Дом у озера

Она выключила воду. Тишина обрушилась, как лавина.

На этом у меня всё. Честно, я как будто прожила эту историю, так она меня зацепила.

Глава 3

Клэр: О, Моника, дорогая! Ты знаешь, я — та самая рыжая бестия, которая всегда видит свет даже в самой тёмной ночи. И пока ты писала эту прекрасную, почти греческую трагедию о падении — я сидела в сторонке, грызла карандаш и думала: где момент, когда вся эта тяжесть вдруг превращается в фарс? Потому что Брасс — это не только крупные планы вен и содранных коленок. Брасс — это ещё и ирония. Это умение посмотреть на самую грязную ситуацию и вдруг засмеяться — не от цинизма, а оттого, что жизнь абсурдна, и единственное оружие против этого абсурда — не плакать, а хохотать до слёз.

Так вот, что бы я добавила? Официанта. Помните того парня с двадцаткой? Который всё видел и забыл за деньги? Я хочу, чтобы он появился снова. Не как свидетель, а как хранитель. В баре «У Кровавого Джо» он работает всё так же. И в один прекрасный вечер, когда в баре никого нет, он подходит к столику №15, отодвигает стул, садится — и сам залезает под скатерть. Один. На минуту. И сидит там, в темноте и пыли. Вдыхает запах. Потом вылезает, отряхивает колени и говорит в пустоту: «Я видел здесь трёх ангелов. Они не знали, что творят. Но Бог их простил. А бармен нальёт им по бокалу за мой счёт в любой день».

Это я хочу добавить. Маленькую, почти сюрреалистическую сцену, где свидетель тайны возводит её в ранг мистерии. Без пафоса. Просто — человек, который помнит, но молчит. Как священник. Как старый друг.

Оксана: Подождите. Я перечитала сцену с Марией. Вы понимаете, что мы только что заставили девушку сделать минет другу её отца? Человеку, который знает её с пяти лет. Это не игра. Это эмоциональное насилие.

Моника: Это была моя идея. И я настаиваю — это самый сильный момент во всей главе.

Оксана: Сильный — да. Но мы должны понимать последствия. Мария не может просто выйти из бара, выслушать Джессику и пойти домой. У неё внутри всё должно рухнуть. Она видела этого мужчину на семейных ужинах. Она называла его «дядей». И теперь...

Клэр: Именно поэтому она ничего не скажет Джессике. Ты права, Оксана. Это не просто стыд — это предательство на таком уровне, что его невозможно облечь в слова.

Моника: Я специально сделала так, что Мария узнала его, а Джессика — нет. Для Джессики это просто случайный мужчина, инструмент мести. Она не знает, что сотворила с Марией. И в этом — её слепота. Её эгоизм.

Оксана: Тогда это должно аукнуться позже. Мария должна сломаться. Или наоборот — стать опаснее Джессики. Потому что человек, переживший такое, уже ничего не боится.

Клэр: Я за второй вариант. Мария — тёмная лошадка всей истории.

Моника: Договорились. Мария будет бомбой замедленного действия.

Оксана: А можно я тоже добавлю сцену? Про потом — когда все три девушки через месяц сядут в том же баре. За тем же столиком. Закажут то же вино. Никто ничего не скажет вслух. Но они будут знать. И вдруг — Джессика поднимает бокал и говорит: «А давайте сыграем ещё раз?» Пауза. Лиза и Мария смотрят на неё. Лиза усмехается, Мария опускает глаза. А потом — все трое начинают смеяться. Громко, по-настоящему, до слёз, до колик в животе. Весь бар оборачивается. Официант улыбается из угла. Они смеются над собой. Над своей глупостью. Над тем, что чуть не разрушили свои жизни, но не разрушили. Над тем, что тайна осталась тайной. Над тем, что жизнь — это фарс, и единственное, что можно с этим сделать — выпить вина и сказать: «Я — правда». И Джессика: «Я — действие». И Мария, поднимая голову с вызовом: «А я — та, кто знала и всё равно пошла». И Лиза, с вызовом, который она теперь носит как брошь на груди: «А я — та, кто не знала, но сделала. И мне плевать. Наливай».

Я откинулся в кресле. Экран ноутбука сейчас был единственным источником света.

— Девушки, — напечатал я. — У меня есть предложение. Оно не про книгу. Вернее, про книгу, но не только. Выслушайте до конца, прежде чем отвечать.

Клэр: Ого. Дим, ты меня пугаешь. Обычно так начинаются хреновые предложения.

— Мы работаем вместе уже долго. Не только над этой книгой, а вообще. Текст растёт, героини оживают, и я чувствую — нам тесно в чате. Понимаете? Живой разговор, обмен идеями в моменте, возможность спорить, глядя в глаза, а не в монитор — этого не хватает. Предлагаю нам встретиться. Сейчас начинается лето, сезон отпусков. Мы могли бы пару недель поработать бок о бок, лучше узнать друг друга. Можем на нейтральной территории, но я предлагаю свой дом. Я живу в уютном доме у озера. Здесь пять спален, камин, кухня, тишина. Места много. У каждого будет отдельная комната с замком. Днём отдых у озера и работа по вечерам в кабинете у камина.

