Страна без имени

— Здесь хранятся Окоцу Буцу, — добавила я. — Статуи из праха умерших.

Ринка заметно поёжилась.

— Это как-то… жутко, что ли.

— А урны с прахом дома держать — не жутко?

— Ну… если так посмотреть, то да.

— Здесь это считается честью.

Я уже собиралась сказать что-то ещё, но вдруг замерла. Со стороны ворот к нам шёл Рюдзи. Заметив меня, он поднял руку в приветствии. Подойдя ближе, скользнул взглядом по нашей компании. На секунду задержался на Акире, едва заметно прищурился, коротко кивнул, но ничего не сказал. Потом повернулся ко мне.

— Давно ждёшь?

— Нет, мы только пришли. Гуляли в зоопарке.

— Так о чём ты хотела поговорить? Ты сказала, это важно.

Я отвела его чуть в сторону.

— Давайте не здесь.

— Тогда где?

— Лучше в Департаменте.

— Тебе угрожает опасность?

Я умоляюще посмотрела на него.

— Ладно, не буду настаивать. Идём. У меня неподалёку машина.

Он направился к ближайшей парковке, а я на прощание обернулась к ребятам.

— Простите. Я предупреждала, что на фейерверки остаться не смогу.

Ринка и Юдзи растерянно молчали. А Акира посмотрел на меня недоверчиво, почти ревниво.

И всё же внутри жила твёрдая уверенность: я поступаю правильно.

Глава 14

Замок Касугаяма стоял на вершине одноимённой горы. Неприступная твердыня, защищённая естественными склонами, рвами и террасами, на протяжении четырех поколений принадлежала клану Уэсуги — пока война не распорядилась иначе. Вместе с окрестными землями крепость перешла под власть клана Хори.

Несмотря на выгодное расположение, край здесь был суров. Зимой обильные снегопады погребали под собой всю округу, а ветер, несущий с моря колючий промозглый холод, пробирал до костей. Он выл в каменных проходах между укреплениями, разгонял дым над крышами замкового города у подножия горы и заставлял редких караульных плотнее запахивать соломенные накидки.

В один из таких дней стражники у ворот заметили двух путников. Те медленно поднимались по заснеженной дороге, ведя под уздцы измученных лошадей. Когда чужаков окликнули и потребовали назвать себя, один из незнакомцев протянул узкий свиток и без должного почтения произнёс:

— У нас дело к хозяину этих земель. Говорить будем только с кем-нибудь из рода Хори.

Несколько мгновений стражник колебался, вглядываясь в печать на свитке. Затем недовольно сплюнул в снег и велел напарнику не сводить с чужаков глаз. Сам же неторопливо направился вглубь крепости — доложить о странных гостях.

◇◇◇

На разложенном листе тонкой бумаги Хори Наомаса вывел последний иероглиф. Подождав, пока чернила окончательно высохнут, он перечитал послание, удовлетворенно кивнул и, запечатав его родовым гербом, вызвал гонца.

Лишь когда за перегородкой стихли шаги, старый самурай позволил себе прикрыть глаза.

За долгую — по меркам эпохи — жизнь Наомаса сменил нескольких хозяев, пережил распад союзов, мятежи и предательства. После прихода к власти Токугавы ему казалось, что остаток лет он проведёт в тишине родового замка Сандзё. Но вместо этого всё чаще приходилось оставаться в Касугаяме — присматривать за делами молодого господина.

Первые распоряжения из Эдо возмутили Хидэхару: часть земель Этиго отошла приближённым нового правителя. И словно почуяв это недовольство, в замок тут же потянулись окрестные владетели — с осторожными речами, двусмысленными намёками и сомнительными предложениями.

Поначалу Хидэхару принимал их тайно, однако долго скрывать подобные встречи было невозможно. Слухи быстро расползлись по округе, а вскоре из Эдо прибыл гонец с требованием объяснить, что происходит в одной из северных провинций.

Наомаса слишком хорошо понимал, чем всё это может закончиться. Теперь именно ему приходилось сглаживать последствия чужого честолюбия — писать оправдания в Эдо, успокаивать союзников и удерживать молодого господина от шагов, способных навлечь беду на весь род.

Но в последние месяцы старого самурая тревожило и другое. Не посоветовавшись с ним, Хидэхару приобрёл в долг крупную партию оружия, рассчитывая расплатиться доходами с отчуждённых земель. Наомаса догадывался, с кем заключена сделка, и от этой мысли сердце сжималось всё сильнее.

