Архип Чудин и мастерская невозможного

Филимон помял полоску, но словолов щёлкнул так строго, что он разжал пальцы. Прасковья сама прочитала и вдруг перестала щуриться.

На полоске было написано: «Без тебя в Заворотино было бы тише, но пустее».

Филимон кашлянул.

— Я это не писал.

— А кто?

— Может, прибор. У него фантазия.

Словолов сердито жужжнул.

Агафья скрестила руки.

— Филимон, не юли. Машина слова не выдумывает.

— Уже машина? — нервно спросил он.

Архип поднял голову. Словолов действительно больше не был маленьким ловцом. Пока они спорили, он прирос к жестяной коробке, втянул в себя катушку, старую трубку от граммофона и карманный корпус от какого-то недоделанного аппарата. Теперь на верстаке стояла странная машина: медная воронка, две сетки, ручка сбоку и узкое окно, откуда вылезали бумажные фразы.

— Машина потерянных слов, — тихо сказал Архип.

Агафья посмотрела на него.

— Ты её так называл?

— Хотел назвать. Потом решил, что глупость.

— Глупость у тебя обычно сначала лежит на полке, а потом по деревне ходит.

На боку корпуса проступила старая надпись карандашом: «Сказать до вечера». Архип помнил этот вечер. Тогда дождь стучал по крыше, письмо лежало в кармане, а он всё откладывал разговор до завтра. Завтра потом растянулось на годы. Он отвёл взгляд от надписи, но Агафья заметила, как у него дёрнулась щека.

Машина тихо заурчала. Из окна вышла новая полоска и поплыла к Филимону. Он поймал её, прочитал и сильно покраснел.

— Нет уж. Это совсем лишнее.

Прасковья шагнула ближе.

— Филимон.

Он вздохнул. Слова давались ему так, будто он тащил мешок картошки без мешка.

— Там написано, что ты мне нужна. Не для слухов и не для споров. Просто… когда тебя нет, спорить не с кем. И день пустой, как клуб без гармошки.

Прасковья моргнула. Потом моргнула ещё раз.

— Это ты сейчас прибором прикрываешься?

— Да. Но прибор попал.

Она отвернулась к полке и стала рассматривать банку с гвоздями так внимательно, будто там решалась судьба урожая.

— Дурак ты, Филимон.

— Это уже ты сама сказала?

— Сама. И с чувством.

Машина довольно щёлкнула, но тут же повернулась к двери. Снаружи послышались быстрые шаги. В мастерскую вошла Алёна, а за ней Мирон с папкой. Он держал её осторожно, потому что после вчерашнего не доверял ни документам, ни мебели.

— Нам сообщили о развитии аномалии словесного типа, — начал Мирон.

— Кто сообщил? — спросила Агафья.

— Ведомственный лист сам дописал срочное уведомление.

Алёна показала лист. На нём крупно было выведено: «В Заворотино говорят лишнее. Срочно разобраться, пока не стало полезно».

— Мне одной кажется, что документы у вас умнеют быстрее чиновников? — спросила она.

Мирон поправил воротник.

— Документы не умнеют. Они реагируют на нестабильную среду.

Машина потерянных слов повернула воронку к нему. Мирон заметил это и сразу стал официальнее.

— Прошу прибор не вмешиваться в работу уполномоченного представителя.

Из машины вылезла полоска и прилипла к его папке. Мирон попытался снять её незаметно, но Алёна оказалась быстрее.

— О, что тут?

— Это служебное.

— Тут написано: «Алёна, я хотел спросить, не устала ли ты вчера после дороги, но решил, что вопрос не относится к делу».

Мирон застыл.

Филимон уважительно присвистнул.

— Вот это аппарат. Вынимает даже то, что человек сам от себя под стол спрятал.

Алёна посмотрела на Мирона не насмешливо, а с любопытством.

— Ты правда хотел спросить?

— В рамках оценки общего состояния сопровождающего лица.

Машина щёлкнула. Вторая полоска вылетела следом.

Алёна прочитала:

— «И ещё хотел сказать, что без тебя в Заворотино сложнее понимать людей».

Мирон закрыл глаза.

