Моя правда

Прическа рассыпалась — словно она только что каталась головой по стогу сена. Макияж поплыл: туш потекла под глазами, а помада… Так обычно выглядят губы женщины после долгих, жадных, изнурительных поцелуев.

Да, Диана? Опять всё по новой?

Я дурак. Нет, хуже — идиот, который однажды простил. Оставил её рядом из жалости. Из глупой надежды, что её слова хоть что-то значат. Что у каждого человека есть право на ошибку. Что люди меняются… если захотят.

Теперь я знаю — нет.

— Может, устроим тройничок?

Голос брюнетки отвлёк меня от мыслей, и я перевёл взгляд с жены.

— Ты что, совсем с ума сошла?!

Диана резко сорвалась, её крик резанул воздух.

— Собирай вещи и проваливай отсюда!

— Да ладно тебе, Ди… — ухмыльнулась брюнетка и медленно подошла ближе. — Только посмотри на него… — она положила руку мне на плечо и повела ниже, её взгляд скользил по мне, от лица до пяток. — Его хватит на нас двоих.

— Тебе понравится, малыш!

Она поднялась на носочки, шепнув мне на ухо, от чего я испытывал лишь отвращение.

— Да пошла ты! — в следующую же секунду брюнетку резко отталкивает Диана. Та теряет равновесие и с глухим стуком падает на пол.

— Он мой муж! А не мальчик для твоих забав!

Как же меня это заеб… надоело. Сил больше нет смотреть на этот фарс. Разворачиваюсь и ухожу в спальню, оставляя их за спиной.

— Виктор, подожди!

Слышу крик, но в ответ хлопаю дверью.

Напряжение рвёт воздух. Я иду в гардеробную. Я знаю — сегодня покоя здесь всё равно не будет.

Диана снова "под градусом". А может, и не только. После долгого рабочего дня у меня просто не осталось ни тени сил на её очередные истерики. Да и что тут выяснять? Между нами уже ничего нет. Всё давно кончилось. Для меня точно. Хватит — я больше не стану это терпеть.

Мне тридцать пять. Я взрослый мужчина, а не "мальчик для забав", как сама же Диана и сказала. Но именно таким я и был все эти годы.

Захотела квартиру в центре? Пожалуйста. Дизайнерский ремонт за пару миллионов? Без вопросов.

Машина? Конечно.

«Приходи пораньше с работы, любимый, мне так одиноко»— и я снова проглатывал усталость, снова шёл навстречу её прихотям. Я обеспечивал её комфорт, закрывал все потребности. А взамен? Взамен я терял себя.

Я до последнего надеялся, что мы сможем всё вернуть. Но надежда умирает последней. Моя сделала это сегодня.

Я достаю большую спортивную сумку и начинаю складывать туда вещи на первое время. Пару дней переночую в отеле, потом поручу ассистентке найти жильё. А возможно займусь этим вопросом немного позже, отец давно зазывает на родину. Мы не виделись несколько лет, пора бы навестить старика.

— Милый, пожалуйста, выслушай меня, — чувствую её руки у себя на спине.

Я сразу отстраняюсь. Не хочу, чтобы она даже прикасалась ко мне.

— Нет. У меня больше нет на это ни времени, ни желания, — спокойно отвечаю, продолжая собирать вещи.

Берусь за джинсы и толстовку, начинаю одеваться.

— Нет времени? — взрывается Диана. Голос её срывается на крик, в нём злость и отчаяние. — А когда оно у тебя вообще было?! Для меня никогда!

— Прекрати, — мой голос спокоен, но внутри всё кипит. — Твои истерики тебе больше не помогут.

Я застёгиваю молнию, но Диана вцепляется в мои руки, не давая закончить.

