Пуговичные хроники, или Последнее «НЕЛЬЗЯ»

Кот вздохнул так, что из одной из его дырок вылетело маленькое облачко пыли.

— Ну вот, — сказал он. — Типичный новичок. Ничего не знает, ничего не понимает, а уже проблем на свою голову... вернее, на свою душу. Ладно, слушай сюда.

— Я видел этикетку, — вспомнил Марк. — Там было написано «Принять меры».

— Эх, — вздохнул кот. Рот его переехал на живот и скорчил грустную мину. — Меры — это самое скучное, что есть в Бредогорье. Но к делу! Скорее всего, оно сейчас пойдёт на Фабрику, наймёт там Бобра-Закройщика, и начнётся... перешивание. Запретительное.

Марк всё это время не мог оторвать глаз от дыр в коте. Они мерцали, переливались и, кажется, даже шевелились.

— А почему ты такой... дырявый? — наконец решился спросить он.

Кот усмехнулся (рот на животе растянулся в улыбке) и ответил:

— Потому что мир дырявый, маленький. В него всё проваливается: мысли, обещания, левые носки... Вот и я — часть этого процесса. Теперь и ты часть. Поздравляю! А дырки — они как память. В одну провалилось что-то важное, в другую — смешное, в третью — то, о чём лучше забыть. А некоторые дырки — просто так, для красоты. Или чтобы ветер сквозь них свистел.

— А можно туда засунуть руку? — не удержался Марк.

Рот мгновенно перелетел на кончик хвоста и принял серьёзное выражение:

— О, это интересный вопрос. Категорически не рекомендую.

Марк отдёрнул руку, которую уже было потянул к одной из дырок.

— Знаешь, бывает, сунешь руку, вытащишь — а у неё уже другие привычки.

Пятая лапа на секунду перестала гоняться за хвостом и согласно кивнула.

— Так ты идёшь или как? — спросил кот, и рот его перебрался на кончик уха, чтобы лучше слышать ответ.

— Куда? — не понял Марк.

— В Бюро Найденных Потеряшек, конечно! — Рот запрыгал по всему телу, останавливаясь то на лбу, то на лапе, то на кончике хвоста. — Там про всех потеряшек знают. И про твоё «Нельзя» наверняка уже запись есть. А если повезёт, то возможно и в банку его уже упаковали.

— Банку? — удивился Марк.

— А как же! В Бюро всё в банках хранят. Потерянные обещания, забытые мысли, невыплаканные слёзы... Всё по полочкам, всё под стеклом. Барсук у них главный — жутко ответственный. Пошли, говорю, Звоночек. Время — штука дорогая, особенно когда оно потерянное.

— Меня Марком зовут!

Кот хитро прищурился:

— Здесь все сперва звоночки, пока не найдут свой собственный голос. Ты пока просто «звоночек». Будешь хорошо себя вести — станешь «Марком». А будешь плохо — останешься «пинь-пинь».

— Я не хочу быть звоночком! — сказал Марк. — Это как-то слишком по-детски.

— Все так говорят, — философски заметил кот. — А сами идут по Бредогорью и звенят на весь лес. Красота!

Он развернулся и зашагал вглубь леса, ловко переступая пушистыми (и не очень) лапами. Пятая лапа помахала Марку и снова принялась ловить хвост.

Марк стоял в нерешительности.

— Эй, — крикнул кот, даже не оборачиваясь. — Ты идёшь или как? Я, между прочим, не экскурсовод, я просто мимо проходил. Но если ты не пойдёшь, твоё «Нельзя» такой порядок наведёт, что мы тут все по струнке ходить будем. А я не люблю ходить по струнке. Я вообще люблю ходить вразвалочку, с дырами и с пятой лапой. Это мой стиль.

Марк посмотрел на зонт, который всё ещё сжимал в руке. Лиса на ручке, казалось, подмигнула ему.

— Ну что ж, — вздохнул Марк. — Пошли.

И шагнул за котом.

Звон пуговиц под ногами теперь звучал иначе — как будто подбадривал: «Решайся, решайся». Где-то впереди маячила тень того самого «Нельзя», но рядом был этот странный, дырявый, пятилапый кот, который, кажется, знал, что делать.

Марк улыбнулся и прибавил шагу.