— Прибор нарушает порядок служебного общения.

— Нет, — сказала Алёна. — Он просто убрал из него скуку.

Агафья кашлянула, пряча улыбку. Прасковья, наоборот, улыбалась широко, но тут же словила себя на добром выражении и снова стала строгой.

— Молодёжь, конечно, пошла странная. Им уже машина нужна, чтобы спросить, устал ли человек.

— Вам тоже пригодилась, — заметил Филимон.

Прасковья подняла палец.

— Не развивай успех, Балагуров. У нас тут ещё свидетели.

Мирон взял себя в руки и открыл папку.

— Прибор подлежит осмотру. Его функция может быть полезной, но опасной. Потерянные слова часто связаны с личной волей, а насильственное извлечение может привести к ссорам, примирениям, брачным обещаниям и другим трудно оформляемым последствиям.

— Брачные обещания он отдельно боится, — шепнул Филимон Прасковье.

— Тебе бы тоже не мешало.

— Я уже в каске.

Машина снова заурчала. Теперь она повернулась к Агафье. Та сразу отступила.

— Даже не думай. Я всё нужное говорю.

Медные сетки задрожали. Из окна вышла полоска, но Агафья перехватила её раньше, чем остальные успели прочитать. Глянула, сложила пополам и спрятала в карман фартука.

— Личное, — сказала она.

Архип посмотрел на неё. Машина тихо щёлкнула, будто хотела выдать вторую копию. Агафья положила ладонь на корпус.

— Не балуй.

Прибор затих. От её руки по меди прошёл спокойный свет. Архип заметил это и нахмурился. Мастерская слушала Агафью иначе, чем его. Не как хозяйку, но как человека, при котором железо вспоминало меру.

— Интересно, — сказал Мирон.

— Не надо, — предупредила Алёна. — Если ты сейчас скажешь «объект женского бытового влияния», бабушка тебя этим объектом и приложит.

— Я не собирался.

— Собирался. У тебя лицо было служебное.

Архип вдруг поднялся.

— Хватит. Прибор надо разобрать.

Машина потерянных слов резко повернулась к нему. В мастерской стало тише. Даже Филимон замолчал без внешней помощи.

Агафья медленно посмотрела на Архипа.

— Почему сразу разобрать?

— Потому что она лезет туда, куда не звали.

— Пока она достала из людей не только боль. И не только лишнее.

— Пока, — сказал он.

Машина протянула к нему медную воронку. Архип отступил. Для всех это было почти незаметно, но Агафья увидела.

— Ты её боишься.

— Я знаю, что она может.

— А что она может с тобой?

Архип посмотрел на прибор, потом на брезент в центре мастерской. Компасная стрелка возле него всё ещё указывала туда, где стоял большой агрегат. Казалось, оба предмета знают друг о друге больше, чем он готов признать.

— Она может вытащить слово, которому не место здесь.

Прасковья хотела спросить, но удержалась. Словолов всё ещё был рядом, а доброе молчание давалось ей тяжело.

Мирон осторожно сказал:

— Архип Петрович, если прибор работает с уже существующими фразами, то запретить ему полностью невозможно без определения источника. Нужно понять, какое слово он ищет у вас.

— Не нужно.

Машина щёлкнула. Из окна медленно вышла полоска. Не белая, как прежде, а желтоватая, будто пролежала между страницами много лет. Она поднялась в воздух и поплыла к Архипу.

Он резко отвернулся.

Агафья поймала полоску.

— Читать? — спросила она.

— Нет.

Она не прочитала. Просто держала бумагу между пальцами. На лице у неё не было обиды. Только настороженность и то самое терпение, от которого Архипу становилось труднее прятаться.

Машина загудела сильнее. Бумага в руке Агафьи задрожала. Слова на ней проступали даже сквозь сгиб.

— Не надо, — сказал Архип.

Но прибор уже начал шептать. Сначала неразборчиво, как чайник перед кипением. Потом яснее.

— На…

Архип бросился к верстаку.

— Архип! — окликнула Агафья.

— …деж…

Он нашёл старый предохранитель сбоку корпуса. Когда-то поставил его сам, на случай перегрева. Пальцы не сразу слушались.