— Прошу тебя, Виктор… прости, — в её голосе столько мнимой искренности, что на секунду я почти хочу поверить. — Больше не будет клубов, пьянок…

— Диан, прошу… — теперь умоляю уже я, но не о прощении, а о тишине. — Тебе не нужен я. Тебе не нужна наша семейная жизнь. И знаешь что? Я не против. Развод — это лучшее, что мы можем сделать. Ты сможешь делать всё, что хочешь, а я перестану быть рогатым идиотом. Ходи по клубам, пей, сколько влезет… только, ради Бога, подумай о своём здоровье.

— Развод?

Диана отшатывается. Её глаза расширяются, и блеск предательских слёз уже на ресницах.

— Нет… Нет, Виктор!

— Да. Разговор окончен. Юрист пришлёт тебе все документы. Квартира полностью остаётся тебе. Денег на счету хватит на пару месяцев, а дальше… дальше придётся учиться жить самой.

— Что ты несёшь… — она тихо выдыхает, и слёзы катятся по щекам. Но я больше этому не верю.

— Виктор, я люблю тебя… — её голос дрожит, ярость и страх смешаны в нём. — Я не смогу без тебя…

— Сможешь, детка… ещё как сможешь, — я криво усмехаюсь, закидывая сумку на плечо. — Ты ведь сумела потрахаться с другим, и я это проглотил. Сумела ночами шататься по клубам, напиваться до отключки. Сумела и дурь в себя загнать. Столько всего ты смогла. И без меня сможешь, даже проще будет. Теперь не придётся никому льстить, вымаливать прощение и разыгрывать любовь перед публикой.

Мой голос спокоен, холоден, без единой эмоции. Когда-то всё было иначе — я кричал, пытался достучаться, верил, что смогу вытащить ее из этой грязи. Ошибся. Я не спасатель… и больше не собираюсь терпеть это дерьмо.

Я выхожу из спальни. Вслед летят её крики, обвинения, слова, которые когда-то ранили бы. Сейчас — пустой шум. Проходя мимо кухни, слышу, как на её телефон приходит звонок. Незнакомый номер. Звонок сброшен. Тут же — сообщение:

«Малышка, твой грязный ротик на моём члене — это было нечто. Нужно обязательно повторить. В пять в среду жду у меня.»

Хмм… Удивляет? Нет. Я знал. Чувствовал. Идиот, что не ушёл отсюда намного раньше, из этого дерьма. Какой же я...

Не выдержав, срываюсь — с силой швыряю её телефон в стену. Хлопок, звон, осколки экрана разлетаются, царапая пол. На шум из спальни вылетает Диана. В глазах — шок, дыхание сбилось, рука судорожно тянется к дрожащим губам. Её взгляд падает на телефон, валяющийся на полу.

Мы встречаемся глазами.

Я усмехаюсь, глядя на эту жалкую сцену.

— Даже и не вспомню, когда ты в последний раз отсасывала мне… А вот он, — перевожу взгляд на обломки телефона, — оценил. Как же он там написал? Ах да… «твой грязный ротик».

Я коротко смеюсь.

— Он ждёт тебя в среду в пять. Не опаздывай, детка.

Я подмигиваю будущей бывшей жене, разворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как за спиной рушится что-то, что уже давно было мёртвым.

Глава 8. Натали

«Иногда достаточно одного утра, чтобы понять, насколько сильно ты устала жить свою жизнь.»

Я резко подскакиваю на кровати, открывая рот в беззвучном крике и обеими руками хватаюсь за бешено колочущееся сердце. Во рту стоит кислый, ядовитый привкус дыма, перед глазами блуждает густой туман. Я пытаюсь выровнять дыхание, будто только что пробежала марафон.

Где я?

Что происходит?

Моргаю несколько раз, и картинка наконец проясняется. Я сижу на широкой кровати, утонув в мягкой простыне, а ноги запутались в теплом одеяле.

Слишком мягкая простыня.

Слишком теплое одеяло.

