Три лилии Бурбонов. Генриетта Мария

Французы были поражены скромным нарядом Карла I во время первой встречи с женой и его «торжественным выражением лица». Если бы им было известно о том, что король унаследовал от отца долги на четверть миллиона фунтов стерлингов, то приближённые Генриетты Марии, возможно, были бы более снисходительны.

«Двадцатипятилетний монарх-холостяк, – пишет о нём Карола Оман, – бережливый, застенчивый и целомудренный настолько, что краснел всякий раз, когда в его присутствии произносили нескромное слово, был скорее объектом насмешек, чем восхищения со стороны французских придворных».

В отличие от французов, Карл I был вполне доволен женой, о чём написал королеве-матери: «При моей первой встрече с ней в Дувре я не мог ожидать большего проявления любви и уважения, чем она выказала мне».

Первая просьба Генриетты Марии, когда она оказалась наедине с Карлом, была такова:

– Прошу ваше величество не сердиться на меня, если по молодости или незнанию обычаев вашей страны я допущу какие-нибудь ошибки.

Вечером того же дня возник первый повод для спора: дочь старой гувернантки Генриетты Марии, госпожа де Сен-Жорж, настаивала, чтобы сесть вместе с царственными супругами в одну карету, которая должна была доставить их в Кентербери, где архиепископ должен был благословить их брак согласно англиканскому ритуалу. Юная королева принялась тут же оживлённо объяснять Карлу, почему её дама претендует на это право. В свою очередь, послы пояснили королю, что, скорее всего, такие инструкции госпоже де Сен-Жорж дала Мария Медичи. С холодным видом Карл I уступил, в то время как Тильер опять с ехидством заметил:

– Скорее всего, его величество поступил так из-за заявления послов, чем красноречия жены.

Вероятно, с этого момента король почувствовал сильную неприязнь к любимой даме Генриетты Марии.

Наконец, они стронулись с места, лавируя среди ликующей толпы, но вскоре были остановлены деревенскими жителями, собравшимися на поле для игры в мяч, чтобы поприветствовать свою новую королеву. При этом один лондонец заметил, что английские крестьянки в своих простых нарядах затмевают элегантных француженок, кроме королевы и «герцогини де Шеврёз, которая, хотя и красива, но слишком сильно накрашена». Кстати, Шевретта позже хвасталась, что именно она научила Генриетту Марию краситься.

Прежде, чем войти в промозглый Большой зал аббатства Святого Августина в Кентербери, королева отыскала глазами в толпе Джермина, который выделялся своим ростом и пышной рыжеватой шевелюрой. Однако вряд ли она смогла что-либо прочитать на его красивом лице с изящным носом, чистой кожей и тяжёлым, тщательно выбритым подбородком: за три года дипломатической деятельности Генри прекрасно научился владеть собой. Его могли выдать только блестящие тёмно-серые глаза.

Известно, что первая брачная ночь Генриетты Марии состоялась после банкета в ночь с 24 на 25 июня там же, в Кентербери. Королева первой покинула зал в сопровождении герцогини де Шеврёз. Можно представить себе, какие советы дала невинной девушке эта распутница!

– Оба супруга удалились в свои апартаменты, – свидетельствует очевидец, – и Карл не согласился подчиняться странным обычаям, которые в то время сопровождали королевские бракосочетания в Англии, таким, как разрезание свадебного торта, подношение напитка, смешанного с молоком и вином, снятие чулок и другие выходки этого рода, совершенно не отвечающие утончённым вкусам Карла I. Он поспешил закрыть дверь перед носом светской публики, которая хотела последовать за ним в комнату для новобрачных, и, отослав даже своих самых близких слуг, собственноручно запер семь дверей, убедившись, что они действительно закрыты, с помощью целой связки ключей.

На следующий день Карл сообщил близким друзьям, что он после своей первой брачной ночи «весел», а его жена «очень меланхолична».

«Можно с достаточной степенью уверенности предположить, что брак осуществился, мягко говоря, без особой страсти», – заметил писатель Мишель Дюшен.