— …да.

Имя прозвучало тихо, но все услышали.

Архип выдернул предохранитель. Машина потерянных слов дёрнулась, воронка опустилась, бумажные полоски осыпались на верстак. В мастерской стало пусто от внезапной тишины.

Прасковья не спросила. Филимон не пошутил. Мирон закрыл папку. Алёна посмотрела на Агафью, но та смотрела только на Архипа.

Архип стоял у верстака с предохранителем в руке. Лицо у него было такое, будто он не машину остановил, а дверь перед человеком, который всё равно уже успел назвать его по имени.

Агафья медленно положила непрочитанную полоску на край верстака. Сверху прижала её ладонью, чтобы бумага не улетела обратно к прибору.

— Ладно, Чудин, — сказала она негромко. — Сегодня слова подождут. Но ты сам слышал: они уже нашли дорогу.

Глава 5. Самовар от одиночества

После имени, которое машина потерянных слов успела прошептать в мастерской, все разошлись не сразу. Люди стояли вокруг верстака и делали вид, что заняты делом. Только Агафья не притворялась. Она видела, как Архип положил предохранитель на край стола и отодвинулся от машины, будто та могла снова заговорить.

— На сегодня хватит, — сказала она. — Прибор закрыть. Людей выгнать. Чай пить.

— У меня не чайная, — ответил Архип.

— Вот поэтому у тебя всё и бегает по деревне. Не приучил к порядку.

Мастерская тихо звякнула банками. Агафья повернулась к полкам.

— И ты не начинай. Тебя тоже касается.

Прасковья посмотрела на неё с уважением.

— Предлагаю всем отойти от словесной машины, пока она не вспомнила, что я в детстве хотел стать скромным человеком, — сказал Филимон.

— Хотел? — удивилась Прасковья.

— Было слабое место. Потом прошло.

Мирон сделал пометку, но Алёна вытащила у него карандаш.

— Не записывай всё подряд. У нас люди ещё живые, а не приложение к твоему делу.

— Я фиксирую воздействие мастерской.

— Вот и зафиксируй: всем нужен перерыв.

Архип молча пошёл к двери. Он уже почти вышел, когда за его спиной что-то тяжело бухнуло. Потом бухнуло ещё раз, ниже, будто маленькая бочка решила пройтись.

Из дальнего угла, где стояли накрытые железки, выполз пузатый самовар.

Он был старый, медный, с боком в пятнах и кривыми ножками. Крышка сидела набекрень, носик торчал гордо, а на пузе висела табличка: «Для тех, кто пьёт чай один».

Самовар сделал три неловких шага, остановился и выпустил пар. Пар пах чаем, вареньем и чуть-чуть машинным маслом.

Филимон тихо присвистнул.

— Вот это я понимаю. Прибор с человеческой программой.

Прасковья сразу насторожилась.

— А кто у нас пьёт чай один?

Самовар повернулся к ней всем пузом.

— Я не спрашивала! — быстро сказала Прасковья. — Я научно интересовалась.

Архип шагнул к самовару.

— Стоять.

Самовар послушно остановился. Потом подумал, развернулся и покатился к двери.

— Я сказал стоять.

На боку проступила новая надпись: «Поздно».

Агафья сложила руки на груди.

— Кажется, он тебя понял и не согласился.

Самовар вышел из мастерской. На пороге он чуть застрял кривой ножкой, но вывернулся и покатился к улице. За ним потянулся запах крепкого чая. Такой запах в Заворотино уважали сильнее протоколов.

— Не выпускать! — спохватился Мирон.

— Ты ему это сам скажи, — ответила Алёна. — Только сначала попроси разрешение на разговор с посудой.

Самовар докатился до середины улицы, остановился напротив магазина и раскрыл маленькие боковые полки. Из полок выехали чашки. Потом блюдца. Потом жестяная коробка с бубликами. Столика у самовара не было, но он быстро решил вопрос: ближайшая лавка сама подползла ближе, табуретка из магазина вышла наружу, а у дома Нины с крыльца сорвался старый стул и степенно припрыгал к общему месту.

— Всё, — сказала Прасковья. — Заворотино дошло до самосервиса.