Он тяжело вздохнул. Хидэхару всё хуже внимал его словам. А ведь когда-то Наомаса поклялся его отцу уберечь наследника… Но как уберечь того, кто сам подставляет шею под клинок?

Тишину нарушил робкий стук. Перегородка тут же сдвинулась, и перед Наомасой пал ниц один из караульных.

— Господин… простите…

Не разгибаясь, стражник приблизился на коленях и подал свиток.

— У ворот двое самураев. Просят аудиенции.

Наомаса коротко взглянул на печать, и брови его едва заметно дрогнули.

— Хорошо. Сопроводите их в нижний зал.

Оставшись один, Наомаса ещё раз посмотрел на имя отправителя и медленно развернул послание.

◇◇◇

Ворота с тяжёлым скрипом разошлись в стороны. В тот же миг из проёма вылетел всадник. Копыта ударили по насту, взметнув снег, и Рентаро невольно прикрыл лицо рукой. Спустя несколько ударов сердца фигура превратилась в крошечную чёрную точку среди белого поля, а вскоре и вовсе исчезла из виду.

Следом появился караульный и сообщил, что господин готов их принять.

Саю и Рентаро провели через широкий каменный двор. С одной стороны темнели низкие крыши жилых построек, с другой тянулся сад с голыми вишнями. За переплетением чёрных ветвей угадывался небольшой храм. Морозный воздух щипал лёгкие, снег тихо похрустывал под ногами.

У входа в главный дом у них забрали оружие и свёрток, с которым Сая не расставалась с самого Гифу. Только после этого им позволили войти.

Внутри было тепло. Пахло благовониями и старым деревом.

В приёмных покоях их встретил самурай в дорогих одеждах. Он сидел неподвижно, разглядывая гостей из-под тяжёлых век.

— Значит, Сибата всё-таки осел в Куване, — произнёс он после короткого молчания. — И даже открыл школу боевых искусств.

— Да, господин, — ответила Сая. — Я Тодо Сайдзиро. Это Ватанабэ Рентаро. Мы оба учились у мастера Сибаты. Сейчас направляемся в Сэндай.

— Хори Наомаса, — представился хозяин и жестом предложил им сесть. — И ради чего вы сделали такой крюк? Только чтобы передать письмо старого друга?

Рентаро и Сая поклонились и опустились на татами.

— Не только. Мастер собирается открыть ещё несколько школ. Он ищет покровителей и земли под додзё. Сейчас его интересуют Касугаяма и Сэндай.

Наомаса провёл ладонями по коленям.

— Полагаю, это можно устроить. Однако в письме он упомянул ещё и подарок для господина Хидэхару. Подобный знак внимания может расположить его к вашей просьбе. Позволите взглянуть?

— Да. Свёрток остался у входа вместе с оружием.

Наомаса подозвал слугу и велел принести его. Когда перегородка за ним закрылась, хозяин вновь заговорил:

— А ведь я даже не спросил, как поживает Сибата. Между тем именно ему я обязан жизнью.

— Мастер в добром здравии, — сказала Сая. — И всё ещё способен проучить любого зарвавшегося дурака.

На губах Наомасы мелькнула едва заметная улыбка.

— Не сомневаюсь. После смерти Нобунаги я был уверен, что Сибата оставит путь воина и уйдёт в монахи. После того случая это казалось неизбежным. Но, выходит, он решил передавать своё искусство дальше.

— Того случая? — невольно вырвалось у Рентаро.

Сая тут же метнула в него раздражённый взгляд.

— Значит, он вам не рассказывал, — тихо произнёс Наомаса. — Впрочем, неудивительно. Воспоминания о тех временах едва ли можно назвать приятными.

Некоторое время он молчал, будто решая, стоит ли продолжать.

— Это произошло во время одной из последних кампаний против Такэды. Мы преследовали остатки разбитого отряда и к вечеру вышли к небольшому святилищу в горах Синано.

— При святилище жили жрицы-мико. Они встретили нас спокойно, вынесли воду уставшим воинам. Никто ничего не заподозрил. А потом люди начали падать один за другим. Кто-то захлёбывался кровью, кто-то умирал прямо на лошадях. Вода была отравлена.

— Сразу после этого из леса ударили стрелы. Тогда я понял, что это ловушка.

— Нас осталось слишком мало. Мы держались, сколько могли, пока к святилищу не подошли основные силы Нобунаги. Первыми внутрь ворвались люди Сибаты.