Совсем не про мою съемную квартиру, где я позволяла себе только самое дешевое постельное белье и тонкий, едва греющий плед — на большее зарплаты не хватало. И сейчас этот комфорт, вместо того чтобы успокаивать, вызывает странное, липкое напряжение.

Я сдавливаю переносицу двумя пальцами, пытаясь привести мысли в порядок. Я точно не дома. Светлая спальня, серо-белые оттенки, аккуратная мебель, кресло у окна, большой шкаф — как с картинки в каталоге, но не из моей жизни.

Еще вчера единственным местом, где я могла хоть как‑то чувствовать себя в безопасности, была моя крохотная комната. И я ушла оттуда. Ушла в никуда, едва увидев, как Кирилл трахает девушку, в чьей квартире я сегодня проснулась.

Звучит почти смешно, правда? Только мне совсем не смешно. И даже сам факт измены вызывает во мне удивительно мало эмоций — будто это случилось не со мной.

А вот то, что Яраслава буквально затащила меня к себе, заставила остаться на ночь и сказала эти нелепые, чужие для меня слова «чувствуй себя как дома»… Это задело сильнее, чем измена Кирилла. Я ведь давно забыла, что такое — дом.

Где он вообще, мой дом?

Я поднялась с кровати и подошла к большому окну с широким подоконником. За стеклом стояла ночь… или, возможно, уже раннее утро. Я поискала взглядом часы и нашла на стене цифровой экран. Четыре двадцать. Всего семь часов сна — непривычно глубокого, слишком удобного — и я чувствую себя на удивление бодрой, а не разбитой, как обычно.

Я снова вгляделась в окно. Город еще спал. Дороги почти пустые, редкие машины скользят по ним, будто тени. В высотках отдельные окна светятся, как маленькие островки чьей‑то бессонницы. До работы больше четырех часов. Я могла бы лечь и попробовать заснуть снова, но мысли, стремительные и колючие, не оставляли мне ни единого шанса.

И тогда вечер вчерашнего дня снова нахлынул — резкими, болезненными вспышками, как флешбеки, которые невозможно остановить.

— Спать будешь здесь. Это гостевая спальня… хоть гостей у меня почти не бывает.

Яра открыла дверь и мягко подтолкнула меня внутрь.

— Яра, послушай, я…

Я хотела отказаться. Я не могла. Не хотела быть обузой.

— Пожалуйста, останься хотя бы на сегодня. Не упрямься. Я знаю, что ты сильная… но я правда хочу помочь, — Яра тепло улыбнулась.

— В спальне есть всё нужное. Постель свежая, в ванной — все принадлежности и полотенце. А я побежала, у меня утром пары. Если тебе нужно будет куда‑то с утра, то я подброшу.

Так я и осталась вчера в этой уютной, тихой спальне — одна, но впервые за долгое время в безопасности. Яра будто чувствовала, что мне сейчас не до разговоров. Она и сама оставалась для меня загадкой… Девятнадцатилетняя красавица с внешностью модели, но с какими‑то своими демонами и тихой болью в глазах.

Я ясно ощущала: с ней что‑то не так. За ослепительным фасадом она скрывала правду, к которой меня не подпускала. Да и кто я такая, чтобы она делилась со мной своими ранами?

Но меня сводило с ума то, что рядом с Ярой я чувствовала себя никчёмной.

Мне двадцать пять, а я… бездомная дворняжка, которую она приютила в своей роскошной квартире. Привезла на своей дорогой машине. Да, у неё богатый отец — это многое объясняет.

Но почему же тогда я… такое ничтожество?

Почему в моей жизни не осталось ничего светлого? Я плыву по течению, словно бесформенная масса, без воли, без цели. Я кричу внутри себя, что устала, что мне больно… но что я сделала, чтобы выкарабкаться из этой тьмы?

Что?

Правильно.

Ничего.

Я сама своими руками превратила свою жизнь в жалкое существование. Когда в последний раз я просыпалась с улыбкой?