Моника: (длинная пауза) Дмитрий. Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю. Но я действительно думаю, что нам пора познакомиться. Не обязательно у меня, я могу приехать в любое место, куда договоримся.

Оксана: Блин, Дим, ты серьёзно? Я во Владике. Мне до вас как до Луны.

— Абсолютно серьёзно. Мой дом — это рабочая резиденция. Просто я верю, что лучшие вещи рождаются, когда люди сидят в одной комнате и смотрят друг на друга.

Клэр: Ну, знаете, я из Оклахомы. У нас тут если парень приглашает девушку «поработать над книгой» — это обычно значит, что книги у него нет. Но ты, Дим, прав. Ты действительно пишешь. И ты действительно нас слышишь. Я подумаю.

Моника: Дмитрий, давай я буду прямой, как ты. Ты позвал трёх женщин писать эротическую драму в дом у озера. Я была замужем, я знаю мужчин. Ты можешь быть искренним сейчас, но кто поручится за то, что случится через неделю, когда мы все выпьем вина и будем обсуждать сцену минета под столом? Где граница между творчеством и соблазном?

— Моника, я не могу поручиться за то, чего не было. Но я могу пообещать: эту границу я переступать не буду. Это мой дом, и вы будете в нём гостями. Гость в моём понимании — это человек, которого защищают, а не используют.

Оксана: Я... я даже не знаю. Дим, мне восемнадцать. Родители меня просто не отпустят к незнакомому мужчине в другой город. Это вообще уголовно, кажется.

Моника: Это не уголовно, Оксана, тебе уже есть восемнадцать. Но родители — да, это проблема. Впрочем, решаемая. «Литературная стажировка», «писательский воркшоп», «летняя школа молодых авторов» — выбирай формулировку. Формально это почти правда.

Клэр: Моника, ты только что придумала алиби для Оксаны. Это значит, ты сама уже обдумываешь поездку.

Моника: Я всё обдумываю, Клэр. Это моя профессия — обдумывать. Дмитрий, ещё один вопрос. Почему мы все трое? Почему не по очереди? Пригласил бы сначала меня — я в Москве, это проще. Или Клэр — она далеко, но явно самостоятельна. Зачем собирать всех сразу?

— Потому что наша книга — это квартет. Если приедет кто-то один, мы будем работать вдвоём, а двое останутся за бортом. История развалится на «нашу» и «их» части. Я хочу, чтобы мы сели за один стол — вчетвером — и написали эту вещь так, как она того заслуживает. Все голоса равны. Все присутствуют.

Клэр: Чёрт. Это... на самом деле красиво. Я не знала, что мужчины ещё умеют так думать о коллективной работе.

Моника: Я знала. Просто они редко это говорят вслух.

Оксана: Девушки, а вы серьёзно думаете ехать?

Клэр: В этом весь смысл. Помнишь, что мы пишем? Про девочек, которые делают страшные вещи, потому что вино сладкое и жизнь короткая. Так вот — жизнь действительно короткая. И возможность написать книгу вчетвером у озера выпадает не каждый год.

Моника: Дмитрий. Я еду из Москвы — это просто, билеты дёшевы. Но я ставлю два условия. Первое: я отправляю твой адрес и копию твоего паспорта своей подруге. Если я не выхожу на связь раз в сутки — она звонит в полицию.

— Принимается. Могу ещё фото дома прислать и геолокацию.

Моника: Второе: я приезжаю, и если в первые сутки мне что-то покажется неправильным — любой намёк, любое давление, любая фальшь — я уезжаю. И ты не удерживаешь меня ни словом, ни взглядом.

— Обещаю. Я закажу такси, и оно будет стоять у дома весь день. Ты сможешь уехать на нём или отпустить, если решишь остаться.

Моника: Хорошо. Тогда я согласна. Дай мне сутки на окончательное решение.

Клэр: Подождите. Я только что поняла. Мы сейчас делаем ровно то, о чём пишем.

Моника: В смысле?

Клэр: Джессика. Бар. Вино. Лиза говорит: «Правда или действие». Джессика допивает бокал — и выбирает действие. Она не знает, что будет дальше. Она боится. Но она говорит «да». А теперь посмотрите на нас. Дмитрий предлагает нам действие — реальное, не вымышленное. Поехать к нему, работать над книгой, рискнуть. И мы сидим сейчас — три женщины в чате — и решаем: правда или действие?

Моника: ...Клэр. Это либо самая умная вещь, которую ты сказала за весь проект, либо самая безумная.

Оксана: Она права. Джессика выбрала действие — и её жизнь разломалась, но потом собралась во что-то новое. Мы весь месяц пишем про это. Про то, как страшно сделать шаг. Про то, что вино и молодость снимают тормоза. А теперь мы сами...

Моника: Мы сами сидим перед выбором. И у нас нет вина. Только чат.

Клэр: Значит, решаем на трезвую голову. Это даже смелее.

Моника: (длинная пауза) Хорошо. Ты правда хочешь это оформить как игру?

Клэр: Ага. Я выбираю действие.

