кожаные петли. Старуха свистнула, и звери потянули тележку с поклажей.

Ворон взлетел на самую верхушку березы и долго смотрел вслед уходящему человеку.

Глава 3. Метка

В этот раз с ножом в засаде сидел Евсейка, отец с остальной ватагой схоронился в березняке. Стараясь не смотреть туда, где впервые поцеловала мужчину и тут же его потеряла, Дуняша срывала переспелые ягоды луговой земляники и кидала в туесок. Из-под ее ног выскакивали кузнечики, но и они больше не радовали девушку. Прокричали из березняка сорокой – знак, что едет кто-то по дороге, и Дуня выпрямилась во весь рост. Пусть путник ее заметит подъедет поближе. Пока ехали к этой проклятой развилке, отец приговаривал, что, де, Сила Иванович баловать молодую жену будет, что с богатым приданым примет ее как царицу. Дуняша слушала и кивала.

Что ж, раз на роду написано по родительскому хотению замуж идти, то так тому и быть. Разве ж девушка станет перечить суровому батюшке? Вот только в который уже раз глядя на отца, думала дочь, а любил ли он матушку? Добрым ли был мужем? Поколачивал Антип ее по субботам, для острастки, реже бывало, что сильно – за провинность. Только матушка не жалилась никогда. Вечером поплачет в подушку, глядь, а на утро улыбается и песни напевает. Наука матушкина в памяти осталась: «Мужа уважай, слушайся, не перечь! Дом держи в чистоте, кашу в печи, а руки при деле!» Вспомнилось девушке, как ходили они летней зарей, по росе, собирать пахучие травы. Как пела песни матушка, и они с братцем ей подтягивали тонкими голосками, смеялись, не опасаясь батюшкино окрика.

Когда мать умерла, Дуня только в отрочество вошла, и отец сразу ее хозяйкой в доме назначил. Если бы не Евсеюшка-братец, не сдюжила бы. Девушка вздохнула и глянула на брата. Тот мрачнел всё больше, и Дуня знала отчего: не любил Евсей людей жизни лишать. Сколько раз грозился в бега пуститься, да сестру с собой прихватить, вот только дальше слов дело не шло. Так и мыкались по белу свету вместе с лихой отцовской ватагой. В одном месте честной народ общиплют, в другом, а годы шли, дни за днями мелькали.

Маленькую Дуняшу разбойнички не обижали: кто игрушку смастерит для девочки, кто платочек подарит краденый, кто калачик. А уж как вошла она в пору, как расцвела, так и придумал Антип выводить девку в придорожную приманку. Девушка истово молилась, чтобы в очередной раз отец не взял ее с собой, и Алтынник зазря дочь не выставлял, грабил всё больше по старинке.

Однако же пару раз нарвавшись на стражу при купеческих обозах, атаман решил покуда затишиться. Куда проще было отвлечь проезжего от дороги, заманить за Волчий ручей и ограбить. Тихо, без следа. Ищи его потом в высокой луговой траве. А уж ночью Терентий Молот унесет мертвеца подальше и прикопает в овражке.

Вот добрались до места, и задумавшаяся Дуня, спрыгивая с телеги, больно ударилась локтем. Вскрикнула. Отец зыркнул зло, покачал головой. Да она и сама знала, что примета плохая, скинула с головы платок, перекинула на спину косу, подхватила туесок Сорока снова прокричала, и девушка вздрогнула всем телом: далеко думы, а путник-то всё ближе. Солнышко слепило, не давало рассмотреть, кто ехал на свою погибель. Краем глаза Дуняша увидела, как выглянул из ветвей брат. Улыбнулась широко, призывно.

На сером коне сидел кудреватый рябой мужик и скалился, подбоченясь. Дуня знала, что сейчас он спросит у нее.

— Одна штоль?

— Одна, - в душе что-то задрожало, но Дуняша старалась не замечать дурного предчувствия. — Ягоду беру, вона сколько нынче ее.

— Ягоду, - ухмыльнулся всадник. — А ну, дай-ка спробовать!

И это тоже было привычной просьбой.

— Слезь с коня да сам и возьми! – ответила с улыбкой, как батюшка учил.

Однако незнакомец спешиваться не торопился, тронул повод, жеребец шагнул вперёд.

— Дай, говорю! – легкая злость послышалась в голосе, но Дуня не сдавалась.

— Вот ещё! Надо, так слезь с коня и возьми. Не для того с утра я спину гнула, чтобы прислуживать!

Верховой взмахнул плеткой и длинный ее хвост щелкнул в воздухе.

— Ты кому перечишь, курица! Подай ягоду, говорю!

Такого раньше не случалось, никто не обижал девицу, одиноко бродящую по лугу. Кто не смел, а кто не успел.

Не зная, как поступить, девушка подхватила туесок и подняла его повыше, но тут же рука ее была перехвачена за запястье, и сильным рывком незнакомец попытался перекинуть свою жертву через седло. Однако наставления Дядьки молота и Евсейки даром не пропали: Дуня резво крутанулась, оттолкнулась от бока лошади и потянула седока на себя. Из кустов на помощь сестре бежал брат. А за ним, заметно поотстав, еще два человека.