Глава 4

Кот шагал впереди, пятой лапой показывая дорогу. Марк едва поспевал, то и дело спотыкаясь о пуговицы и уворачиваясь от любопытных обрывков фраз, которые норовили прилипнуть к одежде и что-то прошептать на ухо.

— Эй, — крикнул Кот, даже не оборачиваясь. — Ты там не отставай! А то пятая лапа уже два раза показывала, что мы тебя потеряли.

— Я не отстаю! — запыхавшись, ответил Марк. — Просто здесь всё время что-то под ноги лезет!

— Это они здороваются, — объяснил Кот. — Пуговицы любят новых людей. А обрывки фраз — те вообще обниматься лезут. Терпи, привыкнешь.

— Нам долго ещё? — спросил Марк, переводя дух.

— Для того, кто ищет своё «Нельзя», дорога всегда короткая, — важно ответил Кот (рот у него сейчас был на загривке, чтобы не мешал смотреть по сторонам). — А для того, кто просто топает — вечность. Так что выбирай.

— Ясно, — буркнул Марк. — И напомню, на всякий случай, что меня Марком зовут, а не «эй».

— Помню, — кивнул Кот, и рот его перебрался на кончик уха. — Просто проверяю, помнишь ли ты сам.

Наконец лес расступился. Перед ними открылась поляна — зелёная, пушистая, будто её выстригли из бархата. А посреди поляны стояло... чудо.

Это был дом, сложенный из того, что люди вечно теряют. Фундамент — из старых журналов. На самых верхних страницах заголовки: «ПРОПАЛ ТАЛАНТ К ТИШИНЕ. Последний раз видели на уроке математики», «НАЙДЕНО ТВЁРДОЕ "НЕТ", СЛЕГКА ПОМЯТОЕ». На газетах возвышался пузатый Чайный Дом. Из его трубы валил сладкий пар, и в этом пару плавали забытые мелодии. Одна, похожая на писк резиновой уточки, всё норовила прилипнуть к Марку и жалобно шептала: «Ты меня в ванной оставил... в ванной...» Другая пыталась исполнить туш, но сбивалась и начинала сначала.

На крыше Чайного Дома громоздилась башня из книг без корешков. Они то и дело переворачивали страницы, будто перешёптывались. Иногда какая-нибудь книга чихала, и из неё вылетали облачка букв, которые тут же подхватывал ветер и уносил в лес.

А перед входом, вместо забора, рос Куст Одиноких Перчаток. Вязаные перчатки шевелили пальцами — будто вязали невидимые носки. Кожаные с важностью поправляли несуществующие галстуки. А одна пушистая варежка с вышитым оленем просто махала Марку — как старому знакомому. И мальчику показалось, что он где-то её уже видел.

На двери висела табличка. Марк подошёл поближе и прочитал:

БЮРО НАЙДЕННЫХ ПОТЕРЯШЕК.

Часы приёма: когда вспомнится.

Вход свободный (лучше с надеждой).

А внизу, мелким почерком, было приписано:

«Господин в полосатой шляпе! Заберите свой панический ужас. Он пугает наш тихий ужас в углу. Тот вообще перестал вылезать из-под стеллажа».

Кот толкнул дверь дырявым боком. Та издала звук «скрип-ой-божечки» и распахнулась.

Внутри было... как на складе чудес. Воздух пах нафталином, воском и сладковатым запахом невыполненных обещаний. Стеллажи уходили под самый потолок. На них стояли тысячи стеклянных банок. Они мерцали, переливались, и в каждой что-то происходило.

Из одной банки вдруг вылетел разноцветный пузырь, подплыл прямо к Марку и лопнул у него на носу. Марк чихнул — и из носа вылетело маленькое клубничное облачко.

— Осторожнее, — сказал Кот. — Это «Внезапная Радость». Заразишься — потом не отмоешься. Будешь целый день улыбаться без повода.

Марк хотел ответить, но тут из соседнего аквариума, где плавало что-то тёмное, похожее на медузу, высунулось длинное щупальце и попыталось обнять его за ногу.

— А ну отпусти! — Кот шлёпнул по щупальцу лапой (обычной, не пятой). — Она не кусается, но обнимается так, что потом полдня отлипаешь. Это «Чужая Тоска». Добрая, но навязчивая. Ей всё время кажется, что кому-то грустно, и она лечит своими объятиями. Только не всегда вовремя.