Когда в последний раз пила утренний кофе не на автопилоте? Когда радовалась какой‑то мелочи?

Я не помню…

За последние дни жизнь просто высосала из меня все силы и даже малейшее желание стремиться к лучшему.

Пожар.

Похороны.

Родители.

Рита… моя маленькая девочка.

Каждый раз, когда её имя всплывает в мыслях, я вижу перед собой больничную палату и Риту, лежащую на той холодной койке, безжизненную, как будто весь мир выцвел вокруг неё.

По щеке катится слеза. Потом ещё одна. И вот они уже падают на белый подоконник одна за другой, оставляя мокрые следы, а я даже не пытаюсь их остановить. Пусть текут. Пусть хотя бы так выйдет всё, что давит внутри. Я позволяю себе чувствовать, и горькая правда медленно окутывает сознание.

Верю ли я в чудо, на которое так отчаянно надеюсь? Нет. Слова врачей… Они разорвали мою надежду на куски. Их фразы стали для меня выстрелами, пробившими сердце, и эта боль всё это время расползалась по телу, прошептав своё страшное, безжалостное

«Ей уже не помочь…».

Но я не смогу… Я просто не решусь на это — отключить единственного родного, оставшегося у меня человека от аппарата… от жизни. Как я могу взять на себя такое решение? Разве это вообще должен решать кто‑то из нас? Даже если врачи уверяют, что обратного не будет.

Я всё равно хочу верить в чудо. Пусть разум сопротивляется, пусть твердит, что надежды нет, — сердце всё равно цепляется за каждый крошечный шанс. Ведь бывают же случаи, когда люди спустя десятки лет выходят из комы и продолжают жить. Почему же моя Рита не заслуживает того же? Почему именно с ней всё должно быть иначе?

Я стою у окна уже почти час, скрестив руки на груди, терзая себя мыслями, которые только сильнее давят на грудь. Я понимаю, что этим лишь раню себя, но остановиться не могу. А ведь сейчас я должна направить силы туда, где они действительно нужны, — в деньги.

Врачи пока что мягко намекнули, что ещё несколько недель — и они не смогут поддерживать жизнь Риты «за спасибо». Аппаратура, уход, препараты — всё это требует условий. А условия требуют огромных денег. Таких, каких у меня нет.

Я ясно понимаю, что работая официанткой, я никогда не заработаю нужную сумму. Даже если вычеркну выходные, сон и собственную жизнь. Мне срочно нужна другая работа. Но где? Где мне заплатят столько, сколько нужно для Риты?

И, если честно, мысли, которые приходят мне в голову, совсем не радуют.

Иду в ванну, чтобы смыть с себя всю грязь вчерашнего дня, но останавливаюсь на полпути — телефон вибрирует, приходит СМС.

Кирилл:

«Не пиши мне и не звони. В квартиру не приходи. Видеть тебя не намерен.»

Серьёзно?

У меня даже на секунду возникает желание рассмеяться в голос от его пафосного текста, но сил не хватает даже на это. Пальцы сами набирают короткое:

«Пошёл нахер»

И, не дожидаясь отправки, я швыряю телефон на кровать и иду в ванну.

Я просидела там около получаса, и выбраться оказалось сложнее, чем я думала. Я просто… расслабилась. Позволила себе хоть на минуту отдаться тишине и теплу.

Я давным‑давно не лежала в ванне, не наполняла её горячей водой с пеной, не позволяла себе этот маленький роскошный ритуал — расслабить тело и отпустить мысли.

В своей съёмной квартире я не могла себе такого позволить.

Во‑первых, лишние литры воды больно били бы по моему и так пустому кошельку.

Во‑вторых, там у меня была старая ванна, и как бы я ни терла её всей доступной химией, отмыть въевшийся налёт было невозможно. А здесь… впервые за долгое время я чувствовала хоть какое‑то тепло. Хоть какое‑то «я ещё жива».

