Дом у озера

За окном была глубокая ночь. Я отодвинул ноутбук и откинулся на стуле.

— Давайте на сегодня закруглимся, а? Пора всем отдохнуть и потом продолжим. Что мы сможем предложить Джессике завтра? Я спать, девушки. Спокойной ночи!

— Пока.

Я закрыл ноутбук, потянулся и побрёл в свою комнату, уже еле переставляя ноги. Уснуть? И видеть сны.

Глава 2

Собраться заново вместе мы смогли лишь через три дня. За это время все успели немного подумать над текстом дальше. После всех приветов и общих фраз о погоде началось обсуждение.

Клэр: Ну, какие мысли у вас появились? Я лично думала все эти дни о том, что мы уже наработали. Я думаю, надо написать подготовку Джессики к её плану. Но я за это не возьмусь. Я планы не очень строю. Иначе в Белом доме бы уже сидела))

— Моника, — напечатал я, — я надеюсь, ты, как столичная штучка, много знаешь о коварной мести. Сделай нам подготовку Джессики. Как она задумала, как принялась готовить почву. Я тоже не возьмусь — тут нужна женская психология.

Оксана: Я тоже думаю, что Моника лучше напишет. Она аналитик, это её стихия. Я ещё не готова к такой большой сцене.

— Отлично! Моника, ты возьмёшься? Сколько времени понадобится?

— Мне нужно пару дней, я уже думала над текстом, осталось только оформить.

— Ок, как всё сделаешь, скидывай сразу. Мы, как сможем, всё прочитаем, потом сделаем общий сбор и обсудим.

Текст появился уже на следующее утро. Моника действительно серьёзно подошла к этому вопросу. Настоящий профессионал.

«Подготовка. Дневник Джессики»

День первый. Тишина.

Джессика не говорит ничего. Ни Лизе, ни Марии. Молчание её было особенным — не то молчание, что бывает от шока, а другое, глубокое, как вода в старом колодце.

Она сидит за завтраком с родителями. Утро лилось в окна их старого фермерского дома — жёлтое, густое, как мёд. Стол был накрыт белой скатертью с вышитыми по краям васильками. Отец — седые волосы, белая рубашка, газета, развёрнутая на биржевых сводках. Пахло кофе, свежим хлебом, малиновым вареньем — всеми теми запахами, из которых состоит детство и которые однажды утром вдруг становятся чужими.

Он поднимает глаза на секунду, спрашивает: «Как учёба?»

Она отвечает: «Нормально». И улыбается. Самой обычной, дочерней улыбкой — уголки губ вверх, лёгкий прищур карих глаз. Ни намёка. Но под столом, там, где никто не видит, её пальцы сжимают салфетку в кулак — медленно, неумолимо, как хищник сжимает добычу.

Крупно: её глаза. В них — счётчик. Она запустила таймер.

День третий. Сбор информации.

Джессика приходит в бар «У Кровавого Джо» одна. Дневной свет в баре был серым и жидким, он просачивался сквозь немытые окна и ложился на пыльный пол бледными заплатами. Садится не за столик №15 — его избегает теперь, как могилу, в которую однажды заглянула. Заказывает лёгкое вино, которое не пьёт. Бокал стоит перед ней, как безмолвный свидетель, и в его рубиновой глубине играет пыльный солнечный луч.

Она высматривает официанта. Того самого. Мужчина лет пятидесяти, с усталыми глазами и редкими волосами, зачёсанными набок. Глаза у него были цвета выцветшего денима, а руки — большие, узловатые, привыкшие к любой работе. Она помнит, как он проходил мимо, пока она была под скатертью. Как задержался на секунду. Как опустил глаза — не от стыда, а от профессионального такта, с которым официанты учатся не видеть того, что не предназначено для их глаз.

Она подзывает его лёгким движением пальца.

— Помнишь меня? — спрашивает тихо, почти шёпотом.