Вскоре длинная процессия нарядно одетых дворян и слуг выехала из Северных ворот на дорогу, по обочинам которой росли дикие маки и шиповник. Чтобы сделать мужу приятное, королева надела зелёное платье, в тон его наряду. Карл же, как следует из мемуаров кардинала Ришельё, в этот раз решил ехать верхом, а жену «посадил в карету, полную английских дам, подальше от француженок, которых она привезла с собой. Поэтому она не могла без слёз думать о себе, юной принцессе, иностранке, оказавшейся (сегодня, в день её въезда в столицу) совершенно одной среди людей другого языка и вероисповедания, отделённую от тех, кому она доверяла. Несмотря на слёзы, ей не удалось добиться, чтобы хотя бы одной её фрейлине дали место в карете, так как королевские послы настояли на её отъезде».

К сожалению, это было не последнее трение, возникшее между супругами.

В Грейвсенде все погрузились на флотилию богато украшенных барж. Из-за эпидемии чумы, свирепствующей в столице, король принял решение, что Генриетта Мария прибудет в Лондон по воде. Королевскую баржу буксировало судно с двенадцатью сильными гребцами под громкие звуки труб. За баржами придворных и слуг следовали многочисленные лодки лондонцев, которые также собирались на берегу реки и кричали:

– Да здравствует король Карл! Да здравствует королева Мария!

(По предложению Бекингема король издал указ, согласно которому его жену следовало называть «королевой Марией», дабы её имя звучало по-английски. Правда, его подданные, вспоминая королеву-католичку Марию Тюдор (она же Мария Кровавая), считали, что это имя может принести несчастье Англии. У самой же Генриетты Марии оно вызывало неприятные ассоциации с казнённой Марией Стюарт, поэтому она продолжала подписывать письма своим полным именем).

В ответ королева улыбалась и махала рукой. Одно переполненное судно опрокинулось, но никто не утонул. Генриетту Марию встретили 1 500 пушечных выстрелов. Как только она приблизилась к Тауэру, пятьдесят кораблей тоже приветствовали её стрельбой. А потом с башни снова раздались пушечные выстрелы. При этом лондонцы самодовольно говорили друг другу:

– Клянусь честью, Маленькая мадам до этого никогда не слышала такого грохота!

Правда, рост и бледность их новой королевы разочаровали горожан, которые выразили надежду:

– Она достаточно молода, чтобы ещё подрасти.

Из уст в уста также передавалась история о том, что когда накануне Генриетту Марию спросили, сможет ли она выносить гугенотов, королева с апломбом ответила:

– Почему бы и нет? Разве мой отец не был одним из них?

В пять часов вечера 25 июня 1625 года, когда тёплый дождик начал барабанить по тентам барж, королева высадилась на ступенях Сомерсет-хауса или Датского дома, который супруг предоставил в её распоряжение. Этот дворец был построен лордом-протектором Сомерсетом, а после его казни конфискован Яковом I и преименован в честь покойной королевы Анны Датской. Можно предположить, что въезд Генриетты Марии в столицу был не таким грандиозным, как мог бы быть, поскольку пышные торжества готовились для коронации пары, которая должна была состояться несколькими месяцами позже.

По свидетельству современника, «принцесса приехала… со всем двором и обстановкой, вплоть от щипцов для завивки волос до ночных горшков», с «ошеломляющим количеством лошадей и экипажей». Короче говоря, копия описи её приданого насчитывала до тридцати томов.

Затем, отдав Сомерсет-хаус под временную резиденцию герцога и герцогини де Шеврёз, она отправилась в главный королевский дворец Уайтхолл. Во время осмотра своих покоев в восточной части дворца с потайной лестницей, ведущей к реке, часовней и Большим залом, Генриетта Мария с удивлением обнаружила там парадное ложе елизаветинской эпохи и воскликнула:

– Это самая старая кровать, которую я когда-либо видела!

Неудивительно, что юная королева была разочарована: ведь она привезла с собой роскошную спальную обстановку, в том числе, малиновые бархатные драпировки для кровати, помост (прикроватные ступени?), ковры, туалетный столик, стулья и табуреты. Однако беспорядочный комплекс Уайтхолла с огромными зданиями, мало изменившимися со времён короля Генриха VIII, не шёл ни в какое сравнение с дворцом Фонтенбло и даже с Сен-Жерменом.

