Пуговичные хроники, или Последнее «НЕЛЬЗЯ»

Она уже открыла клюв, чтобы что-то сказать, но вдруг увидела золотистую искру и застыла.

— Получилось?! — выпалила она, тут же ойкнула и нахмурилась. — А что получилось?

Кот тихонько фыркнул:

— Всё как обычно.

Совунья облегчённо кивнула:

— Тогда хорошо. — Она быстро собрала рассыпавшиеся листочки, совершенно забыв, зачем прибежала.

Барсук улыбнулся:

— Получилось, Совунья. Первая Искра.

Совунья всплеснула крыльями:

— Настоящая?

— Настоящая.

Она посмотрела на Марка так, словно увидела его впервые, а потом вдруг исчезла за конторкой. Что-то долго искала, оттуда доносилось: «Где же он? Нет это не оно! Это тоже не то.. А это вообще чайник»

Наконец Совунья торжествующе вынырнула обратно, но Барсук мягко покачал головой:

— Нет. Не этот.

Он наклонился, открыл самый нижний ящик своего старого стола и очень осторожно достал маленький медный жёлудь. Вернее он был похож на жёлудь, только вместо шляпки у него была маленькая прозрачная дверца.

Барсук бережно положил его на ладонь. Некоторое время просто смотрел, будто здоровался со старым другом, а потом протянул Марку:

— Возьми.

Марк осторожно принял жёлудь. Он оказался неожиданно тяжёлым и очень тёплым.

— Это

— Фонарик.

— Но он же не светится.

Барсук улыбнулся:

— Пока.

Он слегка наклонил ладонь Марка. Золотистая Искра тихонько поднялась в воздух, сделала маленький круг над головой Кота. Пятая лапа попыталась было её поймать, но Кот успел удержать её за запястье:

— Не мешай чуду работать.

Искра подплыла к жёлудю, на мгновение замерла, а потом сама скользнула внутрь. Медный жёлудь тихонько звякнул, и в его глубине вспыхнул крошечный золотой огонёк. Такой маленький Но почему-то сразу стало светлее.

Барсук удовлетворённо кивнул:

— Теперь он тебя узнал.

— Кто?

— Фонарик.

Марк удивлённо посмотрел сначала на жёлудь, потом на Барсука:

— Зачем?

Барсук не ответил сразу. Он осторожно прикрыл прозрачную дверцу фонарика, и та тихо щёлкнула, будто замкнула в себе свет.

— Потому что дальше дорога станет темнее, — негромко сказал он. — А некоторые тропинки открываются только тем, кто несёт собственный свет.

Марк долго смотрел на тёплый огонёк внутри фонарика. Потом осторожно коснулся медной поверхности — и фонарик тихонько звякнул, будто кивнул в ответ.

Несколько секунд все молчали. Даже тени в углах будто притаились, чтобы не спугнуть эту тишину. Потом Марк поднял голову:

— Барсук

— Да?

— Моё «Нельзя» оно ведь правда было здесь?

Барсук сразу понял, о чём речь. Он молча подошёл к своей огромной книге, открыл её где-то почти в середине. Страницы сами перелистнулись ещё несколько раз, будто знали, что именно нужно найти.

Барсук остановился, провёл лапой по строчкам и тихо прочитал:

— «Приходило».

Марк замер. Барсук продолжил:

— «Пробыло недолго». — Ещё одна строка. — «Ничего не взяло» — Он вдруг нахмурился. — Нет взяло.

Кот сразу насторожился:

— Что?

Барсук ещё раз посмотрел в книгу, потом медленно закрыл её:

— Несколько Тишин. Испуг очень испугался. И — он ненадолго замолчал, — оно заблокировало несколько несказанных «Можно».

В комнате стало необыкновенно тихо. Даже Совунья перестала шуршать своими бумажками.

— «Можно» тоже можно потерять? — почти шёпотом спросил Марк.

Барсук покачал головой:

— Нет. Потерять нельзя. Но их можно заставить молчать.