— Сопротивление подавили, а всех жриц согнали в храм и сожгли заживо. И, признаться, мне до сих пор иногда слышатся крики тех женщин. А ещё мерещатся девять пылающих кругов на крыше храма — герб рода Мотидзуки. Шиноби, издавна служивших Такэде.

В этот момент вернулся слуга.

Сая взяла у него свёрток и осторожно развернула плотную ткань. Наомаса чуть подался вперёд. Между ними, словно занавес, раскрылось изящное полотно.

— Эту картину написал мастер Гэндзаэмон, — сказала Сая. — Возможно, в этих краях его знают не так хорошо, как в Мино, хотя во время своих странствий он некоторое время жил здесь.

Однако Наомаса будто не слышал её слов. Его взгляд медленно скользил по полотну от края до края, словно опасаясь упустить хотя бы одну деталь.

На картине возвышалась гора Касуга, а у её подножия раскинулся замок Касугаяма. Первые лучи солнца заливали склоны мягким сиянием, и казалось, будто сама земля пробуждается вместе с наступающим днём.

— Мастеру Сибате стоило немалых трудов уговорить художника расстаться с этой работой, — продолжила Сая. — По словам самого Гэндзаэмона, он использовал особый состав красок, чтобы полотно выглядело написанным золотом и серебром.

Наомаса не выдержал. Поднявшись со своего места, он подошёл ближе.

Рентаро и сам немного подался вперёд, пытаясь понять, что же такого необычного увидел хозяин в этой картине. Но чем дольше он всматривался в пейзаж, тем сильнее менялось изображение. Линии троп и крепостных стен вдруг начали складываться во что-то иное. Сквозь солнце, гору и замок проступили девять кругов, и в памяти самурая тут же всплыли недавние слова Наомасы:

«...девять пылающих кругов на крыше храма — герб рода Мотидзуки. Шиноби, издавна служивших Такэде».

Рентаро перевёл взгляд на Саю.

Кто же такая твоя хозяйка Тиёмэ? И какие на самом деле у тебя цели в Касугаяме?

После Симосувы девушка всеми способами пыталась избавиться от его общества. Однажды утром на постоялом дворе он проснулся и обнаружил, что её уже нет. Хозяин сказал, что его спутник отправился в путь ещё глубокой ночью. Тогда Рентаро всё же удалось догнать её. Почему-то ему казалось, что после всего пережитого она действительно нуждается в помощи. Или хотя бы в том, кому можно довериться.

Теперь он уверился в этом еще сильнее.

Он перевёл взгляд на Наомасу и вдруг понял: тот не видит скрытых знаков на картине. Вероятно, причина крылась в нынешней особенности самого Рентаро — воспринимать мир лишь в двух цветах.

Наомаса ещё некоторое время рассматривал полотно, затем медленно кивнул.

— Это и вправду достойный подарок. Я немедля представлю его своему господину вместе с просьбой мастера Сибаты насчёт додзё, — произнёс он, отступая на шаг. — А вы, видно, устали с дороги. Путь ваш был неблизким. И впереди ещё более долгий. Отдохните. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили место для ночлега. На сегодня этого достаточно. Ступайте.

Слуга проводил их к выходу. И Рентаро заметил, как Сая, делая вид, что просто следует за ним, внимательно подмечает каждую деталь дома — проходы, повороты, расстояния между комнатами.

◇◇◇

Им выделили тесную комнату при замковом храме. Рентаро почти всё время молчал, боясь, что любое лишнее слово раскроет их легенду. Монахи тоже держались настороженно — в их взглядах сквозило недоверие к незваным гостям.

Обстановку разрядила Сая. Почтительно поклонившись настоятелю, она с поразительной лёгкостью нашла с ним общий язык. Нескольких точных фраз о Будде, просветлении и бренности земного бытия оказалось достаточно, чтобы разговор потёк неспешно и свободно. Вскоре они уже беседовали, словно давние знакомые, о событиях, потрясших империю за последний год, пока остальные монахи хлопотали у очага, готовя вечернюю трапезу.

Когда подали еду, Рентаро полез в суму. Он хотел угостить монахов необычным чаем — прощальным даром торговца Тадзо, полученным перед уходом из Симосувы. Развязав небольшой мешочек, он вдохнул густой терпкий аромат.

И на короткое мгновение снова оказался у замёрзшего озера Сува.

Девочка с повязкой на глазах. Осторожные шаги по тонкому льду. Отчаянные крики Момосукэ — и тёмная вода, сомкнувшаяся над хрупкой фигуркой.

