Моя правда

Ко мне бросились сотрудники больницы, кто‑то поднёс воду, кто‑то протягивал успокоительное, но я слышала только собственный пульс и тупую боль внутри. Я хотела кричать. Так громко, чтобы тот, кто там, наверху, наконец услышал и перестал издеваться над нашей судьбой.

На дрожащих, ватных ногах я выбралась на улицу. Мир вокруг плыл. Я дошла до ближайшего магазина, купила пачку сигарет и осела на лавочку в сквере. Я никогда не курила. Никогда. Но сейчас хотелось хоть чем‑то заполнить пустоту внутри. Зажгла сигарету, резко затянулась… Господи, какая же это мерзость.

Меня прорвало на кашель — громкий, рваный, будто лёгкие пытаются вырваться наружу, спасаясь от едкого дыма. Дерьмо. Как люди вообще могут это курить? Я швырнула пачку в мусор и просто сидела, хватая воздух, словно после бега. А в голове крутилась одна и та же мысль, снова и снова возвращая меня в кабинет врача.

— У вашей сестры, вследствие черепно‑мозговой травмы, очень тяжёлые повреждения мозга, и они продолжают прогрессировать. Организм Маргариты сейчас крайне слаб. Очень большой процент тела находится в ожогах… — голос врача был до абсурда спокойным, ровным. И от этого спокойствия меня разрывало ещё сильнее.

— Что нужно сделать? Скажите. Лечение, препараты — я достану деньги. Я всё сделаю…

Врач тяжело выдохнул.

— Натали, послушайте.

— Нет… это вы меня послушайте. Она — ребёнок. Она не заслуживает всего этого. Она должна жить! Понимаете? Жить! Это я должна была оказаться на её месте. Я — бесполезное существо в этом мире, а не она. Она должна жить! — я почти кричала, не контролируя дрожь в голосе, слёзы, дыхание. Всё внутри меня рвалось наружу. Мне больно. Не вынести его слов.

— Натали, прошу вас, успокойтесь. Я понимаю ваше эмоциональное состояние, понимаю, что вам трудно контролировать свои эмоции.

И снова этот тон. Спокойный. Ровный. Словно речь не о моей сестре.

— Да нихрена вы не понимаете! — я резко подалась вперёд. — Говорите прямо. Зачем вы меня позвали?!

— Ваша сестра находится в крайне тяжёлом состоянии. Большая часть структур мозга повреждена, мозговая активность минимальная, кровообращение…

— Вы можете сказать по‑русски?!

Небольшая пауза. И затем он произнес то, что сломало меня изнутри.

— Маргарита почти мертва, — он смотрел прямо мне в глаза и ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Что…

Не слово — хрип. Колени подкашиваются, плечи опускаются. Мир темнеет по краям.

— Сейчас Маргарита находится в коме. Но всё идёт к необратимому прекращению функций головного мозга. При констатации смерти мозга, что юридически является смертью человека…

— Смертью? — голос будто прорывался сквозь оцепенение. Я вскочила с кресла. — Рита жива! Она дышит! Её сердце бьётся! Она…

— Всё это происходит только благодаря работе аппарата.

— И что это значит? — слова вихрем срывались с губ. — Вы ведь не можете отключить её… вы не имеете права… нет! Это же убийство!

— Сейчас мы не можем отключить вашу сестру, — врач говорил ровно, почти тихо. — И никто не собирается этого делать. Но я обязан подготовить вас к тому, что вас ждёт…

— Почему вы рассматриваете только такой вариант?! — я не узнавала свой голос. — Почему вы не боретесь за неё? Почему?!

— Моя медицинская практика насчитывает более тридцати лет, — он сделал короткий вдох. — И я могу уверенно сказать: в случае с Маргаритой только чудо может изменить ситуацию. Но я человек науки. Я не верю в чудеса. Я смотрю на факты.

— Ах, вы смотрите на факты?! — я сжимала кулаки, ногти впивались в ладони. — А это — моя сестра! Мой единственный родной человек! И она будет жить. Она обязана жить!

Пелена воспоминаний накрывает меня, и вдруг — я снова на той самой лавочке в пустом сквере.

Сказать, что мне больно, — ничего не сказать. Но моя боль ничто по сравнению с тем, что переживает сейчас моя Рита.

Она ведь даже не может рассказать об этом.

Её тело — ожоги, травмы, переломы… Боже, как она всё это выдерживает?

И одна только мысль о том, что она, возможно, уже ничего не чувствует…

Нет.