Кот тяжело вздохнул:

— Очень на него похоже

— Оно что нибудь сказало? — быстро спросил Марк.

Барсук немного подумал:

— Почти ничего.

— Совсем?

— Только одну фразу.

Марк сделал шаг вперёд:

— Какую?

Барсук посмотрел ему прямо в глаза:

— «Скоро здесь станет тихо».

От этих слов даже маленький огонёк внутри фонарика будто стал светить чуть тревожнее — его свет дрогнул, как пламя на сквозняке.

Кот молча подошёл к двери. Пятая лапа больше не играла с хвостом — она крепко держалась за рукав Кота, будто боялась отпустить.

Барсук осторожно закрыл книгу:

— Оно ушло совсем недавно. След ещё тёплый. Если поспешите — он посмотрел на фонарик, — возможно, он успеет показать дорогу.

Барсук ещё не успел закрыть свою большую книгу, как вдруг что-то тихо щёлкнуло. Совсем негромко. Будто кто-то перевернул невидимую страницу.

По Бюро пробежал холодок. Марк невольно поёжился. Маленький огонёк внутри фонарикажёлудя тревожно дрогнул.

— Барсук — тихо сказал Кот.

— Вижу.

На полу, прямо посреди комнаты, медленно проступали серые буквы. Сначала одна, потом другая, потом ещё. Будто их кто-то писал прямо на деревянных досках, и чернила были из самого холода.

Через несколько секунд появилась небольшая металлическая табличка. Она выглядела совершенно чужой: слишком ровной, слишком правильной, слишком холодной. На ней было написано:

НЕЛЬЗЯ ПЕТЬ. Пункт 1.

В Бюро стало необыкновенно тихо. Носок сразу перестал напевать. Внезапная Радость испуганно опустилась на дно своей банки. Даже книги перестали шелестеть страницами.

— Нет — очень спокойно сказал Барсук. Он подошёл к табличке, опустился на одно колено, провёл по ней лапой. Она была ледяной. — Оно становится смелее.

Кот сердито дёрнул хвостом. Пятая лапа тоже сжала кулачок:

— Оно ещё никогда не приходило сюда.

Барсук медленно поднялся:

— Значит пришло время перестать его ждать.

Марк посмотрел на носок. Тот всё ещё молчал. Тогда мальчик тихонько улыбнулся:

— Ничего. — Он осторожно коснулся корзинки. — Я запомнил твою песню.

И словно услышав эти слова, носок совсем тихо почти неслышно напел одну-единственную ноту. Она была такой слабой, что табличка даже не заметила её. Но фонарик-жёлудь сразу вспыхнул чуть ярче, будто обрадовался.

Барсук посмотрел на Марка и впервые за всё время улыбнулся понастоящему:

— Вот поэтому, — сказал он очень тихо, — оно тебя и боится.

Барсук проводил их до самой двери. Совунья тоже хотела проводить, но по дороге три раза забывала, зачем идёт, дважды возвращалась за очками, а потом обнаружила, что очки всё это время сидели у неё на клюве.

— Ну вот — вздохнула она. — Значит, всё в порядке.

Кот тихонько фыркнул:

— Это лучший признак порядка, который я знаю.

Совунья просияла, хотя было непонятно, поняла ли она, комплимент это или нет.

У самой двери Барсук остановился. Он долго смотрел на Марка, потом перевёл взгляд на маленький фонарик-жёлудь. Золотистая Искра спокойно светилась внутри.

— Береги его, — сказал Барсук.

— Обязательно.

— Нет. — Барсук покачал головой. — Я не про фонарик.

Марк удивлённо поднял глаза. Барсук улыбнулся:

— Свет берегут не руками.

Некоторое время никто не говорил. Только за окном шелестели деревья. Потом Марк всё-таки спросил:

— А если если я не найду остальные Искры?

Барсук ответил не сразу. Он посмотрел куда то вдаль, словно вспоминал очень старую дорогу:

— Тогда ты всё равно станешь другим.

— Почему?

