Дом у озера

Андрей Клёнов

Дом у озера

ДОМ У ОЗЕРА

Глава 1

Я прошёл по коридору и остановился в дверях кабинета. Дом дышал пустотой, как старый рояль, на котором никто не играл. Я любил эту тишину, в такие минуты она принадлежала только мне. Здесь я работал. Писал свои книги — те, что никто не читал, и те, что читали, но мало. Переводил с итальянского. Иногда просто сидел и смотрел на озеро.

Старинный стол стоял в центре комнаты. Зелёное сукно, местами потёртое. Свечи в бронзовом канделябре горели неровным, живым светом: пламя то вытягивалось в струну, то приседало. Тени танцевали на стене неторопливо.

Я сел на стул с высокой спинкой. Дерево скрипнуло подо мной знакомо и уютно. Открыл ноутбук. Экран вспыхнул — голубоватый, холодный, немного чужеродный для этого кабинета.

В чате было четыре имени. Моё — и ещё три, женских, горящих зелёными точками присутствия. Они ждали. Курсор мигал. Я положил пальцы на клавиатуру.

— Здравствуйте! Мы с вами работаем уже примерно год, и за это время неплохо сработались и узнали друг друга. Много чего было — мелкие рассказы на заказ, переводы, инструкции к бытовой технике. Помните эту знаменитую фразу Оксаны к тостеру — «Вилку втыкать только в пятачок замурованного в стене поросёнка!» Мы так с неё угарали, что я забыл вырезать её в финальной версии. И, между прочим, заказчику потом весь гонорар отдал за штраф.

Так вот, я задумался о самостоятельной работе. До этого я писал в стол, переводил, брал заказы — всё, что приносило деньги. Но сейчас я хочу сделать что-то своё. Хочу написать эротическую драму в духе итальянского кино, в стилистике режиссёра Тинто Брасса. Я уже сделал набросок и понял, что один это не вытяну. Там будет много женского взгляда на происходящее. Не только и не столько про секс, сколько про чувства. Будет ли это интересно кому-нибудь из вас? Если решите, что нет — так тому и быть. Но я надеюсь…

Курсор мигал, отсчитывая удары сердца. Я закрыл глаза, чтобы не видеть, как зелёные огоньки сменятся на холодные казённые строки:

— Покинула чат

— Покинула чат

— Покинула чат

Прошла минута, ещё одна. Открываю глаза. Первое, что вижу — три зелёных индикатора живого контакта. Ещё спустя несколько секунд по экрану побежали первые строчки.

Первой написала Оксана. Про неё я знаю, что ей 18 лет, она из Владивостока, города на берегу Тихого океана. На аватарке она стояла у моря: светлые волосы, перехваченные наспех резинкой, простая футболка, джинсы. Глаза — васильковые. Аватарка маленькая, но почему-то именно они выделялись. Учится в университете на маркетолога.

— Дим, я думаю, что готова попробовать с тобой эту затею. Такие фильмы я смотрела, хотя своего опыта у меня маловато. А вот книжек подобных я уже несколько прочитала. У меня уже была в одной работе сцена на пирсе: раннее утро, скрип дерева, две тени в тумане… В общем, я в деле.

Моника, тридцатилетняя москвичка. Её профиль был чёрно-белым. Она прислала текст, набранный с той особой пунктуацией, которая выдаёт женщину, привыкшую взвешивать каждое слово на ладони, прежде чем отпустить его в мир.

— Оксана молодец, что готова рискнуть. Я тоже готова с тобой поработать, Дим. Я много думала про власть женщины. Я даже писала такой текст — получалась элегантная жестокость и бархат. У меня в загашнике есть история про бизнес-ланч, который закончился совсем не бизнесом…

— О боже, вы такие серьёзные! А я люблю what if — что если? Благопристойная девочка случайно попадает в бордель Дикого Запада, но всё решает не пошло, а смешно и ярко. Это похоже на Брасса? Мне нравятся в тексте цветастые кальсоны, утка на вертеле и диалог, где герои обсуждают рецепт яблочного пирога… за минуту до того, как раздеть друг друга зубами. И никакой меланхолии. Только огненный водопад и желание жить на полную.