Первое пребывание королевы в Лондоне было недолгим – «три недели суеты, споров и постоянных развлечений в накалённой атмосфере», как пишет в своей книге «Генриетта Мария» английская писательница Карола Оман. На следующий день брак был подтверждён в соответствии с условиями, согласованными в брачном контракте, после чего последовала англиканская служба, и королева должна была ждать за пределами церкви. За церемонией последовали празднования. Сначала в честь французов устроил банкет король, а затем – Бекингем, который настолько поразил всех, что Генриетта Мария и её свита предпочли бы, чтобы часть «расточительного изобилия» была перенесена на следующий раз.

Исследователь Элоди Конти в своём труде «Европейская принцесса от объекта дипломатического обмена до обладательницы власти» утверждает: «Из трёх принцесс, безусловно, в наиболее опасном положении оказалась Генриетта Мария».

Если Елизавета и Кристина и получали перед отъездом в чужую страну какие-то инструкции, то, вероятно, только в устном виде. Генриетте Марии же мать вручила длинное письмо, датированное 15 июня 1625 года и, на самом деле, написанное её духовником отцом Берюлем. В нём Мария Медичи давала своей дочери указания относительно её «поведения по отношению к Богу, королю, вашему мужу, его подданным, (её) слугам и самой себе». Основное внимание там, конечно, уделялось религии. Принцесса рассматривается как посланница Бога. Если она будет вести себя хорошо, то отправится «в рай с Богом», и, напротив, если она причинит Ему боль, то отправится «в ад со злыми духами». Следующая часть письма более конкретно касается обязанностей Генриетты Марии как католической принцессы в протестантской стране: «Помните, что вы дочь Церкви, и это первое и главное качество, которое у вас есть и которое у вас когда-либо будет».

Чтобы усилить свою мысль, автор ссылается на нескольких королевских и религиозных деятелей, которые должны служить образцами для подражания молодой принцессе. Он подчёркивает её происхождение, напоминая ей, что она «маленькая девочка из рода святого Людовика». Подобно своему предку, принцесса отправляется в крестовый поход, она должна быть «твёрдой в религии», которую призвана защищать. Как и он, Генриетта Мария должна быть готова «(подвергнуть) свою жизнь опасности» и «умереть верной среди неверных». Вероятно, чтобы не слишком напугать свою духовную дочь, автор тут же напоминает, что свобода её совести была гарантирована Яковом I и Карлом I, но, несмотря на это, она должна защищать свою веру с «рвением» и «мужеством».

К этой миссии добавляется оказание помощи даже англичанам-протестантам: «…чтобы вы не забывали в своих милостях тех, кто исповедует другую религию, потому что достаточно того, что они находятся в бедственном положении, чтобы заставить вас спасти их. И поскольку Бог сделал вас их королевой, Он, следовательно, требует, чтобы вы помогали им, и вы должны это делать… возможно, ваша помощь заставит их обратиться к истинному Богу».

Далее перечисляются обязанности, которые принцесса должна выполнять перед своим новым супругом. Она должна демонстрировать не своё желание править, а желание любить и уважать своего мужа. Всё её поведение должно быть направлено на то, чтобы доставить ему удовольствие. Но, опять же, в инструкции подчёркивается, что, хотя Генриетта Мария обязана повиноваться своему мужу, это не относится к религии: «…в этом случае вы должны проявить с самого начала стойкость и твёрдость, и не бояться смело и откровенно сказать ему, что лучше бы вы умерли, чем позволили себе хоть что-то в мире, что противоречило вашей религии».

А чтобы она, не дай Бог, не отступилась от истинной веры, королева-мать (или отец Берюль) ещё раз пригрозила: «Мне страшно подумать, что я буду вынуждена наложить своё проклятие на человека, который мне так дорог, поскольку я могу считать вас своей дочерью только до тех пор, пока вы остаётесь дочерью Иисуса Христа».