Она чувствует.

Она жива.

Она с нами.

И она обязательно придёт в себя.

Врачи ошибаются, чудеса случаются. Дети безгрешны — они не заслуживают такого.

Но стоит эмоциям отойти хоть на шаг, как включается холодный расчёт, и слова доктора снова пронзают меня. А что если я действительно должна поступить так, как советует медицинский персонал? Что если мне правда нужно готовиться к худшему?

Если наступит та самая «смерть мозга», меня никто даже не спросит. Риту просто отключат от аппарата, а её органы… Господи, он ещё осмелился упомянуть донорство. Сказал, что много детей Ритиного возраста ждут свою очередь. Он в своём уме? Мысленно расчленить мою сестру, пока она еще жива.

Я снова заставляю себя подавить эмоции. От них нет толку, они делают меня чужой, странной, неадекватной — словно я мешаю, а не пытаюсь спасти свою сестру. И всё, что им от меня нужно, — деньги.

Врач озвучил сумму, необходимую для ежедневного поддержания жизни Риты на аппарате, стоимость препаратов, шансы от которых — жалкий один процент… но я обязана использовать даже этот процент. Сумма такая, что у меня перехватило дыхание. Мне захотелось продать одну почку… а лучше две — лишь бы хватило.

У меня нет недвижимости, которую можно продать ради спасения Риты.

Квартира родителей даже не была застрахована, и после пожара там остались только пепел и запах гари. Восстанавливать всё придётся мне, но смысла нет — денег на это тоже нет.

У меня нет родственников, у которых можно занять и потом полжизни расплачиваться. У меня нет никого.

Только Рита.

И я.

Точно… я же могу взять кредит в банке.

Стоп. Нет, не могу. У меня нет официальной работы, зарплата — в конверте. По документам я безработная, и никто не даст мне такую сумму.

Блять… что мне делать?

В голову полезли самые тёмные, неприятные мысли. Одна девочка из ресторана… Чёрт. Нет. Я не смогу.

Она уволилась месяц назад, потому что там за пару часов зарабатывала столько же, сколько я за несколько дней, разнося еду. Но смогу ли я, как она?..

Когда она уходила, она сказала:

— Натали, если что, звони. Мой агент…

Она прекрасно знала, в каком безденежном болоте я тону.

— У тебя даже агент есть? — сказала я тогда, с пренебрежением.

— Конечно. Очень хороший парень, он даёт мне самых лучших клиентов.

— Нет, пожалуйста, без подробностей… Не хочу это слышать.

Мне тогда стало так мерзко, что желудок скрутило, а она лишь усмехнулась.

— Я тоже сначала плевалась, а потом поняла — отсосать за пару сотен тысяч куда приятнее, чем выслушивать местных козлов и горбатиться по шестнадцать часов.

Её номер всё ещё в моих контактах.

А значит… я могу.

Блядь.

Нет.

Не могу.

«Ты должна! Ради сестры! Ты обязана попробовать, даже если будешь ненавидеть себя!»

Внутренний голос орёт так громко, что я едва дышу. Я достаю телефон. Долго смотрю на экран, будто он сейчас сам всё решит за меня. Нахожу её номер. Палец зависает над кнопкой. И в этот момент резкий удар в плечо вышибает телефон из руки — он падает на асфальт.

Чёрт! Твою мать! Что ещё…

— Извините, — незнакомец поднимает мой телефон и протягивает мне.

— Оху… охереть.

Я смотрю на треснувший экран и не сдерживаюсь.

— Ты вообще видишь, куда прёшь? Разуй глаза! Тут люди ходят! Твою мать…

— А ты показалась мне красивой, пока не открыла свою помойку, — спокойно говорит незнакомец и его низкий голос будто царапает по коже.

— Что ты сказал? Помойку?! Да ты совсем…

— Слушай, Гарфилд, ты сама не смотришь, куда идёшь. Это дорожка для бега, а ты…

Я поднимаю на него глаза — и он осекается.

Этот красивый урод назвал меня Гарфилдом. А мой рот — помойкой. Он смотрит на меня, и всё словно замедляется.

Хотя… какая там красота. Очки, капюшон на голове — сними он всё это, и передо мной окажется обычный кривоглазый мужик за тридцать.

— Для бега? — спрашиваю я.

— Да, и ты…

— Ну так, блядь, беги! Чего встал? — я почти кричу, выплёвывая слова ему в лицо. — И сам ты кот бродячий! Понял, идиот?!