— Потому что человек, который однажды научился замечать чужую боль — он посмотрел на корзинку, где теперь тихонько напевал носок, — уже никогда не сможет жить так, будто её нет.

Марк крепче сжал фонарик. Эти слова почему-то показались тяжелее любого чемодана.

Барсук открыл дверь. В Бредогорье уже начинался вечер. Лоскутное небо стало глубже. Далеко-далеко снова зазвенели пуговицы. Дорога будто просыпалась после долгого молчания.

Кот первым шагнул наружу. Пятая лапа привычно показала вперёд, потом вдруг вернулась, подбежала к Барсуку и крепко его обняла.

Барсук рассмеялся:

— Спасибо.

Пятая лапа смущённо махнула рукой и тут же убежала догонять Кота.

Марк уже хотел выйти вслед за ними, но Барсук негромко окликнул его:

— Марк.

Он впервые назвал его по имени. Не «мальчик», не «гость». Именно Марк.

Мальчик обернулся.

— Помни одну вещь.

— Какую?

Барсук посмотрел ему прямо в глаза:

— Иногда мы отправляемся искать потерянное — он слегка улыбнулся, — а находим себя.

Марк ничего не ответил. Только молча кивнул и шагнул за порог.

Глава 5

Из Бюро они вышли молча.

Позади остался тёплый дом, пахнущий мятой, яблоками и надеждой. Над дверью тихонько звякнул колокольчик, словно пожелал им счастливой дороги.

Марк машинально коснулся кармана. Медный фонарик-жёлудь был на месте. Внутри него спокойно светилась первая Искра. Неярко, но уверенно. Казалось, она дышала.

Марк невольно подумал о Пушине: «Наверное, ты сейчас тоже ждёшь. Потерпи ещё немного».

Дорога снова звенела под ногами, будто была рада, что её больше никто не заставляет молчать. Кот шагал впереди неожиданно быстро. Даже пятая лапа несколько раз сердито постучала его по боку, словно говоря: «Не спеши. Дорога всё равно приведёт».

— Мы торопимся? — спросил Марк.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что некоторые неприятности любят ждать.

— А некоторые?

— А некоторые не любят.

Марк вздохнул:

— Иногда мне кажется, что ты специально отвечаешь так, чтобы ничего не стало понятнее.

— Конечно.

— Почему «конечно»?

— Потому что ты начинаешь привыкать к Бредогорье.

Марк хотел возразить, но вдруг услышал впереди странный звук. Будто кто-то очень тихо хихикнул. Он остановился.

— Слышал?

Кот тоже остановился. Навострил уши. Пятая лапа осторожно поднялась над головой, словно прислушиваясь.

И снова. Тихое, почти неуловимое:

— Хи..

Потом ещё одно:

— Ха..

И снова тишина.

— Это кто? — шёпотом спросил Марк.

Кот посмотрел вперёд. Улыбка исчезла.

— Похоже.. мы почти пришли.

Лес неожиданно расступился. Перед ними открылась большая круглая поляна. На первый взгляд — самая обычная. Только почему-то на ней совсем не росли цветы. Зато весь мох был усыпан крошечными прозрачными осколками. Они переливались всеми цветами радуги.

Одни лежали между травинками. Другие свисали с грибов. Третьи покачивались на ветках кустов, словно маленькие стеклянные капли. Когда ветер осторожно касался их, над поляной раздавались едва слышные смешки. Совсем короткие. Будто каждый осколок помнил только один кусочек большого смеха.

Марк долго смотрел на поляну.

— Красиво..

— Очень, — тихо ответил Кот.

— Что это?

Кот помолчал, потом сказал:

— Когда-то здесь рассмеялся весь лес. Так громко.. так счастливо.. что смех стал настоящим. А потом случилось что-то очень грустное. И он.. разбился.

Марк снова посмотрел на прозрачные осколки. Теперь ему казалось, что каждый из них действительно хранит в себе чей-то маленький смех.

— Смех.. может разбиться?