Моника: Господи. Я выбираю действие.

Оксана: ...Я тоже. Я выбираю действие.

Клэр: Дим? Ты слышал. Три действия. Игра началась.

Я прочитал эти три фразы — «я выбираю действие» — и почувствовал, как мурашки побежали по спине. История, которую мы писали, вдруг шагнула в реальный мир — или реальный мир шагнул в историю. Я был не готов к такому повороту. Пришлось, как говорится, подбирать мелодию на слух.

— Тогда добро пожаловать в игру, — напечатал я. — Вы выбрали действие. Но я не ведущий. Я тоже выбрал действие. И тоже не знаю, что будет дальше.

Клэр: Я, честно говоря, уже смотрю билеты из Оклахомы. Но есть нюанс — виза, всё такое. Это займёт время.

— Хорошо, тогда ориентируемся на тебя, пока у тебя самое сложное действие. Маякни, если понадобится помощь, приглашение или там подтверждение проживания, я сделаю.

Клэр: Тогда считайте, что рыжая бестия в деле. Но чур я выбираю комнату с видом на воду.

Оксана: (длинная пауза) Вы все сумасшедшие. Но я, наверное, тоже сумасшедшая. Если Моника приедет и скажет, что Дмитрий не маньяк — я лечу следом. Родителям скажу, что на стажировку. Они у меня доверчивые.

Клэр: Отлично! Тогда план такой: Моника — разведчик. Если через сутки она жива и довольна — мы с Оксаной подтягиваемся.

Моника: Я не разведчик. Я — рецензент с правом вето.

Клэр: Звучит как название для новой главы. Так и запишем.

Глава 4

Я стоял на перроне и ждал. Электричка из Москвы должна была прибыть в 14:17. Я приехал за сорок минут — специально, чтобы не опоздать, чтобы унять дрожь в коленях, чтобы успеть представить себе всё, что может пойти не так. Ничего не придумалось, кроме банальностей: она не сойдёт с поезда; она сойдёт, но не узнает меня; она узнает, но тут же уедет обратно.

Июльская жара плавила асфальт. Пахло разогретыми шпалами и дикой мятой, которая росла вдоль путей. На мне была светлая рубашка — я гладил её полчаса и всё равно остался недоволен, простые джинсы. За спиной, на парковке, ждала машина с бутылкой воды в подстаканнике и кондиционером, который я включил заранее, не глуша двигатель. Моника написала утром: «Выезжаю. У меня чёрный чемодан и недоверчивое выражение лица». Я ответил: «У меня серая рубашка и паническая атака». Она прислала смайлик. Смайлик от Моники — это было что-то новое.

Электричка показалась из-за поворота — зелёная, длинная, грохочущая. Я вытер ладони о джинсы. Двери открылись.

Люди выходили — дачники с рассадой, молодые пары с рюкзаками, бабушка с клетчатой сумкой. Я всматривался в лица. И вдруг увидел её.

Моника оказалась выше, чем я представлял. Она стояла в дверях вагона, и ей пришлось чуть наклонить голову. Первое, что бросалось в глаза — осанка. Прямая спина, расправленные плечи. Она не сутулилась, как человек, привыкший извиняться за свой рост. Она носила его как дорогую одежду.

Чёрный чемодан она спустила на платформу одним плавным движением — было видно, что путешествует она часто и без посторонней помощи. Затем шагнула сама.

На ней было тёмно-синее платье — простое, без узоров, но сидящее так точно, что сразу становилось ясно: оно куплено не в торговом центре. Платье доходило до колен и не пыталось ничего скрыть. Тонкая талия, бёдра, грудь, шея — всё было подчеркнуто с какой-то особой грацией. Никакого вызова. Никакого эпатажа. Мне стало стыдно за джинсы.

Волосы — тёмные, до плеч, уложены вроде небрежно, но эта небрежность тоже была продуманной. Очки в тонкой чёрной оправе.

Она оглядела перрон, заметила меня — и на секунду замерла. Она оценивала. Сверяла ожидание с реальностью. Взвешивала, прежде чем сделать следующий шаг.

Я подошёл.

— Моника?

— Дмитрий.

Голос у неё был ниже, чем я ожидал. Спокойный, с лёгкой хрипотцой — может быть, от долгой дороги, а может быть, это было её обычное звучание. Она сняла очки, протёрла стёкла уголком платья, надела снова. Движения были точными, как знаки препинания в её текстах.

— Ты выглядишь ровно так, как я представляла, — сказала она наконец.

— Это комплимент или диагноз?

— Пока не знаю. Дай мне час.

Я рассмеялся. Она не улыбнулась, но в глазах что-то потеплело.

— Чемодан давай, помогу.

Она покачала головой:

— Я сама. Он нетяжёлый.

И сама покатила его к машине. Моника не нуждалась в помощи, но, кажется, оценила, что я предложил.

В машине она села на переднее сиденье. Чемодан отправился на заднее. Кондиционер обдувал нас холодным воздухом. Я отъехал от вокзала.

— Здесь красиво, — сказала она, глядя в окно на сосны и озеро вдалеке. — Ты не врал про вид.