Клэр. Рыжеволосая, тридцатипятилетняя женщина из Оклахомы. На аватарке она смеялась, запрокинув голову, и в этом смехе было что-то от бескрайних прерий. Волосы её горели, как осенний кленовый лист на солнце.

Самая необычная наша знакомая. Она родилась в Америке, в семье русских эмигрантов. Прекрасно образована, хорошо знает русский язык. Работает на хорошей работе, так она сама про себя написала. Отвечает почти всегда мгновенно, несмотря на разницу во времени. Возможно, у них технологии уже позволяют мозг к компьютеру подключить напрямую. Других вариантов я пока не придумал. То, что она ответила последней, очень необычно. Видимо, мой вопрос сумел-таки поставить её в тупик.

Свеча догорала, воск капал на бронзу. Курсор мигал. Итак, нас четверо — Оксана с её искренностью, Моника с её бархатной властью, Клэр с её солнечным весельем. А что в этот квартет привнесу я? Какая история родится сегодня?

— Я рад, что вы согласились, честное слово. Давайте я сейчас скину сюжет, который себе набросал пару недель назад, по которому уже поработал немного.

Три девушки сидят в баре. Скучают. Пьют лёгкое вино — вишнёвое, сладкое, пахнущее летом и детством, хотя детство уже кончилось. Джессика, Лиза и Мария. Лет им по восемнадцать-девятнадцать. Студентки. И воздух вокруг них уже был пропитан той особенной скукой, что толкает хороших девочек на плохие поступки — медленно, незаметно, как тёплая вода закипает незаметно для лягушки в кастрюле, если она не шевелится.

Лиза предлагает игру. Правда или действие. И Джессика, допив бокал одним глотком, ощутив, как тёплая, ленивая волна пробежала по горлу и опустилась куда-то вниз живота, выбирает действие.

И тут молодость и вино наносят свой первый удар.

Лиза оглядывает зал — и её взгляд падает на дальний угол. Столик №15. Он стоял в тени, наполовину скрытый старой, пыльной скатертью бордового цвета, которая свисала почти до самого пола.

— Ты залезешь под столик №15, — говорит Лиза, и её голос вдруг становится масляным, тягучим, — и сделаешь минет первому мужчине, который за него сядет.

Вино наносит второй удар. Джессика соглашается.

— Ну, что скажете? Не слишком? Довольно провокационно, по-моему.

Клэр как обычно отписалась первой.

— Знакомо)

— ЭЭЭЭЭ… — это Оксана — что значит знакомо?

— Смело, Дмитрий, — Моника перешла на официальный тон. — Насчёт девочек это сильно. Я, пожалуй, ещё передумаю, возможно, я не готова к такому повороту. Ты сказал, что уже поработал над текстом? Скинь, что получилось, и, если что, будь готов, что я выйду из чата, не обессудь.

Бар назывался «У Кровавого Джо», что в Морском тупике, и это было идеальное место, чтобы чувствовать себя одновременно потерянной и найденной. Воздух здесь был слоистым: нижний слой — запах жареного бекона и прогорклого масла, средний — дешёвого табака, верхний — той особенной американской тоски, что застревает в лёгких и не выветривается даже на свежем воздухе. На стенах висели выцветшие афиши давно забытых родео. Лампы под зелёными абажурами бросали на лица посетителей мертвенный, болотный свет. Где-то в углу играло радио — старая кантри-баллада о потерянной любви и найденной собаке.

За столиком у окна сидели трое.