Он молчит. Потом кивает. Один раз. Движение короткое, как удар пульса.

Джессика кладёт на стол двадцатку. Свежую, хрустящую, только что из банкомата. Бумажка пахнет типографской краской и чужими руками.

— А теперь не помнишь.

Он забирает деньги. Движение плавное, профессиональное — так забирают чаевые, так забирают секреты. Уходит. И с этого момента — никогда не было.

Крупно: её пальцы, гладящие край купюры перед тем, как отпустить. Она только что купила молчание. Это первая победа.

День пятый. Почва.

Она приглашает Лизу и Марию к себе домой. Родителей нет — отец на работе до вечера, мать на собрании книжного клуба. Дом был старый, деревянный, с поскрипывающими половицами и запахом сушёных яблок на кухне. Джессика разливает вино. То самое, вишнёвое. Говорит, что соскучилась. Голос её был лёгок, как тополиный пух.

— Та история со столиком… — начинает Лиза, ухмыляясь. Она сидит на диване, закинув ногу на ногу в грубых армейских ботинках. — Ты так и не рассказала, кто это был.

— Никто, я не знаю его, — пожимает плечами Джессика. — Просто мужчина. Ушёл, даже не оглянулся.

Она говорит спокойно, легко дышит. Мария смотрит с любопытством из своего угла — она всегда выбирает углы, всегда наблюдает со стороны. Лиза — с лёгкой завистью: в её глазах мелькает что-то хищное, оценивающее.

— А ты бы смогла? — спрашивает Джессика небрежно, подливая вина. Жидкость льётся ровно, до краёв, ни капли мимо.

Лиза фыркает:

— Да легко.

Мария молчит. Но глаза её блестят. Джессика замечает это — замечает всё.

Крупно: бутылка в её руке. Вино льётся ровно, до краёв. Она переигрывает обеих — не напором, а терпением.

День седьмой. Сценарий.

Джессика пишет план. Не на бумаге — в голове. Комната её была маленькой, но уютной: плакаты старых фильмов на стенах, стопка книг у кровати, ночник в форме луны. Она сидит у окна, смотрит на лужайку перед домом, и в голове её сценарий собирается, как пазл. Она не торопится. Она ждёт идеального вечера. Когда Лиза и Мария будут свободны. Когда вино в крови заиграет так же, как тогда.

Она даже выбирает столики. Для Лизы — тот самый, №15, под которым всё ещё, наверное, дрожит тень её собственного падения. Для Марии — другой, в баре «Старый маяк», с такой же длинной скатертью, но другим запахом — там пахнет виски и старыми сигарами, а не беконом.

День десятый. Западня.

Джессика звонит Лизе. Прижимает трубку к уху, чувствуя, как пластик нагревается от её щеки.

— Давай повторим. В эту пятницу. Только теперь вы вдвоём. Я буду просто наблюдать. Хочу посмотреть, как вы справитесь.

Лиза смеётся в трубку — смех её был резким, как лай:

— Ты прям режиссёр.

— А ты трусиха? — тихо спрашивает Джессика.

Пауза. Длинная, как выдох перед прыжком. Потом:

— Идёт.

Марии она пишет сообщение. Палец зависает над экраном на секунду — и нажимает «отправить»: «Лиза согласилась. Пятница. Приходи».

Мария отвечает смайликом. Она всегда была тихой — и потому самой опасной.

Джессика отключает телефон. Смотрит в зеркало. Из глубины амальгамы на неё глядит всё та же блондинка с карими глазами. Но в глубине зрачков — что-то твёрдое, как сталь, что-то, чего раньше не было.

День двенадцатый. Канун.

Отец Джессики за ужином спрашивает:

— Ты в последнее время какая-то… задумчивая.

Она поднимает глаза, улыбается. И впервые за две недели говорит правду:

— Просто думаю о подругах, папа. О том, как мы похожи.

Он не понимает. Конечно, не понимает. Мужчины редко понимают такие вещи. Он кивает, возвращается к своему супу.