Хотя ещё два года назад придворному архитектору Иниго Джонсу было поручено возвести в Сент-Джеймском соборе в Лондоне католическую капеллу для инфанты, предполагаемой невесты Карла, она до сих пор ещё не была готова. Только в своих собственных апартаментах Генриетта Мария могла слушать мессу. В ответ на настойчивые просьбы её многочисленных священников во главе с Даниелем дю Плесси, епископом Мандским, главным капелланом королевы, Карл I отвечал:

– Если комната у королевы, где, как говорят, сейчас устраивается месса, недостаточно велика, пусть все разместятся в Большом зале; и если Большой зал недостаточно широк, они могли бы использовать сад; и если сад не устроит их, то парк был бы самым подходящим местом.

Первую мессу в Англии королева прослушала в Уайтхолле, занимавшем территорию между Темзой и Сент-Джеймским парком.

– В прошлую пятницу, – сообщает возмущённый лондонец, – королева была на своём первом богослужении в Уайтхолле, на которое пригласили её величество в одиннадцать часов, в назначенное время она вышла из своей спальни в нижней юбке, с вуалью на голове, поддерживаемая графом де Тильером, её камергером, в сопровождении шести женщин. Пока они были на сборище, король распорядился, чтобы ни один англичанин, мужчина или женщина, не приближался к этому месту.

Ясно, что Генриетта Мария вызывала живейший интерес у окружающих, причём отзывы о ней были диаметрально противоположные. Богатый антиквар Саймонд д’Юэс был настолько поражён её милым и смиренным обращением со своими служанками, что не смог удержаться от глубокого вздоха:

– Я хотел бы узнать истинную религию…

А вот баронет Мордаунт рисует иную картину:

– Мы пришли в Уайтхолл, чтобы увидеть её, но она выгнала нас всех из зала, поскольку в помещении было слишком душно из-за открытого огня и большой компании…

Тем не менее, как утверждает писательница Ида Тейлор, «Лондон был готов оказать тёплый приём своей королеве».

28 июня Карл I открыл свой первый парламент, и Генриетта Мария сидела рядом с ним на троне. Однако из-за эпидемии дальнейшие заседания парламента решено было перенести в Оксфорд. Спустя три недели король тоже решил покинуть столицу, опасаясь вспышки чумы.

«Я… искренне удивляюсь, что кто-то, кого можно считать разумным, сейчас находится в Лондоне», – писал государственный секретарь.

Сначала королевская пара отправилась в Хэмптон-Корт, а затем в Виндзорский замок. Перед отъездом Генриетта Мария посетила герцогиню де Шеврёз, которая вскоре после рождения дочери шокировала лондонцев тем, что переплыла Темзу. Кроме того, Шевретта бросила своего любовника Холланда и сошлась с Бекингемом, враждебно настроенным к молодой королеве.

Однако жизнь Генриетты Марии в 1625 – 1628 годы в Англии осложняли не только религия и наличие могущественного врага, но также высокомерие её собственных приближённых.

Её свита, состоящая из французов-католиков, составляла проблему для Карла I и его окружения. Судя, возможно, по прецеденту с королевой Анной Австрийской, кардинал Ришельё верил, что Генриетта Мария станет инструментом Франции, и, следовательно, его самого, в Англии. Он был полон решимости, чтобы рядом с ней были те, кому он мог доверять. Даже отец Берюль, который был слишком хорошим священнослужителем, чтобы не знать обязанностей супругов, в письме к личному другу резюмировал цели своей миссии в Англию как «приобщить дух королевы Англии к тому, что необходимо не только для её души, но и для этой страны», то есть Франции.

Помимо герцога де Шеврёза и его жены, Генриетту Марию сопровождали госпожа де Сен-Жорж, дама опочивальни, графини де Тильер и де Сипьер, её фрейлины, а также их мужья, соответственно камергер и главный оруженосец. В её свиту также вошли два посла, Антуан Коффье де Рузе, маркиз д'Эффиа, и Анри Огюст де Ломени, граф Бриенский.

С момента своего прибытия французы хулили всё английское, в то время как священники королевы вызывали у местных жителей подозрение, что их повелитель собирается перейти в католичество.

Весьма скоро Карл I начал жаловаться, что жена «к нему холодна» и велел Бекингему поговорить с ней.