Джессика — блондинка с волосами цвета мокрой соломы, собранными в небрежный хвост на затылке. Глаза — карие, с той особой влажной поволокой, какая бывает у девушек, которые слишком много читают и слишком мало спят. На ней было хлопковое платье в мелкий цветочек — белое с голубым, простенькое, купленное в сельском магазине за углом. Платье задралось выше колен, открыв полоску бледной, ни разу не целованной солнцем кожи.

Лиза — брюнетка с короткой, почти мальчишеской стрижкой. Самая старшая из них, ей девятнадцать. Чёрная кожаная куртка надета прямо на голое тело, и сквозь распахнутый ворот виднелась маленькая, острая грудь. Губы её были накрашены тёмной вишней — цвет, специально выбранный, чтобы блестел при тусклом свете и оставлял следы на чужих бокалах. Её улыбка всегда отдавала жестокостью — той особенной, которая бывает только у девушек, слишком рано понявших, как работает мир, и решивших, что лучше быть охотником, чем добычей.

Мария — та, что молчит. Смуглая кожа, тяжёлые, как южная ночь, ресницы, и родинка над верхней губой — крошечная, как мазок туши, придающая лицу выражение вечной задумчивости. Длинные пальцы с идеальным, почти взрослым маникюром медленно вращали ножку бокала. Она носила простой серый свитер, но под ним угадывалось что-то кружевное — тайна, доступная лишь тому, кто знает, куда смотреть. Она всегда наблюдала. Всегда молчала. И это молчание было громче любых слов.

— Скука смертная, — выдохнула Лиза, откидываясь на спинку стула. Её кожаная куртка скрипнула — этот звук был похож на звук открываемой двери, за которой темнота. — Давайте сыграем. Правда или действие.

— Это для детей, — лениво бросила Мария, но глаза её блеснули. Глубоко внутри, в том месте, где живут наши тайные желания, она уже согласилась.

— Нам уже девятнадцать, а Марии через пару месяцев стукнет, — усмехнулась Лиза и повернулась к Джессике. — Ты первая.

Джессика допила вино одним глотком. Жидкость была тёплой и сладкой, как первое обещание любви. По горлу пробежала ленивая волна тепла — вино несло с собой ту особенную, обманчивую ясность, которая заставляет нас верить, что мы бессмертны.

— Действие, — сказала она. Голос дрогнул — самую малость, на какой-то четверти тона, но этого было достаточно, чтобы выдать её волнение. — Я не боюсь.

И тогда Лиза оглядела зал. Её взгляд скользил по лицам, по бутылкам, по теням — и вдруг остановился. Замер, как стрелка компаса, нашедшая север.

Столик №15.

Он стоял в самом дальнем углу, за колонной, в тени, куда не доставал свет даже самых длинных ламп. Его покрывала скатерть — бархатная, бордовая, цвета запёкшейся крови и старых театральных портьер. Скатерть свисала до самого пола, скрывая пространство под столом, как занавес скрывает сцену до начала спектакля. Она была пыльной, выцветшей по краям, с тёмными пятнами. Под этой скатертью можно было спрятать стыд. Или девушку. Или целую жизнь.

— Действие, значит, — протянула Лиза, и её улыбка стала масляной, скользкой, как разлитое по столу вино. — Ты залезешь под столик №15. И сделаешь минет первому мужчине, который за него сядет.

Мария тихо свистнула — звук, похожий на выдох удивления и восхищения одновременно.

Джессика замерла. На секунду — всего на одну — она почувствовала укол где-то под сердцем. Это было то самое чувство, которое мы называем страхом, но на самом деле это лишь предвкушение. Вино ударило по нему, смягчило, завернуло во что-то тёплое и мутное. Оно смыло стыд, как вода смывает грязь, — не до конца, но достаточно, чтобы перестать её замечать.

— Идёт, — сказала Джессика и улыбнулась. У неё были очень белые, очень ровные зубы — зубы девочки из хорошей семьи, которая чистит их дважды в день и никогда не пропускает визит к дантисту.