После ванны я переоделась в свои единственные чистые джинсы, накинула клетчатую рубашку и, закинув сумку на плечо, тихо вышла из спальни. Я надеялась ускользнуть до того, как Яраслава проснётся. Хотела даже оставить ей короткую записку с благодарностью — хоть что‑то в ответ на её помощь.

Но стоило мне сделать пару шагов, как стало ясно — мой план провален.

— Проснулась?

Я услышала её голос и непроизвольно сжалась.

— Кофе или чай? Извини, больше мне тебя угостить нечем.

Мне ничего не оставалось, как пойти на звук её голоса. Я нашла девушку на просторной светлой кухне. Она стояла у кофемашины в милой белой пижаме в мелкий розовый цветочек. Волосы собраны в небрежный пучок, и всё это придавало ей такое домашнее, тёплое очарование, что мне стало неловко от собственного вида.

Я вдруг поймала себя на мысли, что последний раз носила пижаму… в детстве.

Мама подарила её мне на Новый год — розовую, со звёздочками.

Это была моя последняя пижама.

С тех пор я спала в старой растянутой футболке, а если она была в стирке, то могла и совсем лечь в кровать в одних трусах — просто потому что сил искать что‑то ещё у меня не оставалось.

И, стоя сейчас на этой уютной кухне, я чувствовала себя будто человек из другого, более тёмного мира, случайно ступившего ни туда.

Неприятная мысль настигла меня, как холодная волна…

Я завидую?

Я?

Нет.

Никогда раньше я не ощущала этого липкого, удавочного чувства. Это не зависть… но что‑то неприятно и звонко отдаёт под рёбрами, будто внутри стукнули ложкой по пустой металлической чаше.

— А у тебя в паспорте так и написано — Натали? Или всё-таки Наташа? — голос Ярославы вырвал меня из оцепенения. — Прости, просто интересно.

Она неловко повела плечами, будто извиняясь за собственное любопытство.

— Я слышу этот вопрос, наверное, уже сотый раз за двадцать пять лет, — вздохнула я и подошла к кухонному островку. От чашки в её руках поднимался тёплый, насыщенный запах свежемолотых зёрен. — Так что удивить меня сложно. В паспорте действительно написано «На-та-ли», — спокойно сказала я. — Но в жизни так почти никто не зовёт. Чаще Ната. Мама в детстве называла «Туся», а потом… тварь, шлюха — ну и весь её богатый словарный запас.

Слова сорвались слишком легко, будто я просто открыла кран, и из меня полилась старая грязная вода.

— Извини.

Глаза Яры округлились, и голос стал мягче. — У вас всё… ну… плохо, да? С мамой?

Мне даже стало её немного жалко — от того, как искренне растерянно она выглядела. Без косметики, без этой своей модной, громкой оболочки - Яраслава казалась настоящей. Юной. Слишком доброй и открытой для людей вроде меня.

— Она умерла, — вырвалось у меня, и Яра будто окаменела от шока. — И да, отношения были плохими… но теперь уже нет смысла об этом думать.

— Я понимаю, как это…

Её тёплая ладонь накрыла мою, и у меня внутри всё скрутило. Хотелось отдёрнуть руку — не потому что неприятно, совсем нет. Просто я не выношу чужой жалости. Не хочу казаться слабой. Но и обидеть её не хотелось, поэтому я замерла и просто встретилась с ней взглядом.

— Терять близких тяжело, — голос Яры дрогнул, глаза блеснули от слёз. И вдруг, совершенно неожиданно, мне захотелось обнять её. Странное желание, учитывая, как я сама реагирую на подобное. Может, не все такие эмоционально черствые сухари, как я.

— У нас были сложные отношения. Родители пили и употребляли наркотики.

Лицо Ярославы изменилось — жалость исчезла, сменившись чем‑то вроде неверия или потрясения.

— Мне уже нужно идти.