Смерть ребёнка вновь напомнила ему, насколько равнодушной и слепой бывает судьба. Но сильнее всего тогда поразила реакция Саи: она просто развернулась и ушла, не обронив ни слова. Словно знала — стоит дать волю чувствам, и они раздавят её изнутри. Будто задушила эту боль ещё прежде, чем та успела родиться.

Рентаро не сразу понял, что сжимает мешочек слишком сильно. Ткань смялась, сухие травинки внутри тихо захрустели. Сая легко, едва заметно коснулась его руки, молча забрала чай и протянула одному из монахов.

Именно в этот момент выяснилось, что в храме закончилась вода. Настоятель вспылил и с размаху хлопнул ладонью по лбу послушника, отвечавшего за припасы. Рентаро поспешил заверить, что всё в порядке, что ему не помешает проветриться, а заодно он может сходить к роднику. Ему выдали два ведра и объяснили дорогу — сразу за храмовыми стенами, ниже по склону.

Выйдя во двор, он почувствовал, как холодный воздух постепенно выталкивает из груди тяжесть воспоминаний.

Родник он нашёл сразу. Но место оказалось занято. У каменного уступа с кристально чистой водой стояла молодая девушка — по одежде служанка. Рентаро остановился, не желая мешать. В этот миг девушка обернулась.

Потрясение было таким, что вёдра выскользнули из его рук и с глухим стуком ударились о камень. Это была его сестра. В последний раз он видел её у ворот родного имения в Айдзу, когда она и мать провожали его в дорогу.

— Токико?.. Ты?.. — выдавил он. — Что ты здесь делаешь?..

— Брат... Рентаро?..

В следующий миг Токико бросилась к нему и уткнулась лицом в грудь. Слёзы покатились по щекам, застывая на морозе ледяными дорожками.

Когда первый шквал чувств схлынул, она сбивчиво, торопливо заговорила. Спустя месяц после его ухода начались волнения. Вассалы Уэсуги и владетели, вставшие на сторону Токугавы, схлестнулись за земли. То одни, то другие войска разоряли деревни, уводили скот, забирали последние мешки риса. Люди выживали как могли.

А потом самураи под чужими знамёнами ворвались и в их селение. Имение было разорено. Их с матерью хотели забрать наложницами. Но госпожа О-Юи оказала сопротивление.

Токико запнулась на полуслове и снова разрыдалась.

— Её больше нет... Мамы больше нет…

Рентаро смотрел на сестру, не в силах отвести взгляд. Какая-то часть его всё ещё ждала, что сейчас она поднимет голову, утрёт слёзы и скажет, что ошиблась. Что мать жива. Что он неправильно расслышал. Что речь шла о ком-то другом. О ком угодно, только не о госпоже О-Юи. Но Токико продолжала плакать, и с каждым мгновением эта слабая надежда становилась всё призрачнее.

И в этот миг внутри у Рентаро что-то оборвалось. В висках застучало. Перед глазами всё ещё стояло заплаканное лицо Токико, но мысли уже были далеко отсюда. Они снова и снова возвращались к одному вопросу: кто? Кто вошёл в его дом? Кто поднял руку на его мать?

Мир сузился до одной-единственной цели, имя которой было — месть. Он уже видел кровь. Уже тянулся к мечу, которого не было при нём.

— Кто это сделал? — хрипло бросил он. — Я убью его.

— Инаба... Инаба Ёситада... Теперь я служу ему.

— Где он сейчас?

— Он здесь, гостит у хозяина замка, — всхлипнула она. — Но, Рентаро, прошу тебя... не надо. Я не хочу потерять ещё и тебя.

— Как ты сказала?.. — раздался за спиной тихий дрогнувший голос. — Инаба... Ёситада?..

Рентаро обернулся. Позади стояла Сая. В её глазах полыхал холодный огонь.

— Ты знаешь его? — спросил он.

— Да. Это тот, кто забрал жизнь Аягири.

Рентаро почувствовал, как по спине пробежал холодок. В памяти всплыл рассказ Саи о её жизни в весёлом квартале Киото, об утках-мандаринках и о судьбе её подруги-куртизанки. И вдруг он по-настоящему осознал, кому сейчас служит Токико.

Рентаро схватил сестру за руку и резко подтолкнул её к Сае:

— Забирай её. Уходите.

— А ты? Собираешься бросить вызов всему замковому гарнизону?

— Если потребуется…

— Просто напрасно сложишь голову.