Она встала. Поправила подол — платье задралось ещё выше, открыв полоску бедра с тонкой голубой жилкой под кожей. Лиза и Мария смотрели ей вслед, как смотрят на человека, который пообещал прыгнуть с обрыва и вернуться обратно.

Подойти к столику №15 было как войти в другую реальность. Воздух здесь был плотнее, темнее, он пах пылью и старыми сигаретами. И ещё чем-то, чему Джессика не могла найти названия, — может быть, временем. Она опустилась на колени. Ковёр был жёстким. Потом — на четвереньки. Руки дрожали, но не от страха — от той странной, почти музыкальной вибрации, которая охватывает тело перед прыжком. Она поднырнула под скатерть, и бордовый бархат сомкнулся за ней, как занавес.

Внутри было темно. Душно. Пыльно. Пахло старой тканью, чужими ногами и чем-то кисловатым — может быть, пролитым виски. Свет просачивался сквозь ткань, окрашивая всё в красноватый, утробный оттенок. Джессика сжалась в комок в центре. Её сердце колотилось — быстро, тяжело, с пульсом сто пятьдесят ударов в минуту. Она облизнула губы. Они были сухими, хотя вино всё ещё чувствовалось где-то на нёбе.

И тогда она услышала шаги.

Тяжёлые. Уверенные. Шаги мужчины, который знает, куда идёт, потому что ему нечего скрывать. Стук — это сдвинули стул. Скрежет — это его придвинули обратно. А потом — толчок, когда чужой вес продавил сиденье, и воздух под скатертью вдруг стал другим. Густым. Нагретым чужим телом. Пропитанным запахом дорогого одеколона — табак, кожа, что-то мужское, властное, не терпящее возражений.

Джессика не видела его лица. Только ноги — ботинки из грубой коричневой кожи, идеально начищенные, с тонкой шнуровкой. Носки, серые брюки, дорогая ткань. Ботинки стояли неподвижно, как два стража на пороге чужой тайны.

Она вытянула руку. Пальцы дрожали, но не от страха — от той удивительной, ледяной решимости, которую вино дарит только молодым дурам, уверенным, что им всё можно. Она нащупала ширинку. Металлическая молния была тёплой от тела — чужого тела, которое ещё не знало, что сейчас произойдёт. Пальцы — непослушные, впервые делающие это — потянули вниз.

Мужчина не шелохнулся. Даже не спросил, кто здесь. Он просто… позволил. И это молчаливое разрешение, это абсолютное, царственное приятие услуги, которую он не просил, но и не отверг, было страшнее любого приказа. Это было соглашение без слов — контракт, подписанный тишиной.

Джессика действовала вслепую, как учили её грязные фантазии — те, что она прокручивала в голове по ночам, зарывшись лицом в подушку, уверенная, что никто не узнает. Она сделала это. Влажно. Неумело. Отчаянно. Как бросаются в ледяную воду, зная, что назад пути нет, потому что вода уже сомкнулась над головой. Она чувствовала его молчание сверху — тяжёлое, как плита, — его абсолютную неподвижность. И это подхлёстывало её сильнее любой похвалы, сильнее любого стона.

Когда всё закончилось, мужчина встал. Ни слова. Ни взгляда. Только звук застёгиваемой молнии — короткий, резкий, окончательный, — шорох брюк и удаляющиеся шаги. Тяжёлые. Уверенные. К выходу.

Джессика сидела под столом, прижав ладонь ко рту. Во рту был странный привкус — соли и чужой жизни, вкус, который она никогда раньше не знала и который теперь не забудет никогда. Она ждала, когда перестанет дрожать. Не дождалась.

Она высунула голову из-под скатерти — сначала осторожно, как зверёк, проверяющий, нет ли хищника, потом резко, как выныривают из воды, боясь утонуть.