Кот посмотрел на него так, словно удивился самому вопросу:

— Конечно, в Бредогорье почти всё может разбиться. Особенно то, что очень дорого.

Он осторожно ступил на поляну. И вдруг где-то совсем рядом раздалось возмущённое:

— Осторожнее!

Марк вздрогнул. Голос донёсся прямо из-под ног.

-----

— Осторожнее! — снова донёсся голосок.

Марк поспешно отдёрнул ногу. Из-за мха медленно выкатился маленький голубой осколок. Он был прозрачный, как льдинка, и внутри него всё время кто-то тихонько хихикал.

Осколок сердито покачался из стороны в сторону:

— Чуть не наступил.

— Прости, — быстро сказал Марк. — Я тебя не заметил.

— Вот именно.

— Что именно?

— Не заметил, — голубой осколок вздохнул. — Все сначала не замечают. Потом наступают. Потом извиняются. Очень утомительная последовательность.

Из-за гриба выглянул второй осколок. Розовый. Круглый. Он подпрыгивал на месте так быстро, что казалось, будто ему трудно стоять спокойно.

— Наступил?

— Почти.

— Жалко.

— Почему жалко?

— Тогда можно было бы немного поворчать, — он мечтательно вздохнул. — Я люблю поворчать.

— Не любит он, — проворчал голубой. — Он жить без этого не может.

— Могу.

— Не можешь.

— Могу.

— Не можешь.

Марк неожиданно улыбнулся. Осколки одновременно повернулись к нему.

— Ты чего?

— Ничего..

— Нет, — сказал розовый. — Люди просто так не улыбаются.

Из высокой травы показался третий осколок. Зелёный. Самый маленький. Он выглядывал очень осторожно, словно заранее ожидал, что сейчас случится что-нибудь неприятное.

— А вдруг он опять пришёл собирать? — тихо спросил зелёный.

Розовый сразу перестал подпрыгивать. Голубой нахмурился. Даже ветер будто стал тише.

— Кто? — спросил Марк.

Несколько секунд никто не отвечал. Потом голубой негромко сказал:

— Один уже приходил.

— И что?

— Хотел сделать из нас.. — он поморщился, — коллекцию.

— «Красивую, между прочим! — передразнил розовый писклявым голосом. — Будете лежать по цветам. Под стеклом».

— Как бабочки, — тихо добавил зелёный.

Марк поморщился:

— Но это же.. — он не сразу нашёл слово, — грустно.

— Конечно, грустно, — кивнул голубой. — Мы ведь не стекляшки.

— Мы смех.

Розовый важно добавил:

— Просто.. немножко разбившийся.

После этих слов над поляной снова стало очень тихо. Марк посмотрел вокруг. Теперь он видел уже не красивые прозрачные камешки. Он видел сотни маленьких смешков. Каждый жил сам по себе. Каждый был один.

И вдруг он понял, почему на поляне так тихо. Смеяться по одному.. совсем не получается.

-----

Марк долго смотрел на прозрачные осколки. Каждый был красив по-своему. Каждый тихонько переливался на солнце. Но вместе они почему-то казались очень одинокими.

Он осторожно присел на корточки так, чтобы оказаться почти одного роста с маленькими смешинками. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Только ветер осторожно перебирал траву. Иногда он касался какого-нибудь осколка, и тогда над поляной раздавалось короткое «хи..» или «ха..». Будто каждый помнил всего один кусочек большого смеха.

Наконец Марк тихо спросил:

— А почему вы не соберётесь снова?

Голубой осколок качнулся:

— Если бы всё было так просто..

Розовый подпрыгнул было, но тут же опустился обратно. Даже он почему-то не стал шутить. Зелёный совсем спрятался за травинку.

— Мы пробовали, — едва слышно сказал он.

— Правда?

Голубой кивнул:

— Один раз.

— И что случилось?

Несколько секунд осколки молчали. Потом ответил розовый. Совсем другим голосом. Не звонким. Не весёлым. Очень тихим:

— Не получилось.