Из домов начали выходить люди. Нина несла банку варенья, потому что без варенья к самовару идти было неприлично. Мария вышла с той самой лопатой, которую ей недавно вернули словесным усилием. Филимон тащил пачку сухарей. Громыхало привёл за собой двух кур, но Агафья сразу указала ему на двор.

— Птицу за стол не сажать.

— Куры требуют культурного участия!

— Куры требуют зерна. Иди выполняй.

Громыхало обиделся, но ушёл командовать кормлением.

Самовар выпустил пар, и пар сложился в надпись над лавкой: «Садиться тем, кому есть что сказать».

Нина тут же сделала шаг назад.

— Мне домой надо. У меня тесто.

Самовар повернул носик в её сторону. Из носика вылетел бублик, пролетел по дуге и мягко упал ей в ладонь.

— Ой, — сказала Нина.

Мария фыркнула.

— Теперь не отвертишься. Бублик взяла — садись.

— А ты чего стоишь? — Нина ткнула в её сторону банкой. — У тебя тоже лицо виноватое.

— У меня лицо рабочее.

Самовар налил две чашки сам. Чай был тёмный, пах смородиной и чем-то таким домашним, от чего люди сразу начинали вспоминать, кого давно обидели.

Нина и Мария сели на лавку. Сначала по краям. Самовар подвинул чашки ближе к середине. Женщины переглянулись и тоже подвинулись.

— Говори, — сказала Мария.

— С чего это я?

— Бублик тебе первый прилетел.

Нина вздохнула.

— Я тогда не только лопату взяла. Я ещё обиделась, что ты ко мне на день рождения не пришла.

— У меня мать болела.

— Я знаю. Потом узнала. А тогда решила, что ты гордая.

Мария смотрела в чашку.

— Я тоже гордая была. Думала, раз ты не спросила, значит, тебе всё равно.

Филимон шепнул Прасковье:

— Самовар крепкий. Две соседки за пять минут сделал людьми.

— А тебя за сколько сделает?

— На меня воды не хватит.

Самовар резко повернулся к нему. Из коробки вылетел бублик и ткнулся Филимону в грудь.

— Принято, — сказал Филимон. — Вода есть.

Агафья наблюдала со стороны. Ей не нравились приборы, которые лезли в душу без стука. Но этот самовар не рвал слова наружу, как машина. Он ставил чашку, давал бублик, заставлял человека посидеть.

Алёна и Мирон подошли вместе, но сели не сразу. Между ними ещё с утра висела мелкая ссора. Мирон назвал её участие в разборе мастерской «неформальным сопровождением», Алёна ответила, что не собирается быть человеческой закладкой в ведомственной папке. С тех пор он говорил аккуратнее, а она молчала громче.

Самовар заметил их быстро. Две чашки сами выехали на край лавки.

— Нет, — сказала Алёна. — Мы просто наблюдаем.

Чашки пододвинулись ближе.

Мирон кашлянул.

— В рамках наблюдения допустимо находиться у объекта на расстоянии.

Самовар налил чай до краёв.

— Он тебя сделал, — сказал Филимон. — Садись, ревизор. Протокол потом поплачется.

Алёна села первой. Мирон сел рядом, держа папку на коленях, как щит. Самовар посмотрел на папку и выпустил пар. На обложке проступили слова: «Убрать со стола».

— Это служебный документ, — возразил Мирон.

Самовар налил в папку одну каплю чая. Мирон быстро убрал её в сторону.

— Временно убираю во избежание повреждения.

— Перевод: самовар победил, — сказала Алёна.

Мирон посмотрел на неё. Вид у него был честно растерянный.

— Я не хотел тебя обидеть утром.

— Обидел не утром. Ты меня всё время оформляешь. То сопровождающее лицо, то гражданский консультант, то помеха в протоколе.

— Помеха — тоже важное слово.

— Я не слово, Мирон.

Он смутился и взял чашку двумя руками.

— Я знаю. Просто когда я говорю нормально, у меня получается хуже, чем в документах.

Алёна чуть смягчилась.

— Тогда тренируйся на коротких фразах.

— Хорошо. Ты мне нужна.