Она доливает ему чай. Вишнёвые губы смыкаются на краешке чашки.

Завтра — пятница. Завтра — игра.

Крупно: её пальцы, гладящие край стола.

— Спокойной ночи, папа, — говорит она.

Он кивает. Уходит в гостиную, к своему креслу, к своему телевизору. А Джессика остаётся на кухне и тихо, едва слышно смеётся.

Это смех человека, который уже пересёк горизонт событий. Обратного пути нет ни у кого.

Клэр: Моника, ты коварная женщина, и я снимаю перед тобой шляпу. Но, как уроженка Оклахомы, я должна добавить ложку мёда в эту бочку дёгтя. В плане Джессики всё слишком гладко. Слишком идеально. А где хаос? Где та самая случайность, которая всё переворачивает с ног на голову? Я предлагаю в рассказе оставить лазейку для судьбы. Например — что у Марии перед самым вторником сломается каблук, и она будет в плохом настроении, и скатерть зацепится за пряжку. Маленькая деталь, которая добавит перцу. Чтобы в момент, когда всё идёт по плану, вдруг случилось непредвиденное. Я обожаю такие моменты — когда героиня планирует месть, а жизнь планирует своё. Добавь чуточку живого джаза в эту симфонию. А так — да, всё супер! Моника, продолжай. Я буду наблюдать из угла с попкорном. И если что — внесу хаос в самый нужный момент.

Оксана: Моника — богиня. Я сижу и чувствую, как у меня внутри всё кипит от восторга и ужаса одновременно. У меня есть только одно замечание, но оно важное. Моника написала план, но мне в нём не хватает запахов. Рассказ без запахов — как вино без аромата. Джессика готовит ловушку — но чем пахнет её комната, когда она пишет сценарий? Чем пахнет бар, когда она подкупает официанта? Чем пахнет вино, которое она льёт подругам? Я бы добавила: запах мужского одеколона, который остался на салфетке под столом и который она вдыхает перед сном, чтобы не забыть, зачем всё это. Этот запах — её якорь. Её топливо. Без него месть станет абстракцией. С ним — она превращается в плоть. А так — продолжай, Моника. Я не правлю, я дополняю. Твой курс — идеальный.

Моника: Девушки, я вас слышу. Оксана — запахи будут. Обещаю. Без них Брасс — не Брасс. Клэр — хаос будет. Я добавлю трещину в идеальном плане. И когда Джессика подумает, что всё идёт как по маслу — жизнь покажет ей дулю. Потому что месть никогда не бывает чистой. И это делает её живой. Дим? Ты добавляешь что-нибудь? Я пишу следующую сцену — саму игру. С крупными планами, запахами, неожиданностями и постараюсь с напряжением, от которого хочется закурить, даже если не куришь.

— Давай, Моника, — напечатал я. — Мне нечего добавить, я согласен со всеми вами.

«Игра. Пятница. Бар "У Кровавого Джо"»

21:47. Золотой час перед катастрофой.

Крупно: бокал вишнёвого вина.

Пальцы Джессики обхватывают ножку бокала — тонкую, хрупкую, как косточка колибри. Ногти её были покрыты прозрачным лаком — никакого цвета, никакого вызова, но в этом и был вызов. Она не пьёт. Вино — реквизит. Она ждёт.

Бар «У Кровавого Джо» вечером был другим. Лампы под зелёными абажурами горели ярче, скатерти казались темнее, воздух — гуще. Пахло жареным беконом, сладким вином и тем особым запахом, который бывает только в местах, где люди теряют свою обычную жизнь и находят другую.

Рядом — Лиза и Мария. Лиза в чёрной кожаной куртке, надетой на голое тело. Грудь её была открыта — две острые, нахальные вершинки, не боящиеся ничьих взглядов. Губы накрашены тёмной вишней — цвет, специально выбранный, чтобы блестел при тусклом свете и оставлял следы на бокалах, на сигаретах, на чужой коже. Мария в простом сером свитере, но под ним — кружево, чёрное, испанское, которое видно, только если знаешь, куда смотреть. Джессика знает. Она всё про них знает.