«Думая, что столь юный дух, как дух королевы, можно смирить угрозами, он сказал ей, что король не потерпит более подобного поведения по отношению к нему, – свидетельствует в своих «Мемуарах» граф де Тильер, – если она не изменит своих привычек, для неё наступят горестные времена, ибо с ней будут обращаться не как с королевой, а так, как она заслуживает».

На что Генриетта Мария ответила:

– Я не верю, что дала королю повод рассердиться.

Без сомнения, молодая королева не раз задавалась вопросом: почему Бекингем, сын какого-то сельского сквайра, пользовался такой огромной властью при дворе Карла I?

Правда заключалась, по мнению писателя Энтони Адольфа, в том, что, «потрясённый смертью Якова I, Карл по-детски цеплялся за… фаворита своего покойного отца». Но Бекингем понимал, «что сохранить монополию на любовь Карла будет не так просто, как это было с явно бисексуальным Яковом». С появлением Генриетты Марии у герцога появился противник, которого, по сути, он сам посадил на трон рядом с Карлом. Не успела пара пожениться, как Джордж Вильерс сразу начал нашёптывать своему повелителю на ухо о недостатках его юной супруги, которая, следует признать, сама ничего не сделала для того, чтобы подданные её полюбили.

По словам камергера де Тильера, Бекингем вёл себя по отношению к Генриетте Марии с беспримерной дерзостью и даже осмелился критиковать её внешний вид:

– Королеве Англии следует одеваться скромнее и причёсываться, как наши дамы!

Дочь Марии Медичи действительно любила красивую одежду. Приданое, которое она привезла с собой в Англию, свидетельствовало о щедрости её брата и было настолько обильным и великолепным, что, вполне возможно, ей хватило бы его на всю жизнь, если бы... но об этом позже. Четыре дюжины вышитых ночных рубашек и дюжина ночных чепчиков в тон, четыре дюжины сорочек для особых случаев и пять дюжин носовых платков кажутся достаточным запасом белья даже для королевы, не говоря уже про пять нижних юбок. Дюжина пар английских шёлковых чулок, к которым добавилась изящная пара красных бархатных сапожек, подбитых мехом, были роскошью, о которой мало кто мог мечтать. Но больше всего Маленькой мадам повезло с платьями. У неё было их не менее тринадцати, и все они были великолепны: четыре из золотой и серебряной ткани на атласной основе, остальные же – чёрного, малинового, зелёного и голубого цветов. Одна парадная мантия была из красного бархата, покрытого лилиями, а другая, из того же материала и цвета, оторочена горностаем.

Подобные туалеты были бы неполными без великолепных драгоценностей, в которых мать Генриетты Марии знала толк. Нитки жемчуга, цепочки с драгоценными камнями, бриллиантовые серьги, великолепное кольцо с бриллиантом – всё это было подарено молодой королеве, помимо креста из бриллиантов и жемчуга, застёжки, усыпанной четырьмя бриллиантами, и «букета» из пяти лепестков, сделанного из бриллиантов, вместе с множеством мелких безделушек, включая несколько десятков бриллиантовых пуговиц для отделки платьев. Можно с уверенностью предположить, что Генриетта Мария также нашла широкое применение «большому зеркалу в серебряной оправе», которое она привезла с собой из Парижа, и неудивительно, что Бекингем счёл, что она чересчур любит одеваться.

Хотя писатель Мишель Дюшен считает, что в основе разногласий между царственными супругами «лежало отсутствие сексуальной гармонии».

– Герцог Бекингем и маркиз Гамильтон уверяют, – сказал однажды Карл I Генриетте Марии, – что будь вы их женой, они бы чаще пользовались правами мужа, нежели это делаю я… Учитывая, сколь малого я от вас требую, вы ведёте себя невыносимо.

Он жаловался, что королева недостаточно услужлива в постели. Генриетта Мария поговорила с госпожой де Сен-Жорж, и та посоветовала ей сделать над собой усилие. И когда на следующее утро король был весел и объяснил Стини причину своей радости, тот сказал, что недопустимо, чтобы королева подчинялась своей фрейлине больше, нежели супругу, и опасно оставлять подле неё подобных советников.