— Почему?

— Потому что.. мы уже были не те.

Марк нахмурился:

— Не понимаю.

Голубой медленно повернулся к нему:

— Когда разбивается чашка.. её можно склеить. — Он немного помолчал. — Когда разбивается окно.. тоже можно. — Ветер снова качнул траву, и прозрачные осколки едва слышно звякнули. — А когда разбивается смех.. каждый осколок запоминает тот самый миг, когда стало больно.

Зелёный ещё сильнее спрятался за травинку:

— С тех пор.. мы боимся снова стать одним смехом.

— Почему?

— А вдруг.. опять закричат: «Хватит».

Последнее слово прозвучало почти шёпотом. Будто само оно до сих пор причиняло боль. Марк почувствовал, как внутри что-то сжалось. Перед глазами неожиданно возник Пушин. Щенок тоже ждал. Наверное, он тоже боялся, что его снова оставят одного.

— Кто сказал «хватит»? — спросил Марк.

Осколки одновременно покачали головами:

— Не помним.

— Очень давно было.

— Помним только.. что сначала смеялись все. Очень громко. Очень счастливо. А потом.. кто-то закричал: «Хватит». И наступила тишина.

Марк долго смотрел на маленькие прозрачные смешинки. Потом вдруг сказал:

— Мне кажется.. смех разбился не потому, что кто-то произнёс это слово.

Три осколка удивлённо повернулись к нему:

— А почему тогда?

Марк задумался. Потом очень медленно ответил:

— Потому что.. после этого никто больше не решился рассмеяться первым.

На поляне стало так тихо, что было слышно, как ветер шевелит лоскутное небо. Даже Кот перестал помахивать хвостом. Пятая лапа медленно положила ладошку ему на плечо.

Кот посмотрел сначала на Марка, потом — на осколки, и негромко сказал:

— Звоночек.. По-моему.. ты сейчас понял что-то очень важное.

Марк опустил глаза:

— Мне кажется.. когда кто-то перестаёт смеяться первым.. остальные тоже начинают думать, что, наверное, уже нельзя.

Никто не ответил. Но голубой осколок вдруг перестал хмуриться. Розовый впервые за всё время не подпрыгнул, а просто внимательно смотрел на Марка. А зелёный сделал к ним маленький-маленький шаг. Почти незаметный, но настоящий.

-----

Марк долго молчал. Он смотрел на три маленьких осколка. На голубого. На розового. На зелёного. Потом тихо сказал:

— А можно.. я расскажу вам один случай?

Розовый пожал плечами:

— Почему нельзя?

Голубой строго посмотрел на него:

— Не говори при нас это слово.

Розовый виновато ойкнул:

— Точно.. Извините.

Марк улыбнулся:

— Это случилось летом. Мы с папой запускали воздушного змея.

— Большого? — сразу спросил зелёный.

— Очень.

— Красивого?

— Самого красивого. Он был красный, с длинным зелёным хвостом. И сначала всё получалось. — Марк говорил медленно, не стараясь быть смешным. Он просто вспоминал. — Ветер подхватил змея. Он поднялся так высоко, что мне казалось — ещё немного, и он заденет облака. Папа сказал: «Держи крепче!», а я сказал: «Сам держи!» Потому что он всё время тянул верёвку на себя.

Розовый тихонько хихикнул. Совсем чуть-чуть. Марк продолжил:

— Потом змей вдруг решил, что он самолёт. Сделал круг, потом ещё один. А потом.. — Марк сам начал улыбаться. — Почему-то полетел прямо в огромную лужу.

— Попал? — ахнул зелёный.

— Ещё как. Со всего размаха. Брызги разлетелись во все стороны. Папа хотел его поймать.. но поскользнулся. И.. сел прямо в эту лужу.

Розовый не выдержал:

— Плюх?!

— Плюх.

— В настоящую?

— В самую настоящую.

Розовый прыснул. Голубой попытался сохранить серьёзное лицо, но уголок его прозрачной грани чуть заметно дрогнул.