Мужчина — в серых брюках, коричневых ботинках, с гладко зачёсанными седыми волосами, блеснувшими в свете лампы, как полированное серебро, — застёгивал на ходу пиджак. Широкие плечи, прямая спина человека, привыкшего командовать. Он шёл к двери и не оглянулся. Ни на секунду. Ни на мгновение. Дверь открылась, впустив полосу вечернего света — оранжевого, почти нереального после темноты бара. Звякнул колокольчик. И дверь закрылась.

Джессика опустила голову на колени. И засмеялась. Тихо. Надрывно. С солью по щекам. Смехом, который пахнет вином и свободой — той особенной, горькой свободой, которая приходит, когда теряешь что-то, о чём даже не знал, что оно у тебя было.

А за столиком у окна Лиза и Мария допивали вино и ждали, когда она расскажет им эту историю.

Я отправил текст и откинулся в кресле. Свеча почти догорела. Тени на стенах замерли, ожидая приговора. Три зелёные точки в чате замигали — они печатали.

Оксана: Дим, я аж заёрзала на стуле, пока читала! Понимаешь, самое страшное здесь не сам факт минета под столом — а то, что он даже не посмотрел. Он мог бы заглянуть, спросить, дёрнуться. Но он принял это как должное. Как услугу. И вот это — жестокость чистой воды. Если честно, я бы на месте Джессики не засмеялась. Я бы даже не смогла оказаться на её месте. Я бы сползла по стене и долго смотрела в потолок. Но ты молодец — ты показал, как вино и молодость снимают все тормоза. Только одно «но»: у такой сцены должно быть продолжение.

Моника: Дмитрий, я оценила. Но позволь мне быть честной. Как разведённая женщина, которая знает цену и вину, и мужскому молчанию. Стиль Брасса — это ведь всегда чуточку кринжа? Той сладкой неловкости, когда зритель отводит глаза, но смотрит из-под ресниц. У тебя получилось. Но я бы сделала иначе: я бы дала ему хотя бы паузу у двери. Замешательство. Он ведь узнал её? Или нет? Вот этот момент — он узнал и ушёл — это и есть настоящая пощёчина. Джессика смеётся от истерики, а не от радости. И это правильно. Но если ты хочешь моего личного мнения — мне не хватило гнева. Хотя бы искры. Или наоборот — нежности, с которой он мог бы поправить ей волосы, уже выходя. Но нет. Ты выбрал холод. Я пока остаюсь, меня заинтриговало.

Клэр: О, Дим! Вот это поворот! Я прямо вижу эту скатерть — бордовую, как засохшая кровь. И знаешь, что мне понравилось больше всего? Что ты не стал делать из этого трагедию. И твоя Джессика смеётся — сквозь слёзы, но смеётся. Это очень по-американски, кстати. У нас в Оклахоме такие истории рассказывают на вечеринках через двадцать лет, под текилу, и все хохочут до колик. Потому что стыд — это просто ещё одна эмоция, которую можно съесть на завтрак с беконом. Но вот что я скажу как уроженка Среднего Запада: ты забыл про ещё одну девушку. Ту, что сидит за столиком и видит всё. Официантку. Или бармена. Сделай нам крупный план её лица — удивлённого, с накрашенными губами, которые медленно складываются в улыбку. Она тоже знает. И она никому не скажет. Это был бы идеальный финальный кадр. Когда все в сговоре, а виноватых нет.

— Спасибо, девушки, — напечатал я. — Ваше мнение оказалось для меня неожиданным и очень полезным. Я честно не знал, как посмотреть на то, что я написал, со стороны. А получилось, что у меня теперь три разных взгляда! Ещё работать и работать. Я не ошибся, обратившись к вам. Спасибо ещё раз! Значит, работаем?

Моника: Работаем, Дмитрий. Серьёзно. Редко кто из мужчин умеет слушать и слышать. Ты, наверное, это сможешь.

Клэр: О, дорогой, да меня теперь и палкой не выгонишь отсюда))) У меня уже есть мысли о продолжении, и пусть читатель знает — если в тексте будет пахнуть жареным луком, виски и рыжими волосами — это я. Погнали творить грех во имя красоты.