Я резко разворачиваюсь и ухожу, сжимая телефон так, будто могу раздавить его пальцами.

— Гарфилд вообще-то был домашний, — слышу за спиной.

— Иди. Не оборачивайся. Просто блядь иди…

Шепчу сама себе, но спустя пару шагов всё‑таки оборачиваюсь и показываю ему средний палец.

Он улыбается кривой, раздражающе самодовольной улыбкой. Идиот. И улыбка у него идиотская. Разбил мой телефон, нёс какой‑то бред — и ещё смеётся.

А мне, блядь, совсем не смешно.

Что ещё может сегодня случиться?

Метеорит на голову?

Провалюсь под землю?

Меня собьёт машина?

А нет, это уже было вчера.

Сегодня, значит, новые приключения. Например, двухметровый идиот, разбивший мне телефон. Телефон… точно.

Я останавливаюсь и смотрю на потрескавшийся экран. Провожу по нему пальцем. Работает. Отлично. У меня нет ни времени, ни денег на ремонт.

— Подожди!

Я слышу тот же голос за спиной и останавливаюсь. Ну что ещё ему, блядь, нужно?

— Слушай… пусть ты ходишь там, где нельзя, и сама виновата в том, что произошло…

— Это я виновата?

— Бог ты мой, да какая же ты упрямая!

— Что тебе нужно?

— Я хотел ещё раз извиниться. И насчёт твоего телефона…

— Да, ты разбил мой телефон. Что-то ещё?

— Хотел предложить оплатить ремонт. Или… давай я куплю тебе новый.

— Новый? А ты всем прохожим телефоны покупаешь?

— Только рыжим. И тем, кто не умеет держать язык за зубами.

— Не всё можно решить деньгами!

— А что, теперь за ремонт телефона платят натурой? — на его губах появляется дерзкая ухмылка.

— Пошёл нахер!

Я не справляюсь ни с эмоциями, ни со своим чертовым языком. Разворачиваюсь и ухожу. Я не обязана всё это выслушивать.

Пусть засунет свою помощь куда подальше и поглубже.

Телефон вибрирует в руке. Сергей — управляющий. Чёрт. Который час?

— Алло, — говорю, и голос дрожит, потому что я понимаю… я облажалась.

— Почему ты всё ещё не на рабочем месте? Ты оштрафована!

Его гнев почти режет по ушам. Я молчу и просто стараюсь дышать ровно. Иначе пошлю его туда же, куда уже отправила сегодняшнего бегуна.

***

Ужасный день. Откуда, мать его, столько посетителей?

Все резко перестали готовить дома и решили в самый обычный будний день свалить именно в наш ресторан. Деньги девать некуда?

Я не привыкла к такому наплыву с самого утра. Все столики забиты. Пришлось вызвать подмогу — ещё двух официантов.

Карина припёрлась с крайне недовольной рожей… то есть лицом, и весь день сверлила меня осуждающими взглядами, будто я лично испортила ей жизнь.

До обеда время пролетело так быстро, что я и моргнуть не успела. За окном начинало темнеть, а семейные гости с детьми уже сменялись шумными компаниями молодых людей.

И тут за один из моих столиков садится мужчина — один, спокойно, уверенно.

На вид лет пятьдесят, может и больше. Определить возраст сложно. Дорогущий брендовый костюм чёрного цвета в тонкую белую полоску. Идеально завязанный галстук. На руке часы, которые стоят как трёхкомнатная квартира в центре города.

Осанка — будто он всю жизнь отдает приказы. Широкие плечи. И взгляд… слишком прямой, пристальный, цепкий.

Он смотрит только на меня, даже не притрагиваясь к меню.

— Определились? — спрашиваю уже второй раз с идеально тренированной, но абсолютно фальшивой улыбкой.

Он продолжает сверлить меня глазами, и это начинает реально бесить.

— Может, помочь вам с выбором? Вы впервые у нас? У нас большой выбо…

Он не даёт мне договорить.

— Мне нужно с вами поговорить, Натали, — его голос звучит как холодная сталь. В нём что‑то опасное, неприятное. — Могу ли я дождаться вас после…

— Что вам нужно? Кто вы? — перебиваю я, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

— Мы не знакомы. Меня зовут Константин.

Он медленно поправляет галстук и кладёт ладонь на стол, будто ставит точку.

— Очень приятно, Константин, — цежу я сквозь зубы, пытаясь удержать злость. — Говорите сейчас. У меня работы выше крыши, мне некогда…

— Моя охрана будет ждать вас, когда смена закончится. Обратитесь к ним.