— Ну что, — Лиза откидывается на спинку стула, улыбается нагло, с вызовом. Куртка её скрипнула — этот звук был похож на вздох. — Мы готовы. Только теперь ты смотришь. А мы работаем.

— Я только смотрю, — кивает Джессика. Голос ровный, как натянутая струна. Ни вибрации. Ни дрожи.

Мария молчит. Она всегда молчит перед прыжком.

21:52. Вход.

Джессика видит первого. Мужчина — высокий, седеющий, с грубыми чертами лица, в дорогом пальто, которое он снимает на ходу. Он входит в бар не один. Рядом — второй мужчина. Чуть моложе, шире в плечах, с короткой стрижкой и золотым перстнем на мизинце. Друг. Коллега. Свидетель. Перстень блеснул в свете ламп, как чей-то подмигивающий глаз.

Джессика чувствует, как в груди вспыхивает холодное удовольствие. Друг — это зритель. Это удвоение стыда.

Она смотрит на Лизу. Та ещё не видит — занята своим отражением в ложке. Ложка искажала её черты, растягивала губы в уродливую гримасу, но Лиза этого не замечала.

— Лиза, — тихо говорит Джессика. — Твой столик. В углу. Скатерть в пол.

Она показывает взглядом. Тот самый №15. Та же бордовая пыльная скатерть. Та же тень, тот же запах старого ковра и чужих тайн. Скатерть чуть колыхалась — может быть, от сквозняка, а может быть, от дыхания чьих-то призраков.

Лиза усмехается. Встаёт. Поправляет куртку.

— Смотрите, девочки. Учитесь.

Она идёт к углу, слегка покачивая бёдрами. Джессика провожает её взглядом.

Лиза ныряет под скатерть за минуту до того, как мужчины сделают заказ и сядут за столик. Движение быстрое, отработанное — она словно всю жизнь только и делала, что ныряла под чужие столы.

Крупно: её ноги в грубых армейских ботинках исчезают под бордовым бархатом. Последнее, что видно, — блестящий мысок, царапающий пол, и тонкая щиколотка, обтянутая чёрным чулком.

21:59. Под столом.

Под столом — темнота, пыль и запах чужого пота, оставшийся от Джессики. Она прижимается спиной к холодной стенке. Сердце колотится — не от страха, от адреналина. Ей девятнадцать, она бессмертна, она смотрела «Секс в большом городе» и думает, что всё знает.

Крупно: её пальцы — с чёрным лаком, короткими ногтями — сжимают колено в ожидании. Лак местами облупился — следы нервного покусывания.

22:06. Процесс. Крупные планы.

Его рука — тяжёлая, с тёмными волосками, лежит на колене. Пальцы нервно барабанят по ткани брюк — он ещё не понимает, что сейчас произойдёт, но тело его уже знает.

Её пальцы — нащупывают молнию. Дёргают. Металл поддаётся со скрежетом, который слышен только им двоим.

Взгляд Лизы в темноте — расширенные зрачки, блеск азарта. Она не видит лица. Она не хочет видеть. Тень мужчины — всё, что нужно.

Его плоть освобождается из брюк. Твёрдая, с тёмной пульсирующей головкой. На коже — тонкая сетка вен. Одна вздутая, синеватая, бьющаяся в своём ритме, не совпадающем с ритмом сердца.

Её губы — вишнёвые, влажные — раскрываются. Кончик языка касается головки. Соль. Кожа. Запах мужского мыла и ещё чего-то, что не смывается мылом. Она берёт глубже — и давится. Спазм горла, слёзы на глазах, но она не останавливается.

Никто не слышит её всхлипа. Музыка в баре громкая — старая кантри-песня, от которой хочется плакать и смеяться одновременно.