Оксана: Ладно, договорились. Я, может, и не умею, как вы, красиво излагать, но буду делать всё, что могу, и даже больше. И, по крайней мере, я первая прочитаю, что у нас получится. А то вдруг не опубликуют такую-то срамоту))).

— Хорошо, — напечатал я, чувствуя, как сюжет уже пульсирует где-то внутри меня, — давайте зададим нашу начальную позицию. Джессика прыгнула в кроличью нору. Лиза и Мария знают, что она это сделала. Официант всё видел, но за двадцатку не помнит ничего. Следующий ход: Джессика будет готовить месть. Как думаете, это похоже на реальность?

Клэр: Ох, как всё сложно! Я предлагаю устроить месть по-оклахомски — с юмором и без слёз. Джессика не должна страдать. Она должна получать удовольствие от процесса. Клэр-стайл — моментально, и в точку.

Оксана: Дима, да! Месть — это то, что превращает историю из просто провокации в настоящее полотно. Брасс всегда любил женщин, которые не плачут в углу, а берут ситуацию за рога. Джессика — смелая, отчаянная — она просто обязана мстить. Но тут важный нюанс: она не будет кричать и бросаться с кулаками. Её месть должна быть такой же тихой, как тот самый минет под столом. Изысканной. И абсолютно сокрушительной. Но как? Я уже прокручиваю варианты. Давайте вместе.

И тут чат взорвался.

Моника: Подождите. Я, кажется, одна вижу проблему? Мы задумали историю о женщинах. О власти, о стыде, о том, как вино смывает тормоза. А теперь мы превращаем её в банальный триллер про то, как одна обиженная девочка мстит двум другим. Это не Брасс. Брасс не наказывал своих героинь — он ими любовался, даже когда они падали. Джессика сейчас выглядит не как женщина, познавшая свободу, а как бухгалтер, сводящий счёты.

Клэр: Моника, ты слишком серьёзна! Месть — это же весело! Вспомни «Девять с половиной недель» — там тоже всё строилось на том, что один провоцирует другого. Джессика просто... режиссёр. Она ставит сцену. Как и мы.

Моника: Режиссёр, который мстит, — это уже не режиссёр, а прокурор. Оксана имеет в виду, что Джессика мстит, потому что её предали. А Джессику никто не предавал — она сама выбрала действие.

Оксана: Вообще-то предали. Лиза и Мария втянули её в игру, они назначили столик, они выбрали формат. Джессика согласилась — но под давлением. Под вином. Под обстоятельствами. Это как дать пьяному ключи от машины, а потом сказать: «Ты сам сел за руль». Формально — да. А по сути — тебя подставили.

Моника: Это красивая метафора, Оксана, но жизнь — не суд. Никто не заставлял Джессику допивать бокал до дна и лезть под стол. Она сделала это, потому что хотела. Потому что ей было любопытно. Потому что — и вот это самое интересное — в ней уже жил этот порыв, а Лиза с Марией его просто разбудили. И теперь она мстит им за то, что они показали ей, кто она такая на самом деле. Вот где трагедия. А месть подругам — это попытка переложить ответственность.

Клэр: Ого. Моника, ты сейчас описала мою первую любовь. Серьёзно. Я встречалась с парнем, который убедил меня, что я — дикая, а потом сам испугался моей дикости и сбежал. И я его ненавидела. Но через пять лет поняла: он просто открыл дверь, а вошла я сама. Может, Джессика должна прийти к этому же? Не мстить, а принять?

Моника: Вот! Принять! В этом вся соль. Джессика под столом — это момент её инициации. Она не потеряла невинность в пошлом смысле, она потеряла иллюзию о себе как о «хорошей девочке». И теперь у неё два пути: либо уничтожить тех, кто стал свидетелем её падения, либо принять свою новую природу.