Я поправила сумку на плече, желая вырваться из этого слишком честного разговора, который случился совершенно не вовремя.

Яра была хорошей, светлой, необыкновенно приятной девушкой, и, возможно, при других обстоятельствах мы бы даже стали подругами. Но это точно не про меня.

Я не умею дружить. Не умею вовремя отвечать, уделять внимание, делить своё время с кем‑то ещё. У меня его просто нет — ни времени, ни сил, ни той части души, которая нужна для дружбы.

— Я тебя подвезу, мне тоже пора выходить.

Яра ставит чашку на стол и направляется в спальню, но я останавливаю её.

— Слушай… — я хватаю её за руку, и она поворачивается ко мне.

— Да?

— Спасибо тебе. Правда. Я очень благодарна, что ты пустила меня переночевать, что вчера не оставила одну на улице. Но так нельзя. Я же для тебя чужой человек. Нельзя вот так просто пускать кого попало к себе домой. А если бы… если бы я тебя обворовала? Или, не дай бог, что‑то хуже? Убила?

— Ты не убийца, Натали. Ты скорее жертва во всей этой ситуации.

Её слова прорезают меня холодом. Будто вокруг ледяная пустыня, минус сорок пять, и ни один огонь не способен меня согреть.

— Жертва… — повторяю почти беззвучно, будто это слово оставляет ожог.

— И не думай, что я всех подряд тащу к себе домой, будто я какая‑то добрая овечка. Вчера я трахалась с твоим парнем, если ты не забыла. И я не привыкла быть чьей‑то любовницей. Я просто… хотела тебе помочь.

— Мне не нужно помогать

Я отпускаю её руку и отступаю на несколько шагов.

— Спасибо ещё раз… но я пойду.

Я разворачиваюсь, дохожу до двери — и только тогда осознаю очевидное.

— А где… мои тапочки?

— В мусорке, прости, — Яра подходит ближе. — Они промокли, были в грязи и жутко воняли сыростью. Как можно было выйти из дома в плюшевых тапках? А?

От её слов мне вдруг захотелось расплакаться. Как ребёнку. В голос.

Прямо завыть.

Но я не могла позволить себе это при чужом человеке. Не могла показать слабость. Только организм, похоже, решил, что с меня хватит, и больше не хотел бороться. Я прислонилась спиной к двери и закрыла глаза.

— Держи.

Я открываю глаза и вижу перед собой белые кроссовки.

— Они стоят как моя почка. Убери.

Я невольно морщусь, узнав бренд.

Я покупала себе вещи на распродажах, в секонд‑хендах… если покупала вообще. Уже и не помнила, когда в последний раз брала что‑то для себя. Но это не значит, что я не знала цену обуви, которую Яра протягивала мне сейчас.

Прокручивая по ночам ленты соцсетей, я не могла понять, как люди тратят сотни, тысячи, миллионы на тряпки. Они вообще осознают ценность денег? Я никогда не смогу понять таких.

— Это мой тебе подарок на прощание. Возьми. Иначе я обижусь, — Яра по‑детски надувает губы, улыбаясь, и снова протягивает мне кроссовки.

— Я не могу их взять, — я упорно отступаю.

— А босиком на улицу ты можешь?

— Слушай, спасительница.

Я выдыхаю.

— Я тебя не понимаю, и, если честно, понимать не хочу. Но я не возьму кроссовки, которые стоят как чья‑то машина. Это раз. Во‑вторых, если у тебя найдётся что‑то попроще, я с удовольствием одолжу это на пару часов. Просто дойти до ближайшего магазина и купить обувь на те деньги, которые у меня есть.

— Зачем ты всё усложняешь?

Яра смотрит на меня с искренним непониманием, но всё же уступает.