Согласно условиям брачного контракта, Генриетте Марии полагался собственный двор, достойный её положения. Воспользовавшись этим, в июле 1625 года Карл неожиданно предложил своей супруге взять в качестве дам опочивальни вместо госпожи де Сен-Жорж графиню Бекингемскую и герцогиню Бекингемскую (мать и жену Джорджа Вильерса) и маркизу Гамильтон. Молодой королеве это не понравилось, потому что она считала этих дам шпионками Бекингема, каковыми они и являлись на самом деле.

Генриетта Мария пожаловалась брату, и Людовик ХIII поспешил утешить её: «Моя певучая сестра, хотя я нахожусь далеко от вас и вы ещё долго будете жить вдали от меня, две вещи могут вас вполне утешить там, где вы находитесь – это уверенность, которая вас, должно быть, поддерживает, что я всё так же люблю вас, несмотря на ваш отъезд, и что, если я даже не буду писать вам часто, то не перестану думать о вас и постараюсь предоставить вам доказательства своей привязанности».

После чего король Франции напомнил зятю, что его действия противоречат статьям брачного контракта Генриетты Марии, согласно которым её дамы должны быть француженками.

«Я сочту нужным, – закончил Людовик, – чтобы указанные герцогини и графини поступили на службу к королеве, моей сестре, при условии, что все остальные будут исключены из неё в будущем».

Таким образом, французский король согласился на это первое изменение в контракте при условии, что госпожа де Сен-Жорж сохранит своё место и не будет оштрафована за это.

Из Хэмптон-корт Карл повёз свою жену в Вудсток. В Оксфорде он распустил парламент. И ранней осенью, в соответствии с елизаветинской традицией, король и королева отправились в путешествие по королевству.

В сентябре 1625 года двор Генриетты Марии всё ещё не был сформирован из-за настойчивых требований окружения Карла I, и, особенно, герцога Бекингема, ввести туда англичан. Секретная статья насчёт английских католиков, утверждённая Яковом I, тоже до сих пор не действовала в Англии. Поэтому Людовик XIII принимает решение направить в Лондон своего посла Бленвиля, чтобы убедить Карла I выполнить свои обязательства. Однако английский двор очень плохо принял Бленвилля, и он ничего не добился. Ситуация, похоже, улучшилась с отъездом герцога Бекингема с посольством в Голландию. Но как только он вернулся, напряжённость в отношениях между царственными супругами возросла.

Прежде, чем вернуться в Хэмптон-корт, королева в ноябре посетила великолепный особняк лорда Саутгемптона, друга Бекингема, в Титчфилде. Оттуда она отправила родственникам в подарок несколько английских биглей (маленьких гончих). Тем временем поток сплетен, распускаемых врагами Генриетты Марии, постепенно возрастал, чему способствовало вызывающее поведение как самой королевы, так и её окружения.

Например, в Тичфилде за обеденным столом возникла перебранка между протестантским капелланом и отцом Берюлем из-за того, кто должен произнести молитву перед едой. На следующее утро королева и её дамы, пока в холле дома проводилась протестантская служба, дважды демонстративно прошли через толпу молящихся, при этом громко смеясь и разговаривая. Конечно, это можно считать ребячеством, но англичане расценили подобное поведение как скандальный вызов. Это вывело из себя короля, и он написал Бекингему, что надеется вскоре найти повод «обналичить моих месье», как он презрительно называл французских приближённых своей жены. В свою очередь, Генриетта Мария жаловалась впоследствии:

– Я жила как маленькая мадмуазель, без всяких прав.

Из Тичфилда Карл отправился на охоту в Нью-Форест, а королева провела три недели в Уилтоне. Вернувшись в Уайтхолл, она приступила вместе со своими дамами к репетиции французской пасторали, в которой играла главную роль. Декорации же и костюмы для этой постановки изготовил Иниго Джонс. В детстве Маленькая мадам привыкла принимать участие в балетных постановках, которые устраивались в просторных залах Люксембургского дворца, и привезла вкус к этим развлечениям с собой в Англию.