Он переводит взгляд на соседний столик. Я поворачиваюсь туда — и холод пробегает по спине. За столом сидят двое мужчин и я узнаю одного.

Он чуть не сбил меня. Этот парень. Один из охранников Константина.

Сначала едва не отправил меня на тот свет, а потом ещё и накинулся, как бешеное животное, обозвав дурой.

— Так это вы…

Я встречаюсь взглядом с Константином, и внутри всё закипает. Хочется послать его куда подальше.

— Прежде чем раздавать указания незнакомым людям, научите свою охрану вести себя как люди, а не как дворовая шпана.

— Я приношу извинения. За то, как вчера Сергей не справился со своими эмоциями… — его голос звучит ровно и без эмоционально.

— Мне не нужны ваши извинения, — отрезаю, чувствуя, как голос сам поднимается. — И разговаривать с вами я не собираюсь.

Охране это явно не нравится и два парня очень быстро появляются по обе стороны от меня.

— Ребят, спокойно, всё в порядке.

Константин поднимает ладонь, жестом показывая, что контролирует ситуацию.

— Натали, вы дождётесь до вечера…

— Я уже сказала вам… но раз у вас плохо со слухом, понимаю, возраст, всё такое… повторю ещё раз — разговаривать я с вами не собираюсь. Это раз. А во‑вторых…

— Слушай, куколка, обороты сбавь!

Вчерашний придурок резко хватает меня за локоть и грубо тянет к себе. От него несёт сигаретами и приторным, удушающим парфюмом.

— Сергей, не трогай её, — голос Константина становится куда жёстче.

— Понял? Слушайся своего хозяина, дворняжка! — я пытаюсь оттолкнуть его, но он лишь сильнее сжимает мою руку. Боль пронзает до костей.

— Да ты совсем охренела… я тебя, блядь… — его лицо искажается яростью, он уже не человек — зверь, который вот‑вот сорвётся.

— Сергей, твою мать!

Голос Константина теперь совсем не похож на тот спокойный тон, с которого всё началось. Охранник резко отпускает меня, отшвыривая руку так, что я почти падаю, но Константин успевает подхватить меня, удерживая от удара о пол.

— Виталий, уведи его в машину. Сейчас же! — рявкает он на второго охранника, и тот поспешно выполняет приказ.

— Я уже понял, что язык у тебя острый, девочка, — Константин снова берёт меня за руку. Теперь она в его железной хватке, будто в ловушке. — Но в твоём положении так себя не ведут. Прикрой рот и слушай, — шепчет он так, будто мы мило беседуем. Только вот от его голоса холод бежит по спине.И кто он, чёрт возьми, такой, чтобы разговаривать со мной так, будто я вещь? Толстый кошелёк не даёт права удушать людей своим присутствием.

— Да пошли вы!

Я дёргаю руку и отступаю на шаг. Готовлюсь отвесить этому напыщенному индюку пощёчину, но меня останавливают, резко перехватывая мою руку.

— Константин Викторович, примите мои извинения, — Сергей, управляющий ресторана крепко держит мою ло, и голос дрожит. — Она новенькая, была на испытательном сроке, — зачем‑то врёт он, бледнея на глазах. — Девушка будет уволена. Мы приглашаем вас пересесть в более уединённое место. Ужин за счёт заведения. И бутылка коллекционного вина в подарок. Вас проводит Карина… лучший официант.

Он жестом подзывает Карину, та подходит и уводит Константина прочь. Тот бросает на меня последний взгляд — тяжёлый, ледяной, такой, от которого грудь стягивает страхом, а ноги будто подкашиваются.

Мне страшно. По‑настоящему.

— А ну пошла! — управляющий пинает меня в спину и затягивает на кухню. Как только дверь закрывается, он начинает орать. В его крике сплошной хаос, я улавливаю только половину слов. Он трясётся — от паники, ярости, унижения.

— Ты идиотка, Натали! Конченная дура, которая не умеет держать свой ядовитый язык за зубами! Ты вообще знаешь, кто это был? Ты что, блядь, Орлова не знаешь?!

— Не ори на меня, это во‑первых. А во‑вторых — мне глубоко наплевать на твоего Орлова, — я складываю руки на груди и сверлю управляющего злым взглядом.