Оксана: Я слышу вас, правда. Но вы обе говорите о финале, а я — о процессе. Джессике восемнадцать. Она не может в восемнадцать лет взять и принять. Это путь. Сначала она попробует месть. Попробует переложить вину. И только когда это не сработает — вот тогда, может быть, она придёт к тому, о чём вы говорите. Но если мы сразу сделаем её мудрой, это будет фальшиво.

Моника: (длинная пауза) Знаешь, Оксана... да. Пожалуй, да. В восемнадцать я бы тоже мстила.

Клэр: А я бы мстила и в тридцать пять, если честно. Просто теперь я делаю это с улыбкой.

Моника: Хорошо. Убедили. Месть будет. Пусть Джессика организует всё идеально, а в финале поймёт, что пустота внутри никуда не делась. Что Лиза и Мария, пройдя через то же самое, не сломались — а она сломалась ещё тогда, под столом. И месть не склеила осколки обратно.

Оксана: Согласна. Месть как тупик, а не как освобождение.

Клэр: И на руинах этой мести мы построим что-то другое. Может, даже дружбу. Настоящую. Не на вине и браваде, а на общей тайне.

Моника: Вот теперь я в деле. Джессика начинает мстить, думая, что это освободит её. А мы знаем, что не освободит. И читатель будет это чувствовать с первой строки.

Я читал их реплики, допивая остатки остывшего чая. За окном сгущалась ночь — та особенная, летняя, когда темнота не давит, а обволакивает, как тёплый шёлк.

— Джессика уже переступила горизонт событий, — напечатал я, тщательно подбирая слова. — Обратного пути нет. Мстить она будет Лизе и Марии, считая, что втягивание её в эту игру и сбросило её в пропасть. И мстить, я думаю, она захочет так, чтобы Лиза и Мария сделали то же самое, что и она. Повторили её падение.

Моника: Джессика не будет кричать им в лицо. Она будет улыбаться и подыгрывать. Она станет самой весёлой девушкой в компании — чуть более пьяной, чуть более развязной, чуть более настойчивой в идее «повторить игру». И когда Лиза с Марией, ослеплённые адреналином и вином, полезут под стол — Джессика будет сидеть рядом за столиком, потягивать вино и ждать. Ждать того момента, когда они вылезут обратно — с круглыми глазами, с помадой на зубах, с комком в горле. И тогда она просто скажет: «Теперь мы квиты». Без злости. Без торжества. Это будет месть в стиле Джессики — холодная, как тот самый пол под скатертью.

Оксана: Это жестоко. Это настолько жестоко, что у меня нет слов. Но я понимаю логику. Джессика не может наказать мужчину — он не виноват. Она не может наказать себя — потому что тогда придётся признать, что она сама выбрала этот путь. Значит, виноваты те, кто толкнул. Лиза и Мария. Они сказали «действие». Они выбрали столик. Они придумали правило. Джессика теперь будет платить им той же монетой — только в два раза крупнее. Заставить их повторить её судьбу. Она хочет, чтобы они почувствовали то же самое — ужас, стыд и этот дурацкий смех, когда уже поздно что-то менять. Я бы сама так не смогла. Но героиня Брасса смогла бы. Давай развивать.

Клэр: Потому что это честно по отношению к персонажу. Джессика не мстит незнакомцу — она его, по сути, даже не винит. Она винит подруг за то, что они открыли дверь, в которую она вошла по собственной воле. И теперь она хочет, чтобы они сами выбрали войти в ту же дверь. Без принуждения. Без угроз. Просто — создаст обстоятельства, нальёт вина, подкинет идею. А они — взрослые девочки — согласятся. Потому что им тоже любопытно. Потому что вино сладкое. Потому что в восемнадцать лет кажешься себе бессмертной. И вот когда они, счастливые и пьяные, вылезут из-под столов, Джессика не засмеётся. Она допьёт вино и уйдёт. А они останутся — с тем же чувством, которое она пережила. Только без неё. Это жестоко. Это красиво. Я вся в предвкушении.