Щупальце неохотно втянулось обратно в аквариум, и Марк перевёл дух.

В клетках сидели «Испуг» — серый колючий комочек, который дрожал в углу, и «Внезапная Мысль» — яркая птичка, метавшаяся по клетке и оставлявшая за собой светящийся след.

— Только не трогайте, — раздался усталый голос. — Они новенькие, ещё не привыкли.

За конторкой из старых газет сидел Барсук. На носу у него держались очки из бутылочных донышек, скреплённые честным словом. Он что-то писал в огромной книге павлиньим пером, воткнутым в ржавый гвоздь.

— А, Котофей, — сказал он, не поднимая глаз. — Опять потерял что-то шумное?

— Я ничего не теряю, — обиделся Кот. — Я всё ношу с собой. В дырах.

— В дырах у тебя только ветер гуляет, — вздохнул Барсук и поднял голову.

Он принюхался, уставился на Марка, и его глаза за толстыми стёклами стали огромными и печальными.

— Так-так... Пахнет щенком, мамиными духами и... мандаринами? Интересный коктейль. — Он посмотрел в книгу. — Пункт семь-бис. «Нельзя» мальчика Марка. Категория: свежее, отчаянное. Степень угрозы: беспорядок.

Марк вздрогнул. Откуда он знает его имя?

Барсук поднял голову и оглядел комнату, принюхиваясь.

— Оно здесь было. Минут десять назад. Заглянуло, посмотрело на банки, фыркнуло и ушло в сторону Фабрики. Заодно прихватило пару наших «Тишин» и перепугало «Испуг». Теперь он сидит в углу и дрожит.

Кот навострил уши, и его рот на секунду материализовался на загривке:

— Тогда нам надо спешить. Оно уже набирает силу.

Марк вздрогнул. «Нельзя» было здесь? Совсем рядом? И ушло?

Барсук тяжело вздохнул, посмотрел на полки, заставленные банками, и грустно усмехнулся:

— Знаешь, тебе повезло. Твоё «Нельзя» хотя бы знает, чьё оно. А сколько всего теряется анонимно! Вон тот «Испуг», — он кивнул в сторону клетки, — приехал в коробке из-под конфет. Без обратного адреса. Кто потерял? Зачем? Куда его теперь пристраивать?

Он отложил перо и посмотрел прямо на Марка. Взгляд у него был такой, будто он видел не просто мальчика, а целую историю.

— Ты знаешь, — вдруг тихо сказал он, — я тоже когда-то шагнул в тень. Давно. В другой жизни.

Кот, который до этого делал вид, что рассматривает банку с «Запахом чужого успеха», резко обернулся. Пятая лапа замерла на полпути к хвосту.

— Ты... никогда не рассказывал, — тихо сказал Кот.

— Нечего рассказывать, — отмахнулся Барсук, но глаза его стали ещё печальнее. — Было и прошло. Только... иногда смотрю на таких, как он, — он кивнул на Марка, — и вспоминаю. Каково это — искать то, что потерял. И бояться, что не найдёшь.

Он полез в ящик стола и достал оттуда потёртую, выцветшую фотографию. На ней был мальчишка примерно Маркова возраста, с таким же удивлённым лицом, и в руках у него был... старый чёрный зонт.

— Это вы? — выдохнул Марк.

— Был когда-то, — усмехнулся Барсук и быстро убрал фотографию обратно. — Но это было так давно, что я уже и сам не помню, кем был тогда. Главное — не где ты был, а кем ты стал. А я стал тем, кто помогает другим не потеряться.

Кот подошёл к Марку и тихо сказал (рот у него был на лбу, чтобы Барсук не услышал):

— Он никогда никому не показывал эту карточку. Ты ему понравился, Звоночек. Это большая честь.

Марк почувствовал, как внутри разливается тепло. Он хотел что-то сказать, но в этот момент с верхней полки с грохотом свалилось что-то пушистое.

— Ой-ой-ой! — раздалось из-под вороха бумажек.

Из-за стеллажа, потирая ушибленное крыло, выкатилась Совунья-Забывашка в вязаном жилете цвета спутанных мыслей. Жилет был украшен несколькими симпатичными затяжками и одним прилипшим лепестком «Неуверенности в себе».