— Ха! Очень смешно, девочка. Насрать ей, ага. Смелая какая, посмотрите. Давно ты так про криминальных дядь стала говорить? — его голос срывается на истеричный смешок. — Бойся теперь выйти из этого ресторана. Может, до дома живой и не дойдёшь. Чего он от тебя хотел, дура? Трахнуть? Так лучше бы согласилась, теперь будешь своей жопой червей кормить. А главное… — он глотает воздух, будто ему не хватает дыхания, — если это всё дойдёт до хозяина, Орлов его сожрёт с потрохами, а потом возьмётся за тебя.

— Кто он? — у меня в животе неприятно холодеет.

— Кто‑кто… главный криминальный авторитет. Под ним весь город ходит.

— Стоп‑стоп, — я нервно смеюсь, хотя смех выходит рваным, почти хриплым. — Ты «Бригаду» пересмотрел? Ну богатый дядя, кошелёк толстый, но…

— Но не смешно тебе будет, Натали, — он перебивает. — Я серьёзно. Этот «богатый дядя» сотрёт тебя в порошок и глазом не моргнёт. Поэтому собирай свои шмотки и проваливай. Ты здесь больше не работаешь.

Мне уже действительно не смешно. Всё, что происходит, словно какой‑то чертов цирк, и я — главный клоун, который не знает, что его ждёт за кулисами.

После его слов я ухожу в раздевалку, чтобы собрать вещи. Я долго пытаюсь уговорить его оставить меня хотя бы на пару смен, но управляющий только мотает головой и отмахивается, будто я назойливая муха.

Ещё утром я ломала голову, где взять деньги на лечение сестры. А теперь я даже не понимаю, где взять пару сотен на еду. Я переодеваюсь в свою одежду, оставляя форму в шкафчике. Доста́ю спортивную сумку — и осознаю, что мне… просто некуда идти.

План был прост. После смены остаться здесь на ночь. Смастерить из кресла и стула что‑то вроде кровати. Пережить пару ночей, пока не придумаю, что дальше. Никто бы и не заметил.

Но теперь — всё.

Я остаюсь на улице.

— Ну и дура ты, Натали. Мужик оказался — огонь. Ты бы видела, какие чаевые он мне оставил! Я бы даже…

В раздевалку влетает Карина с самодовольной рожей, размахивая оранжевой купюрой.

— Ну так что же ты, прыгнула бы ему на колено прямо там, — фыркаю я, едва сдерживая смех от её глупости.

— Захочу — и прыгну! Ты знаешь, сколько у него денег? Ты вообще знаешь…

— А тебя не смущает, что он тебе в дедушки годится? — я приподнимаю бровь.

— Да хоть в бабушки! — Карина вспыхивает.

Мы никогда с ней не ладили. Карина красивая, но легкомысленная, глуповатая, с вечной мечтой о богатом муже, который вот‑вот где‑то должен появиться и забрать её в сказку.

— Ну ладно, а ты‑то ему зачем, Карин? — я едва не смеюсь от её рассерженного взгляда.

— Я молодая, красивая! Они все такого хотят!

— Ну… ещё хотя бы умную. А вот тут — проблемка, — я делаю максимально растерянное лицо. — Ты под этот критерий, малыш, не подходишь. Но ничего… у тебя обязательно всё получится, — хлопаю её по плечу и разворачиваюсь к заднему выходу.

Продолжать этот бессмысленный трёп у меня просто нет сил.

Я выхожу на улицу и глубоко вдыхаю вечерний воздух. Небо хмурится, тучи сгущаются. Чёрт… опять дождь. А я вообще не планировала сегодня промокать. Хотя, кажется, мои планы в последнее время меняются со скоростью падающего лифта.

Как вдруг чьи‑то сильные, железные руки хватает меня со спины — и земля резко уходит из‑под ног.

Я пытаюсь закричать, но рот мгновенно накрывает горячая, влажная ладонь. Сердце стучит так яростно, будто вот‑вот прорвёт грудь. Я извиваюсь, бьюсь локтями, коленями, всеми силами пытаюсь вырваться, но это не даёт абсолютно ничего. Меня грубо заталкивают в большой чёрный тонированный внедорожник и буквально швыряют на заднее сиденье. Дверь с глухим ударом захлопывается.

Я не понимаю.

Что?

Меня похитили?

Это розыгрыш?

Или что, блядь, происходит?!

Ледяной страх растекается по венам. В голове вспыхивают слова управляющего, сказанные всего несколько минут назад.

«Сотрёт в порошок…»

«Тебе будет не смешно, Натали…»

И он оказался чертовски прав.

Мне совсем не до смеха, когда я откидываю волосы с лица и вижу в метре от себя, в тёмном салоне автомобиля…

Орлова.