Через несколько минут она паркует свой «Мерседес» у магазина, адрес которого я вбила в навигатор. Я быстро выскакиваю из машины. Возвращаюсь через пятнадцать минут — на мне новые дешёвые, но удобные кроссовки, а в пакете аккуратно лежит обувь Яры. В машину я не сажусь. Яра сама выходит мне навстречу.

— Держи, — протягиваю ей пакет. — Ещё раз спасибо. За всё. За помощь, за обувь…

— Хватит меня благодарить, — она улыбается и ставит пакет на пассажирское сиденье своей машины.

— На этом всё. Наше маленькое путешествие заканчивается, — я нервно смеюсь. — Я уже опаздываю.

— Может…

— Нет, Яр, — я поднимаю ладонь. — Не надо меня подвозить. Иначе я вообще от тебя не отвяжусь, — снова смеюсь, немного фальшиво. — И обниматься не будем. Я это не люблю. Ну… пока.

Я забрасываю спортивную сумку на плечо, бросаю на неё последний взгляд и ухожу.

Правда… я благодарна судьбе, что вчера она подкинула мне эту искреннюю, добрую душу. Но она слишком хороший человек для такой, как я…

— Натали!

Я снова слышу её голос — она спешит за мной. Я оборачиваюсь.

— Что…

Но она не даёт мне договорить.

— Я всё понимаю. Ты не хочешь общаться, не хочешь друзей…

— Слушай, ты что, в психологи подалась? Не поможет. Мне уже давно что‑то посильнее надо — психиатра, например. Так что не утруждайся…

— Да помолчи ты хоть секунду, — Яра кладёт руку мне на плечо, тяжело дышит. — Хотя ты и права: психолог тебе действительно нужен. Могу посоветовать одну женщину, я год у неё в терапии была. Но сейчас не об этом. Просто возьми.

В её руке — маленькая сложенная бумажка.

— Это мой номер. Если вдруг тебе что‑то понадобится. Любая помощь…

— Нет.

Я машинально отодвигаюсь. Но она мягко вкладывает бумажку мне в ладонь.

— Просто возьми. Мы никогда не знаем, что будет завтра. Так мне будет спокойнее за тебя. Вот теперь — пока.

Она разворачивается и уходит.

Я стою, держу бумажку. Что… это было?

Зачем ей это?

Зачем я — ей?

Я сжимаю бумажку сильнее. Хотела выбросить… но всё‑таки убрала её в задний карман джинсов. Вряд ли она мне когда‑нибудь понадобиться. Но почему‑то выбросить я так и не смогла.

***

«Когда у тебя отнимают всё, ты хватаешься даже за то, что может тебя уничтожить.»

Я вошла в палату — и будто уперлась грудью в невидимую стену. Воздух застыл, не желая проходить дальше горла. Всё внутри сжалось в маленький тугой ком.

С каждым днём смотреть на Риту становилось всё больнее.

Я подошла к её кровати, пододвинула стул и буквально рухнула на него.

— Привет, сестрёнка…

Я осторожно коснулась её холодной руки.

Как же я хотела, чтобы она услышала. Чтобы хоть чуть‑чуть шевельнула пальцами, открыла глаза… чтобы вернулась ко мне. Чтобы снова смеялась своим звонким, родным смехом. Чтобы просто жила.

Позади раздалось тихое «кхм», и я обернулась.

У двери стояла молодая медсестра в сером костюме, светлые волосы собраны в небрежный хвост — она явно стеснялась привлекать моё внимание.

— Да?

Я быстро смахнула выступившие слёзы.

— Лечащий врач вашей сестры хотел бы обсудить с вами некоторые детали. Медсестра кивнула на дверь. Я встала, наклонилась к Рите и быстро поцеловала её ладошку на прощание.

С трясущимися руками и неестественно большой надеждой я заходила в кабинет. Казалось, что если я задержу дыхание, всё изменится. Но спустя час я вышла оттуда и просто сползла по холодной стене, зарывшись лицом в колени, пытаясь не завыть в голос.