— Простите! — затараторила она. — Я пыталась достать... ну, эту важную штуку! Без которой всё... ну, само собой разумеется!

Она засуетилась, зашарила в карманах. Оттуда посыпались скрепки, фантики от ещё не изобретённых конфет, одинокий лучик сожаления и три пуговицы.

— А! — обрадовалась она. — Так вот же они — в следующем четверге!

Она надела на клюв очки, которых секунду назад не было, и уставилась на Марка:

— Ой, гости! Новенький! Мальчик-потеряшка! Держи!

Она сунула ему в руку тёплый, пульсирующий комочек мягкого света.

— Это «Кусочек завтрашнего утра». Солнечный, с перспективой. Инструкцию по выживанию я, кажется, потеряла. Но она обязательно найдётся! Где-нибудь или когда-нибудь.

— Спасибо, — растерянно сказал Марк, сжимая в руке тёплый комочек.

Его взгляд блуждал по комнате и вдруг упал на нижнюю полку, в самый дальний угол.

Там, в плетёной корзинке из ивовой лозы, лежал одинокий носок.

Серый, немодный, с дыркой на пятке, которая смотрела на мир, как грустный, но добрый глаз. Он был немного пыльный, немного мятый, и весь его вид говорил: «Я никому не нужен, но я всё равно здесь».

Он не плакал. Он напевал. Тихо, под нос, грустную песенку без слов. Мелодия была простая и очень тоскливая: бум-бум-шик... бум-бум-шик... одиночество... бум-бум-шик...

Марк смотрел на него и вдруг почувствовал что-то очень знакомое. Эту тоску он узнавал. Она была похожа на ту, что сидела в нём самом, когда он оставлял Пушина у старого сарая. На ту, что просыпалась по ночам и шептала: «Ты не справишься, ты слишком маленький, у тебя ничего не получится».

«Я понимаю тебя, дружок, ты тоже одинокий, как я», — подумал мальчик.

— А ему... можно помочь? — спросил Марк.

В Бюро вдруг стало очень тихо. Замер «Испуг». Застыла птичка-мысль. Даже банки перестали мерцать. Кот, который с лёгкой завистью продолжал рассматривать банку с «Запахом чужого успеха», обернулся.

Барсук медленно, очень медленно поднял бровь. Совунья перестала копаться в карманах и замерла с открытым клювом.

— Теоретически... да, — наконец сказал Барсук. — Слушай внимательно. Чтобы найти своё «Нельзя», и, возможно, кое-кого ещё, тебе нужны три искры. Они зажгут фонарик-жёлудь и укажут дорогу. Их нельзя купить или выпросить. Их можно только заработать.

Он кивнул на корзинку с одиноким носком:

— Первая зовётся Сочувствие. Она рождается, когда ты помогаешь потеряшке обрести покой.

— А вторая и третья? — спросил Марк.

— Вторая — Радость. Она найдёт тебя, когда ты вспомнишь, что такое смеяться по-настоящему. А третья — Принятие. Её не найти, её можно только встретить. В том месте, где ты перестанешь бояться.

Барсук замолчал, словно не хотел говорить больше.

— А где их искать? — не выдержал Марк.

— Если бы я знал, — вздохнул Барсук, — они не были бы твоими.

Он кивнул на корзинку:

— Носок — отличный кандидат, чтобы получить первую искру Сочувствия. Ему не нужно найти пару. Ему нужно завершение. Он застрял в роли «носка без пары» и забыл, как звучит его собственная песня. Не та, что про пару, а та, что про него самого. Помоги ему допеть её.

— Но как? — Марк присел на корточки перед корзинкой. — Я даже не знаю, какая у него может быть песня.

Носок смущённо сморщился и запел ещё тише, будто извиняясь за то, что вообще существует.

Мальчик закрыл глаза. Не чтобы сосредоточиться, а чтобы вспомнить. Вспомнить тоску по Пушину — острую, живую. Вспомнить злость на все «нельзя» — горячую, колючую. Вспомнить своё желание, чтобы всё было иначе — яркое, как вспышка.

И он начал подпевать.

Сначала неуверенно, просто пытаясь попасть в ритм:

— Одинокий носок в корзинке лежит... никого он не греет... никому он не нужен...

Потом громче.

