Архип Чудин и мастерская невозможного

Архип ушёл в мастерскую первым. Не сбежал, как сказала бы Агафья, а именно ушёл: медленно, с чашкой недопитого чая в руке, будто нёс не чай, а доказательство, что ещё держится.

Агафья видела, как он поставил чашку на верстак и долго смотрел на пустое место у стены. Там уже не было женской тени, не стоял стакан в подстаканнике, но воздух будто запомнил чужое присутствие.

— Чудин, — сказала она от порога, — тебе бы поесть.

— Потом.

— Потом у тебя обычно изобретения ходить начинают.

— Сегодня уже ходили.

— Значит, тем более поешь, пока не побежали.

Он почти улыбнулся, но улыбка быстро ушла. Агафья не стала давить. С самоваром она поняла главное: в этой мастерской нельзя каждую закрытую вещь тянуть наружу силой. Иногда у старого железа память острее, чем у человека.

Филимон, наоборот, вошёл бодро. Каску он так и не снял. На лбу у каски красовалась надпись «Не трогать руками», и Филимон явно считал её не предупреждением, а званием.

— Предлагаю провести инвентаризацию опасного барахла, — объявил он. — Сначала чайное, потом словесное, потом то, что может укусить за душу.

Прасковья выглянула из-за его плеча.

— Тебя бы первым на полку поставить. С табличкой: «Открывать только в крайней скуке».

— А ты рядом. «Хранить в шумном месте».

Агафья подняла руку.

— Всё. Ссориться будете снаружи. Здесь вещи обижаются и потом воспитывают.

На верхней полке что-то тихо тикнуло.

Все сразу замолчали.

Тикнуло снова. Не как обычные часы. В звуке было лёгкое заикание, словно время споткнулось о половицу и решило не падать при свидетелях.

Архип поднял голову.

— Нет, — сказал он.

— Уже да, — ответила Агафья.

На полке между коробкой с медными кольцами и старым фонарём лежал круглый предмет под тряпкой. Тряпка сама сползла вниз. Под ней оказались часы странного вида: корпус от будильника, крышка от карманных часов, маленькое колесо от велосипеда сбоку и стрелка, сделанная из вязальной спицы.

Филимон восхищённо присел.

— Красота. Если такие поставить на кухне, обед будет приходить сам?

— Не трогай, — сказал Архип.

— Я смотрю глазами. Глаза пока не запрещали.

Прасковья фыркнула.

— Твои глаза уже столько бед видели, что им пора отдельный запрет выдать.

Архип подошёл к полке. Лицо у него стало закрытым. Он взял часы осторожно, двумя руками, как берут старую семейную фотографию.

— Я их делал из отцовских карманных часов, — сказал он. — И будильника. Колесо потом приделал. Хотел, чтобы время не стояло, а хоть чуть-чуть догоняло человека.

— Зачем догоняло? — спросила Алёна, появившаяся у двери вместе с Мироном.

Мирон хотел войти, но увидел часы и остановился на пороге. После вчерашних приборов у него выработалось уважение к чужим полкам.

— Чтобы успеть сказать то, что не сказал, — ответил Архип.

Прасковья скрестила руки.

— Опять ваши слова. Вчера машина говорила, сегодня часы догоняют. Чудин, у тебя в молодости нормальные табуретки были?

— Были. Но они не сохранились.

— Повезло табуреткам.

Филимон наклонился ближе.

— А заводятся как?

— Никак, — резко сказал Архип. — Не заводятся. Я их не доделал.

Но Филимон уже заметил маленький ключик сбоку. Не со зла заметил, а по природной беде: руки у него тянулись к смешному раньше, чем голова успевала оформить запрет. Он крутанул ключик всего на пол-оборота.

Часы звякнули.

Мастерская исчезла.

Филимон стоял у старого клуба. Не у нынешнего, подлатанного и привыкшего к чудесам, а у прежнего: краска на дверях облезла, афиша танцев висела криво, из окна тянуло гармошкой. Солнце било в глаза. На нём были не тёплая куртка и каска, а тесный пиджак. Волосы, непривычно гладкие, липли ко лбу.

Перед ним стоял парень лет двадцати. Серьёзный, чисто причёсанный, с лицом человека, который ещё верил, что приличное поведение спасает от одиночества.

Филимон узнал себя и испугался сильнее, чем если бы увидел лешего с бухгалтерской книгой.

— Батюшки, — сказал он. — Какой я был скучный.

Молодой Филимон нахмурился.

— Вы кто?

— Твоё будущее. Не лучшее, но живучее.

— Вы пьяный?

— Пока нет. И слушай сюда, гладкий страдалец: сейчас ты зайдёшь в клуб, увидишь, как Колька Еремеев споткнётся на сцене, и скажешь первую гадкую шутку. Все засмеются. Тебе понравится. Потом ты решишь, что если смешить людей первым, они не успеют смеяться над тобой.

Молодой Филимон побледнел.

— Я не говорю гадостей.

— Пока. Вот поэтому я и пришёл. Не начинай с больного места. Шути, конечно, без шуток ты засохнешь как прошлогодний укроп. Но не делай человека ступенькой для смеха.

Из клуба вышел молодой Колька с гармошкой. Он волновался, споткнулся о порог и едва не упал. У молодого Филимона уже дрогнули губы. Нынешний схватил себя за грудки и притянул ближе.

— Скажи про порог, — прошипел он. — Про порог можно. Порог не обидится. Колька обидится.

Молодой Филимон сглотнул, повернулся к Кольке и выдал:

— У нас клуб такой гостеприимный, сам артистов обнимает.

Колька рассмеялся первым. Потом засмеялись остальные. Смех вышел лёгкий, без укуса.

Филимон почувствовал, как его отпускает. На миг ему стало обидно до смешного: выходит, можно было иначе. Не всю жизнь, конечно, но первую минуту можно было повернуть мягче.

Клуб, Колька и молодой он сам поплыли, как отражение в ведре. Филимон хотел ещё сказать себе что-то умное, но успел только гаркнуть:

— И Прасковью слушай! Она вредная, но дело говорит!

Мастерская вернулась рывком. Филимон сидел на полу, держал часы двумя руками и смотрел на них так, будто они укусили его за детство.

— Живой? — спросила Прасковья.