— А что ты предлагаешь?! — выдохнул он яростно. — Сделать вид, будто ничего не произошло? Оставить её в руках человека, который не пощадил мою мать? Для которого чужая жизнь — лишь средство для удовлетворения собственных извращённых желаний?

— Поверь, на это он уже не способен.

Она повернулась к всхлипывающей Токико:

— Где остановился твой хозяин?

Девушка дрожащей рукой указала на большой дом выше по склону, сразу за внутренней линией стен.

— Нарисуй.

Токико пальцем вывела на снегу неловкую схему: вход, двор, внутренние покои.

— Хорошо, — сказала Сая. — Сделаем так. Дождёмся ночи.

Она вынула из-за пазухи небольшой мешочек и протянула его Токико:

— Подмешай это в сакэ. И оставь зажжённой лампу в своей комнате — так я смогу найти тебя.

Токико колебалась лишь мгновение. Перед глазами стояло лицо брата, готового в одночасье пожертвовать собой. Она не могла потерять ещё и его. Бросив на прощание взгляд, полный боли и надежды, она схватила ведёрко и поспешно исчезла в снежной дымке двора.

Рентаро долго смотрел ей вслед.

— Нам нужно набрать воды и возвращаться, — тихо сказала Сая. — Незачем привлекать лишнее внимание.

◇◇◇

Получив от старого боевого товарища столь щедрый дар — картину, написанную художником Гэндзаэмоном, — Наомаса поспешил преподнести её своему молодому господину. Он бережно свернул полотно, укрыл его в плотный шёлковый чехол и направился во внутренние покои замка.

У ворот ему поклонилась стража. Солдат оказалось больше обычного — это бросалось в глаза сразу. По коридорам сновали слуги, неся подносы с угощениями, чаши с сакэ, корзины с фруктами и рыбой. Сегодня в замке принимали гостей.

Войдя в просторную палату и выразив почтение, Наомаса приблизился к возвышению, где восседал Хори Хидэхару. На нём было богато расшитое шёлковое кимоно, переливавшееся в свете ламп. Голову он держал прямо, с той ещё не до конца уверенной торжественностью, что выдаёт человека, недавно принявшего на себя тяжесть большой власти.

Ниже, по обе стороны от него, расположились немногочисленные гости — всего двое.

Инаба Ёситада, мелкий феодал, державший скромный надел на границе Этиго и Муцу. Рядом сидел его сын Масатада, недавно вернувшийся из похода с войском Токугавы после великой победы при Сэкигахаре.

Ёситаду Наомаса не любил — вернее, испытывал к нему глубокое отвращение. И дело было не только во внешности. Невысокий и грузный, с одутловатым лицом и тонкими бесцветными губами, Инаба производил неприятное впечатление даже когда молчал. Казалось, в нём постоянно копится какое-то глухое раздражение, готовое выплеснуться наружу по малейшему поводу.

Но истинной причиной неприязни служила дурная слава, следовавшая за ним по пятам. Жестокий и вспыльчивый, он мог в порыве ярости до смерти избить слугу, прирезать соперника за проигрыш в го или забрать у крестьянина дочь за просроченную подать. Девушка после этого бесследно исчезала.

По замкам и постоялым дворам ходили грязные слухи, будто в делах любовных Инаба давно утратил то, что делает мужчину мужчиной. Но если верить тем же слухам, это лишь заставило его искать иные, не менее мерзкие способы утоления своей похоти.

Словом, всё то, что принято было именовать «честью воина», к Инабе, по общему мнению, не имело никакого отношения.

О его сыне было известно куда меньше. Но Наомаса слышал, что тот проявил себя при Сэкигахаре дерзко и безрассудно, взяв немало вражеских голов. Говорили о нём по-разному — и всегда осторожно.

Сегодня они явились, чтобы выразить почтение новому правителю Этиго и одновременно напомнить о себе в тот миг, когда щедрые награды ещё не были окончательно розданы.

Поймав взгляд Хидэхару, Наомаса молча распаковал свёрток.

— Наомаса, что там у тебя? — нетерпеливо спросил тот.

— Мой господин, вы знаете, что всю жизнь я служил вашему отцу. Для меня нет большей чести, чем продолжить служить вам. В юности вы часто просили рассказывать о походах прошлых лет и о подвигах самурая по имени Сибата Гэндзо.

— Смутно припоминаю, — ответил Хидэхару, слегка скривившись. — Но к чему ты клонишь?

— Сегодня я получил весть от Сибаты. А вместе с нею — подарок, который он просил передать лично вам.