А потом он перестал петь о носке. Он начал придумывать — о том, во что носок, наверное, всегда мечтал превратиться. Он говорил с ним как с лучшим другом, искренне и откровенно.

— Только представь себе, ты мог бы быть не просто носком, — шептал Марк, закрыв глаза. — Ты мог бы быть... тёплым шариком, в котором спит маленький мышонок. Ты согреваешь его в холодную ночь, а он рассказывает тебе сны, которые ему снятся. Сны о сыре, о луне, о том, как здорово — быть кому-то нужным.

Носок замер. Его песня стала тише, будто он прислушивался.

— А ещё ты мог бы быть волшебным мешочком, — продолжал Марк. — В котором паучок хранит свои сокровища. Алмаз росы, пойманной на рассвете. Серебряную нить лунного света. Сушёный смех кузнечика. Ты бережёшь их, а паучок каждое утро благодарит тебя и плетёт новую паутинку — красивую, как кружево.

По Бюро пробежал лёгкий шелест. Банки замерцали ярче.

— Или ты мог бы быть облачком, — голос Марка становился увереннее. — Мягким, пушистым облачком, которое однажды пожалело фею со сломанным крылом. Ты подхватил её, понёс высоко-высоко, показывал ей виды, которых нет ни на одной карте. А она смеялась и гладила тебя по твоей облачной спинке.

И ты должен понять: даже если ты просто носок, ты можешь быть чьим-то счастьем, чьей-то любовью. Ты можешь быть самым нужным! Самым дорогим.

Носок затих.

Его серая шерстяная фактура расправилась, оттаяла, наполнилась тёплым песочным цветом. Дырочка на пятке перестала быть грустной — она стала похожа на улыбку.

И вдруг из самой его сердцевины вырвался звук. Не вздох, не всхлип, а настоящая, чистая, счастливая нота. Она взлетела под потолок, закружилась между банками и рассыпалась тысячей золотых искр.

Одна искорка, самая яркая, мягко опустилась Марку прямо на ладонь.

Она была тёплой, живой, чуть покалывающей. И пахла... чистотой, сосновым мылом и ещё чем-то родным — запахом своей собственной, только что найденной смелости.

— Первая искра, — прошептала Совунья, и в её голосе впервые не было растерянности, только восхищение. — Он тебе поверил! Он всё понял! По-настоящему.

И в тот же миг по Бюро пробежала дрожь.

Банки жалобно звякнули. Мелодии в пару оборвались на полуслове. «Чужая Тоска» сжалась в комок и спряталась на дно аквариума. «Испуг» задрожал сильнее, а птичка-мысль заметалась по клетке, оставляя беспорядочные следы.

На полу, прямо посередине комнаты, из ниоткуда начала проступать серая табличка. Она материализовалась медленно, будто нехотя, но с каждой секундой становилась всё чётче, всё холоднее.

НЕЛЬЗЯ ШУМЕТЬ. (Пункт 7, подпункт «г»)

От неё потянуло ледяным холодом. Пахло пыльным кабинетом и строгим выговором. Казалось, сам воздух вокруг таблички застыл.

Зонт в руке Марка дёрнулся и тихо зазвенел, словно предупреждая.

— Оно здесь было, — беззвучно прошептал Кот (голос звучал прямо в голове). — Наводит порядки. Пошли, пока оно не запретило нам дышать.

Барсук молча протянул Марку маленький медный фонарик-жёлудь. Внутри уже мерцала первая искорка, отбрасывая на стенки тёплые золотистые блики.

— Держи. Нужны ещё две. Три искры укажут дорогу даже к такому скользкому типу, как твоё «Нельзя». Спроси у Громкого Самовара — он помнит все разговоры, даже те, что не договорили. Или у Реки Шуршащих Страниц — она впитывает истории, как губка. Они подскажут.

Он помолчал и добавил совсем тихо, почти шёпотом:

— И береги себя. Твоё «Нельзя» теперь объявило на тебя охоту. Ему не нужен звон. Ему нужна тишина. И оно сделает всё, чтобы ты замолчал.

Совунья, вся дрожа от волнения, сунула Марку в карман пушистый платочек. Он пах свежим хлебом и утренним солнцем — настоящим завтрашним утром, которое обязательно наступит, что бы ни случилось.

Марк шагнул к выходу, широко обходя зловещую серую табличку. На пороге обернулся.