22:09. Друг.

Крупно: друг сидит рядом. Он не знает, что происходит под столом. Он поднимает бокал, чокается с пустотой — потому что его приятель молчит, откинувшись на спинку стула, сжимая подлокотники так, что костяшки побелели.

Друг ухмыляется:

— Ты какой-то напряжённый. Расслабься.

Мужчина не отвечает. Его пальцы сжимают подлокотник — побелевшие костяшки, вздутые вены на тыльной стороне ладони.

Лиза работает быстро — не от мастерства, от адреналина. Её челюсть ноет тупой, нарастающей болью. Слюна течёт по подбородку — тёплая, смешанная с вишнёвой помадой. Она не останавливается. Она чувствует, как он напрягается — всем телом, как натянутая струна.

Крупно: её горло, когда она глотает. Мышцы шеи двигаются волной — раз, два, три. Она не пролила ни капли. Она гордится собой.

Мужчина замирает на секунду. Потом встаёт. Молния застёгивается — резкий звук, похожий на выстрел.

22:12. Под столом. Второй раунд.

Крупно: его ботинки — на размер больше, с золотой пряжкой.

Лиза колеблется секунду. Но Лиза — не трусиха. Она тянется к ширинке. Расстёгивает. Он даже не вздрагивает — минет в баре, под скатертью, что может быть естественней?

Крупно: плоть второго — толще, длиннее, с тёмной головкой и запахом пота и табака. Лиза сжимает челюсть — приготовилась к трудностям. Она берёт. Глубже. Ещё глубже. Давится — но не останавливается. Слюна течёт по подбородку, помада размазалась до ушей, но она работает, как машина, — ритмично, неумело, отчаянно.

Крупно: её глаза в темноте — красные, воспалённые, с подтёками туши. Она хочет закончить. Она почти ненавидит Джессику за это испытание. Но она не останавливается.

Второй кончает быстрее. Она глотает, давится, кашляет — и закрывает рот ладонью, чтобы не было слышно.

Мужчины встают. Уходят. Бросают на стол смятые купюры — не зная, что платят не только за виски, но и за то, что только что произошло под скатертью.

22:15. Выход.

Лиза выползает из-под скатерти — грязная, мокрая, с размазанной помадой до самых скул. Волосы висят сосульками, слипшиеся от пота. Коленки красные, содранные об ковёр, — шрамы, которые будут заживать неделю. Она садится за столик к девушкам, хватает бокал вина и залпом пьёт. Вино течёт по подбородку, смешиваясь с остатками помады и чужим вкусом.

— Два, — выдыхает она с гордостью и отвращением одновременно. Голос её охрип, словно она кричала, хотя она не кричала. — Я сделала двух.

— Я знаю, — улыбается Джессика. Улыбка её была тонкой, как лезвие. — Я считала.

Мария смотрит на Лизу с уважением и лёгким ужасом. В её тёмных глазах — что-то, чего она сама ещё не понимает.

А Джессика смотрит поверх их голов — на дверь, в которую выходят оба мужчины. Они уходят вместе, хлопая друг друга по спинам, смеясь чему-то. Лиза не видит их. Не оглядывается.

22:17. Крупно: Джессика поворачивается к Марии.

Голос её — мягкий, как масло на горячем хлебе.

— Мария. Твой выход. Завтра. Бар «Старый маяк».

Мария поднимает глаза. В них — любопытство и страх, смешанные в равных долях.

— Я сделаю это, — говорит она наконец. — Но если ты что-то задумала…

— Я не задумала, — перебивает Джессика. — Там такой же столик. Скатерть в пол. Ты залезешь — и сделаешь. А потом вылезешь и поблагодаришь меня.

Она улыбается. Белые зубы. Ледяные глаза, покрывшиеся инеем. Джессика поднимает бокал — всё ещё полный, всё ещё нетронутый.

— За игру, — говорит она.