Филимон чуть не подавился сухарём. Прасковья резко повернулась, но словолов в мастерской был далеко, поэтому она позволила себе обычное выражение лица.

Алёна покраснела.

— Вот видишь. Можешь, когда самовар смотрит.

Мирон поправил воротник.

— Он создаёт давление обстоятельств.

— Ничего, полезное давление.

Самовар довольно зашипел и выдал им по второму бублику.

Филимон тем временем пытался незаметно уйти. Получалось плохо: каска на его голове звякала, сухари в кармане хрустели, а самовар повернулся за ним носиком.

— Я просто воздухом подышу, — сказал Филимон.

Самовар выпустил пар. На пару проступили слова: «Филимон Балагуров».

— Полное имя пошло, — сказала Прасковья. — Всё, попался.

Филимон сел напротив неё.

— Если я сейчас скажу что-нибудь хорошее, прошу считать это техническим воздействием.

— Считаем, — сказала Прасковья. — Говори.

Самовар налил ему чай такой крепости, что ложка в чашке встала бы, если бы самовар дал ложку.

Филимон долго смотрел на чай. Потом на Прасковью.

— Я когда шутку про твою сестру сказал, давно ещё, думал, смешно будет. А ты потом три дня с ней не разговаривала. Я сделал вид, что не при чём.

Прасковья молчала.

— Я знал, что при чём, — продолжил он. — Просто если признаться, надо было бы перестать быть самым весёлым. А я тогда очень держался за эту должность.

Прасковья постучала пальцем по блюдцу.

— Должность у тебя вредная была.

— Есть такое. Но без тебя я бы давно в ней пропал. Ты ругаешься громко, зато не даёшь человеку стать совсем пустым.

— Опять красиво сказал, — буркнула Прасковья.

— Самовар давит.

— Пусть давит. Впервые польза.

Филимон улыбнулся, но тихо. Не для публики.

Агафья перевела взгляд на Архипа. Он стоял у забора, в стороне от общего стола. Самовар уже три раза поворачивался к нему. Три раза наливал пустую чашку. Чашка сама подвигалась к краю лавки, будто ждала хозяина. Но рядом с ней оставалось ещё одно место. Пустое. Стул там не стоял, но воздух над землёй чуть мерцал, словно держал форму спинки.

Архип видел это место и не подходил.

Агафья взяла с лавки свободную чашку и пошла к нему.

— Чего стоишь как столб у переправы?

— Наблюдаю.

— Ты не Мирон. Тебе не идёт.

— Самовар мой. Я должен смотреть, чтобы он не устроил деревне коллективную исповедь.

— Поздно. Уже устроил. Пока без жертв.

Архип усмехнулся, но глаза не смеялись.

— Он для одиночества был.

— На боку написано. Я читать умею.

— Я делал его, когда мать умерла. Дом большой, чайник кипит, а пить не с кем. Думал, сделаю штуку, чтобы человек за столом один не сидел.

— Хорошая штука.

— Недоделал.

— Заметно. Она теперь сама доделывает людей.

Самовар услышал и пыхнул с достоинством.

Архип посмотрел на пустое место у лавки. Воздух там снова дрогнул.

— Он зовёт не только тех, кто один сейчас. Он зовёт тех, с кем человек когда-то не допил чай.

Агафья не стала уточнять. После имени, которое вчера прошептала машина, лишние вопросы могли порезать хуже ножа.

— Пойдёшь?

— Нет.

— Боишься?

— Не хочу.

— Это разные слова.

Он посмотрел на неё устало.

— Сегодня не могу, Агафья.

Раньше она бы сказала: «Можешь, если не дурить». Или: «Сам сделал, сам и садись». Но сейчас увидела, как сильно он держится за забор, будто тот не даёт ему шагнуть к лавке.

— Ладно, — сказала она.

Архип удивился.

— Просто ладно?

— А ты хотел, чтобы я тебя за шиворот потащила? Могу. Но не сегодня.

Она села рядом на край старой скамейки у забора. Не возле самовара, не за общий стол. Рядом с Архипом, но на расстоянии, где можно молчать и не оправдываться.