В застывшем, притихшем Бюро Барсук снова склонился над своей огромной книгой. Но теперь его спина казалась чуть менее согбенной, а в движениях пера — чуть больше решимости. Совунья растерянно смотрела на свои пустые лапки, словно пытаясь вспомнить, что же она такое важное только что отдала.

А носок... носок лежал в своей корзинке тихим, умиротворённым клубочком. И в наступившей мёртвой тишине было слышно, как он тихонько, еле слышно, но счастливо мурлыкает свою новую песню:

«Я не просто носок, я — тёплый шарик, в котором спит мышонок. Я не просто носок, я — волшебный мешочек с лунным светом. Я не просто носок, я — облачко, которое пожалело фею. Я — это я, и это так много...»

Дверь захлопнулась с облегчённым звуком «вффф-уф», и живые звуки леса — шелест, звон, далёкие голоса — обрушились на Марка тёплой, спасительной волной.

Кот посмотрел на Марка. Пятая лапа почёсывала его за ухом, а рот материализовался на кончике носа.

— Ну что, Звоночек, — сказал он, — ты не просто ищешь свою проблему. Ты создал своё первое звонкое «Можно». И знаешь что? Твоё «Нельзя» теперь в бешенстве. Оно будет пытаться тебя заткнуть. Заткнуть меня. Заткнуть всех, кто посмеет издать хоть звук. Тишина — его любимый мир. А мы ему его испортили.

Марк посмотрел на фонарик-жёлудь в своей руке, где теплилась и слегка потрескивала крошечная, но непокорная искорка. Почувствовал тепло платочка, пахнущего завтрашним утром, и тот самый «Кусочек завтра», согревающий ладонь, как маленькое личное солнышко.

И вдруг он понял очень ясно.

Он спасал не просто щенка. Он спасал звон. Звон пуговиц под ногами. Звон песен одиноких носков. Звон чашек, наполняющихся чаем. Звон живого, тёплого, чудесного беспорядка — всего того, что делает мир настоящим.

— Пошли, — сказал Марк.

И шагнул вперёд — навстречу журчанию Реки Шуршащих Страниц, навстречу пахнущему тайнам Громкому Самовару, навстречу своему второму «Можно».

Кот довольно фыркнул и прибавил шагу. Пятая лапа на прощание помахала Бюро, которое осталось далеко позади, и снова принялась ловить ускользающий хвост.

А в Бюро, в наступившей тишине, носок продолжал мурлыкать свою новую песню. И Барсук, слушая её, впервые за много лет улыбнулся по-настоящему.

Глава 5

Кот шагал по тропинке так быстро, что пятая лапа едва успевала за ним. Она то вырывалась вперёд, то возвращалась и сердито тыкала Кота в бок — мол, не гони, я тут главная по навигации.

Лес вокруг становился всё страннее: пуговицы под ногами звенели глуше, а вешалки с обрывками фраз стояли так часто, что между ними приходилось протискиваться боком.

— А что, если мы уже прошли нужный поворот? — спросил Марк, оглядываясь по сторонам.

— Не боись, — отмахнулся Кот (рот у него сейчас был на загривке, чтобы не мешал смотреть по сторонам). — Пятая лапа чует запах старого Самовара за версту. Ей бы только не отвлекаться на хвост.

Пятая лапа как раз в этот момент поймала кусочек хвоста и довольно сжала его.

— Видишь? — вздохнул Кот. — Концентрация внимания — ноль. Но интуиция — звериная. Хотя иногда мне кажется, что она специально водит нас кругами, чтобы я подольше с ней разговаривал.

— А она разве слышит? — удивился Марк.

— Не знаю, — признался Кот. — Но спорить с ней бесполезно. Один раз я её не послушал, и мы три часа плутали по собственной левой дыре. До сих пор не понимаю, как мы туда залезли.

Пятая лапа самодовольно погладила его по голове.

Вдруг лес закончился. Тропинка оборвалась, и они вышли на поляну. Но это была не просто поляна. Это было место, где когда-то случилось что-то очень весёлое, а потом резко закончилось.

Воздух здесь был густой и тягучий, как мёд. И тихий. Очень тихий. Но не пустой — в этой тишине слышались отголоски: то ли где-то далеко кто-то хихикнул, то ли ветер прошелестел забытой шуткой.