Они чокаются. Звон стекла, похожий на звон разбитого обещания. А Джессика не пьёт. Она никогда не пьёт в этой игре. Она — режиссёр. У режиссёра должна быть ясная голова.

«Суббота. Бар "Старый маяк"»

Мария готова. С самого начала.

22:00.

Бар «Старый маяк» был другим — меньше, темнее, интимнее. Он пах виски и старыми сигарами, а ещё — морем, хотя море было в трёх милях отсюда. Стены, обшитые тёмным деревом, впитывали звуки, делали их глуше, интимнее. Лампы здесь были не зелёные, а янтарные — их свет ложился на лица, как старая фотография.

Мария пришла с Джессикой. Лиза осталась дома — обрабатывать содранные коленки. Джессика выбрала столик в углу. Сказала:

— Вон там, в глубине. Столик с красной скатертью в пол. Твой мужчина уже там. Сидит один. Под стол можно залезть незаметно, со стороны барной стойки. Я проверяла сама. Сделаешь — и мы уходим.

Мария смотрит на столик. И видит ботинки. Коричневые, с тонкой шнуровкой и поношенным каблуком, начищенные, но старые — такие ботинки носят годами, не желая расставаться с привычной вещью.

Мария замирает. Кровь отливает от лица — она чувствует это, как холодную волну, пробежавшую от макушки до пят.

— Что-то не так? — спрашивает Джессика, притворяясь, что не замечает. Голос её был бархатным, обволакивающим.

— Нет, — отвечает Мария. Голос её твёрд, как сталь. — Всё правильно.

Она не говорит Джессике, что узнала мужчину. Это старый друг отца — она помнит его с детства, помнит его смех на семейных пикниках, его руки, подбрасывавшие её в воздух, когда ей было пять. Она думает: Джессика не знает. Для Джессики это просто случайный мужчина. Игра есть игра. Но Мария знает.

Крупно: её глаза. В них — бездна. Ужас, стыд и — странное, запретное, как плод с запретного дерева — любопытство.

Она не может отказаться. Если она откажется, Лиза и Джессика будут смеяться. Назовут трусихой. Сплетня разойдётся по всему кампусу, как круги по воде от брошенного камня. Мария — гордая. Мария не проигрывает.

Она идёт к столику. Каждый шаг отдаётся в груди тяжёлым ударом. Садится на колени. Ковёр здесь был другим — более жёстким, пахнущим табаком и временем. Ныряет под скатерть. Красный бархат смыкается за ней, как вода над головой утопленницы.

22:07.

Под столом темно. Пахнет кожей, мастикой для обуви и тем особым запахом, который бывает только у мужчин, проживших долгую жизнь, — табак, пот, старый диван, одеколон, нанесённый утром и почти выветрившийся к вечеру. Мария зажимает рот рукой, чтобы не закричать. Или не засмеяться. Она сама не понимает, что чувствует.

Он не видит её. Не знает.

Она протягивает руку к ширинке.

Крупно: её пальцы — смуглые, длинные, с идеальным маникюром — расстёгивают молнию.

Она делает это медленно, как будто в трансе. Как будто смотрит на себя со стороны — девушка под столом, незнакомец сверху, и ни один из них не может остановиться.

Крупно: она никогда не видела его раньше, только на снимках, — и теперь запомнит навсегда. Форма, запах, пульсирующая вена с левой стороны.

Крупно: её губы — бледные, дрожащие — раскрываются.

Она не хочет. Но она делает. Медленно. С отвращением. С закрытыми глазами. Она думает о чём угодно — о фильмах, об учёбе, о том, что завтра будет дождь и она пойдёт в библиотеку. Лишь бы не думать о том, чей член у неё во рту.

Мужчина молчит. Он не знает. Он принимает услугу как должное — как случайную удачу в пьяном баре, как чудо, о котором не спрашивают.

Крупно: её горло — когда она глотает. Не проронив ни звука.

22:14.