Глава 9. Виктор

«Чужие решения иногда ломают нас сильнее, чем собственные ошибки.»

Достаю беспроводные наушники, телефон. Накрываюсь пледом. Закрываю глаза — хотя прекрасно знаю, что уснуть в этом железном гробу я всё равно не смогу. Ненавижу перелёты с детства.

Сестры всегда прыгали от радости, когда мы собирались на море, а я — как дурак — просил оставить меня дома. Не потому что боялся. Летать я не боюсь. Меня бесит само состояние в воздухе. Будто давит на череп так, что ещё чуть-чуть — и мозги размажет по всему салону.

Стюардесса уже пару раз подходила, предлагала выпить «для расслабления». Знает же, что делает. Но я однажды попробовал. После того полёта провёл всё время в туалете, стоя на коленях перед унитазом, как перед Богом, которого не выбирал.

Мама всю жизнь списывала это на гипертонию. А я просто чувствовал себя пацаном-слабаком, который не может совладать со своей башкой.

Музыка в наушниках заглушает шум двигателя, но не мои мысли. Они крутятся в голове, как испорченная пластинка. Перед отъездом я закрыл все дела с юристом. Диане оставалось лишь поставить подписи там, где стоят галочки. Пять минут. Но жена — теперь уже практически бывшая — отказывается разводиться. Упрямо. До последнего.

Детей у нас нет, квартиру и машину я оставляю ей. Только бы отпустила.

Телефон вибрирует, экран вспыхивает уведомлением. Я даже не смотрю — и так ясно, кто это.

Диана.

И снова, наверняка, будет умолять, просить, вешаться на чувства, которых у меня к ней уже нет. И вот что я никак не могу понять… зачем люди изменяют? Неужели так сложно просто сказать:

«Я больше тебя не люблю…»

Я бы принял.

Смирился.

Отпустил.

Правда. Но Диана выбрала другой путь. Сделать из меня классического рогоносца, который работает, обеспечивает, тянет всё на себе, пока она скачет по чужим членам. И да — «любовник» у неё был не один.

Первый раз… Я не простил. Это было бы слишком громкое слово. Я просто смирился. Проглотил. Она рыдала, умоляла, присягала, что это случайность, что алкоголь всё испортил. А у неё с алкоголем всегда были проблемы.

Диана не умела остановиться. Никогда.

Пара бокалов? Да бросьте. Это всегда превращалось в пьянку «до отключки», до провалов в памяти.

И каждый раз я спрашивал себя:

Зачем я всё это терплю?

Конечно, она обещала бросить всё это. Перестать прожигать свою жизнь. Клялась, что возьмётся за ум.

Но, разумеется, Диана ничего не изменила. Всё продолжилось точно так же, как и раньше. А вот я продолжать уже не мог. Доверие к ней просто исчезло.

Нет, я не стал тем, кто проверяет каждый её шаг, читает переписки, пока она в ванной, или требует пароли от соцсетей. Мне это было не нужно. Я и так знал, что обязательно там найду. Я просто ждал момента, когда она сама поймёт и уйдёт.

Я зарывался в работу днём и ночью. Специально задерживался до позднего вечера, проводил выходные в офисе под предлогом новых проектов. Я хотел, чтобы она ушла сама. Хотел стать для неё «плохим», вечно занятым, ненужным.

Но, как ни странно, Диану это полностью устраивало.

Мой образ жизни давал ей ещё больше свободы — больше вечеринок, больше ночей, о которых она потом «не помнила».

Последние два месяца я отдавал всё время открытию нового филиала компании в Бруклине. Через месяц мне нужно быть в Лондоне. На моих плечах слишком много ответственности — и я больше не могу тащить ещё и эти отношения, которые давно умерли.

Я пытался всё исправить. Я верил ей. Но смысла продолжать больше нет. Мы не смогли сохранить семью. Да и какой семьёй мы были на самом деле?

Если честно — никакой.

Я дал себе две недели перерыва. Вернуться домой. Я не был в России больше года. Отца видел полгода назад. Инесса, старшая сестра, прилетала несколько месяцев назад — но гостеприимством в нашем доме даже не пахло. Она поругалась с Дианой, и мне пришлось увезти Инессу в отель, пока всё не зашло слишком далеко.

По этой же причине я не позволил приехать Яре. Я бы придушил Диану голыми руками, если бы она хоть раз косо посмотрела в сторону Яси. Младшей сестре было девятнадцать. После смерти мамы… это было тяжело.