Наомаса подозвал слугу, и вдвоём они развернули полотно.

— Сибата надеется, что этот дар порадует вас и станет знаком долгого и славного правления в Этиго — славы, что затмит наследие прежних хозяев этих земель.

Все взоры обратились на картину.

Глаза Хидэхару вспыхнули. Он даже приподнялся со своего места, не скрывая восхищения. Его поразила точность, с которой были переданы детали: свет солнца, линия стен замка, изгибы гор, игра теней на склонах. Золотые и серебряные отблески словно оживляли изображение, придавая ему глубину и объём.

— Сокровище, воистину достойное моих покоев, — произнёс Хидэхару, не отводя взгляда от картины.

— Могу ли я как-то отблагодарить благородного Сибату?

— Да, мой господин. Если позволите ему открыть в наших краях школу боевых искусств.

— Хорошо. Передай ему моё дозволение и мою благодарность. Солнце, что приветствовало меня по утрам, теперь не одиноко. Начиная с этого дня каждый рассвет будет напоминать мне, сколь велики мои владения — и моя ответственность.

В этот миг Инаба подал голос — небрежно, будто сетуя на судьбу, но зло и нарочно, чтобы услышали все:

— Лишь бы над Касугаямой завтра не взошло чужое солнце…

В палате стало тихо. Казалось, даже пламя ламп, недавно ярко освещавшее своды, потускнело и съёжилось.

— Ёситада, объяснись, — медленно произнёс Хидэхару. — Что за крамольные речи ты позволяешь себе в моем присутствии?

— Простите старика, мой господин, — Инаба опустил взгляд. — Мысли слабы, язык дерзок.

— Язык иногда рубят прежде головы, — холодно бросил Наомаса. — Из милости.

Масатада дёрнулся. Его рука скользнула к кинжалу за поясом, но короткий жест отца остановил его.

— Наомаса, — спокойно сказал Хидэхару, — расстаться с языками и головами они всегда успеют. Мне же любопытно, откуда в голове моего вассала рождаются подобные мысли.

Он повернулся к Ёситаде:

— Ты чем-то недоволен? Твой сын — герой Сэкигахары. Ты сам воевал за земли Айдзу и получил надел в придачу к тем землям, что уже имел. Тебе ли жаловаться?

— Я не жалуюсь, господин, — ответил Инаба, — лишь пересказываю то, о чём судачат люди. Говорят, Сатакэ Ёсинобу лишают Хитати и переводят в Акиту. Он теряет триста сорок тысяч коку дохода, хотя, как и все мы, поддержал Токугаву, поставив на карту своё будущее...

— Пустые сплетни, — резко ответил Наомаса. — До сих пор Токугава справедливо вознаграждал всех, кто служит ему верно.

Ёситада налил себе сакэ.

— Справедливо? В Айдзу я получил три деревни на тысячу коку. Этого едва хватает, чтобы оставить сыну достойное наследство. А Масатада взял немало голов под Сэкигахарой.

Он выпил и тяжело ударил кулаком по татами.

— А в одной из деревень крестьяне подняли бунт. Пришлось их усмирять.

— Я слышал, как именно ты их «усмирял», — зло сказал Наомаса. — Женщину таскали за лошадью, пока с неё не сошла кожа. Потом сожгли прилюдно. Ты карал — или просто мстил за собственное бессилие?

Ёситада бросил на Наомасу взгляд полный ненависти, но их перепалку прервал Хидэхару.

— Кому отдают Хитати? — нахмурился он.

— Говорят, Иэясу прочит туда своего сына. Нобуёси.

— Того, кто весь год просидел в Эдо?

— Вот о чём говорит мой отец, — наконец подал голос Масатада. — Если так обходятся с Сатакэ, что ждать нам? Лучшие земли всё равно уйдут родне Токугавы и его приближенным. Даже крошки со стола он бросил варварам из-за моря.

Хидэхару насторожился.

— О чём ты?

— Я видел бумаги, — сказал Масатада. — Договоры о крупных поставках мушкетов, пороха, о строительстве кораблей. На долгие годы вперёд.

— Ни для кого не секрет, что Иэясу покупает оружие у варваров, — заметил Наомаса.

— Вот только платит он не золотом, — продолжил Масатада, — а нашими землями. В тех бумагах были разрешения варварам разместить на северной части Эдзо свой форпост. Автономную факторию. Без надзора. Исключительно под его покровительством.

— И где теперь эти бумаги? — тихо спросил Хидэхару.

Масатада молча покачал головой.