Она вылезает из-под скатерти. Ровно, спокойно, как будто только что вернулась из туалета. Вытирает губы тыльной стороной ладони. Садится за столик к Джессике. Движения её были механическими, как у куклы.

— Всё, — говорит она. Голос не дрожит. Ни одной ноты, ни одной фальши.

— Ты молодчина, — улыбается Джессика. — Пойдём.

Они выходят из бара. Ночь встретила их прохладой и запахом озона — где-то далеко собиралась гроза. Холодный ветер с набережной треплет волосы обеих, бросает пряди в лицо, как пощёчины. На улице Мария останавливается. Смотрит на Джессику в упор. Долго. Молча. Взгляд её был тяжёлым, как ртуть.

— За что? — шепчет Мария. Одно слово, но в нём — всё.

Джессика наклоняется к самому её уху. Говорит тихо, почти ласково:

— За то, что вы втянули меня в эту игру. Теперь мы все в одной луже. И назад дороги нет ни у кого.

Она отстраняется. Улыбается. Уходит, покачивая бёдрами, — силуэт, растворяющийся в ночи.

Мария стоит одна под фонарём. Свет его был жёлтым, мертвенным, и тень её лежала на асфальте — длинная, одинокая.

Крупно: её лицо. Глаза сухие. Губы сжаты. Она не заплачет. Никогда. Но она запомнит.

«Дома у Лизы. Пятница, ночь»

Лиза вошла в дом, чувствуя себя богиней.

Входная дверь закрылась за ней с мягким щелчком — звук, отделивший мир бара от мира дома. Кожаная куртка всё ещё пахла баром — табаком, вишнёвым вином и тем особым запахом, который она мысленно называла «моя победа». Два мужчины под одним столом. Два. Она справилась. Она сделала это лучше Джессики. Джессика может курить в сторонке.

В прихожей горел тусклый свет — одна лампочка под старым абажуром с бахромой. Пол был устлан ковром, истёртым до основы, но всё ещё хранящим следы её детских шагов. Из гостиной доносился голос матери — она напевала какую-то старую песню, кажется, «Американский пирог». Мелодия была грустной, но она напевала её весело, как человек, научившийся жить с грустью.

— Привет, мам! — крикнула она, сбрасывая ботинки. Носки промокли от ночной росы, пальцы замёрзли.

— Привет, Лизонька, — донеслось из гостиной. Голос её был мягким, почти мурлыкающим. — Хороший вечер?

— Отличный, — ответила она, не вдаваясь в подробности. Слова были лёгкими, как пустые ракушки.

Она прошла наверх, по деревянной лестнице, скрипящей на третьей ступеньке — как всегда, с самого её детства. В ванной заперла дверь. Замок щёлкнул надёжно, отгораживая её от всего мира. Скинула платье — оно упало на пол мягкой кучей, пахнущее чужими мужчинами, и этот запах теперь казался ей добычей, трофеем. Стянула чулки — мокрые, грязные на коленях.

Крупно: её тело в зеркале. Молодое, упругое, с маленькой острой грудью и тонкой талией. На коленях — красные ссадины от ковра под столом. Она провела по ним пальцами, поморщилась от боли — и улыбнулась. Шрамы чести.

Она включила воду. Горячую, почти обжигающую. Пар наполнил ванную, затуманил зеркало, скрыв её отражение. Лиза встала под струю, закрыла глаза, откинула голову назад. Вода стекала по её лицу, по шее, между лопаток, по животу. Она смывала с себя бар — пыль, пот, чужую слюну. Но не смывала гордость.

Она сделала это. Она героиня.

Крупно: струйки воды, сбегающие по её груди. Капли задерживаются на сосках — розовых, напряжённых от горячей воды.

Она намылила мочалку, провела между ног — и вздрогнула от собственного прикосновения. Возбуждение, которое она копила под столом, всё ещё жило в ней, тугое, как пружина. Она не стала его трогать. Пусть подождёт.