Он стоял ещё минуту, потом сел. Чашку не взял. Агафья тоже не стала пить. Перед ними шумела улица: Нина с Марией уже спорили, кто первой вернёт межу на место; Алёна смеялась над тем, как Мирон пытается не смотреть на её руку возле чашки; Прасковья и Филимон ругались так мягко, что самим было неловко.

— Смотри, — сказала Агафья. — Твоя железка людей к столу сажает.

— Она не железка.

— А кто?

Архип помолчал.

— Моя попытка не остаться одному.

Агафья посмотрела на него, но не стала ловить взгляд. Пусть сидит. Пусть говорит, сколько может.

— Не самая плохая попытка.

— Плохая в том, что я всё хотел сделать прибор. Вместо того чтобы просто позвать человека.

— Прибор проще. Он не откажет.

— Вот именно.

Самовар вдруг громко зашипел. Все повернулись. У пустого места рядом с лавкой сам собой появился стакан в старом подстаканнике. Не чашка, как у остальных. Стакан был мутноватый, с гранёными боками. Рядом легла маленькая ложка. Потом воздух над пустым местом дрогнул сильнее.

Архип резко встал.

— Хватит.

Самовар не послушал. На пустом месте на миг проступили очертания женщины в старом пальто. Не лицо, не вся фигура, только плечи, край воротника и рука, будто тянущаяся к стакану.

Прасковья ахнула, но сразу прикрыла рот. Филимон снял каску. Мирон потянулся к папке и тут же убрал руку, потому что Алёна тихо сказала:

— Не сейчас.

Агафья поднялась рядом с Архипом. Она не встала перед ним и не отошла. Просто оказалась рядом.

— Чудин, дыши.

— Я дышу.

— Нет. Ты сейчас как Бурчик на морозе: шумишь внутри, а наружу не выходит.

Женская тень дрогнула. Самовар налил чай в стакан. Чай был тёмный, горячий, настоящий. Ложка звякнула о край сама собой.

Архип сделал шаг к столу, но остановился. Его лицо стало таким, каким Агафья ещё не видела: молодым, потерянным и совсем без обычной защиты.

— Надя, — сказал он почти без звука.

Самовар ответил тихим паром. Тень не стала плотнее. Она только сидела у стола, как место, которое много лет ждали и боялись занять.

Агафья почувствовала, как внутри кольнуло. Не ревностью. Скорее пониманием: прошлое пришло не забирать, а напомнить, что оно всё ещё сидит за столом без ответа.

Самовар выпустил новую струю пара. Над стаканом проступили слова: «Чай остыл не тогда».

Архип закрыл глаза.

— Убери, — сказал он самовару. — Не сегодня.

Самовар не упрямился сразу. Он постоял, попыхтел и медленно потушил огонь внутри. Тень стала прозрачнее, стакан остался на лавке, но чай в нём больше не дымился.

Люди молчали. Даже Прасковья держалась.

Агафья подошла к самовару и положила ладонь на его тёплый бок.

— Хороший ты. Но без спроса за старые столы не сажай. Понял?

Самовар тихонько булькнул. На его табличке прежняя надпись потемнела, а ниже проступили новые слова: «Чай ждать умеет».

Архип сел обратно на скамейку. Не за общий стол. Рядом с Агафьей. Она тоже села и взяла свою чашку обеими руками.

— Спасибо, — сказал он не сразу.

— Самовару скажи. Это он сегодня главный.

— Тебе.

Агафья сделала вид, что отпивает чай, хотя чашка уже почти остыла.

— Пей, Чудин. Раз уж твоя попытка не остаться одному всем налила, тебе тоже положено.

Архип взял чашку. Рука у него дрожала, но он оставил её на виду. На лавке у самовара пустой стакан в подстаканнике стоял между людьми, как слово, которому ещё рано прозвучать.

Глава 6. Часы опоздавших признаний

После самовара улица долго не могла вернуться к обычной жизни. Нина с Марией сидели на лавке и обсуждали межу так мирно, что соседские куры перестали клеваться и прислушивались. Прасковья ходила по дороге с видом женщины, которой приборы испортили репутацию, потому что заставили сказать хорошее и не дали сразу всё отыграть назад.