Пуговичные хроники, или Последнее «НЕЛЬЗЯ»

Пуговичные хроники, или Последнее «НЕЛЬЗЯ»

Глава 1

Эта история произошла с самым обыкновенным мальчиком по имени Марк. Ему недавно исполнилось девять лет, он учится в третьем «К» классе и, как все прилежные ученики, в пятницу, придя из школы, сразу сделал все уроки на понедельник — чтобы потом отдыхать с чистой совестью. А отдых для него значил одно: творческий беспорядок!

И вот в субботу — а именно с этого дня и начинается наша сказка — Марку стало скучно. А скука для него — это явный сигнал: пришло время игры!

Посередине комнаты из стульев и одеяла он соорудил отличный шалаш. Под кроватью получилась уютная пещера, пол которой был устелен, конечно, не чистой одеждой — взрослые ничего не понимают! — а «шкурой поверженного мамонта»! А к стене, почти под самым потолком, был приклеен пластмассовый динозавр, который смотрел на шалаш своими хищными глазами и, казалось, только и ждал, когда Марик выйдет из своего убежища и между ними начнётся настоящая битва. Если бы мама только знала, сколько ловкости, смелости и времени потребовалось, чтобы водрузить его туда, она бы никогда не ругалась!

Но мама этого не знала. И когда она открыла дверь, то была... мягко говоря, удивлена.

— Марк, сколько раз повторять — нельзя строить замки посреди комнаты! Убери это сейчас же!

Из пещеры показалась взъерошенная голова Марка.

— Мам, я знаю, что замки нельзя... Но это же шалаш! — сказал он. — Про шалаши ты ничего не говорила...

Возможно, Марку стоило промолчать. Мама тут же заметила под кроватью «шкуру мамонта» — ту самую одежду, которую она так аккуратно сложила и выгладила. Теперь она больше была похожа на большой, разноцветный, помятый ковёр.

— Марк! Это что такое? — вскричала она. — Нельзя так относиться к вещам!

Марк не стал объяснять, что сейчас это вовсе не вещи... Разве взрослым такое понять? Повезло хоть, что мама пока не заметила динозавра на стене. Того самого динозавра, который наконец-то занял своё законное место — после десяти попыток и одного разбитого горшка с кактусом.

— И нельзя приклеивать игрушки к стенам! Я же сто раз тебе это говорила! — добавила она.

— Мам, ну он же не упадёт...

— Нельзя — значит, нельзя. Пожалуйста, убери. И, раз уж взялся за уборку, захвати заодно и мусор — вон уже полный пакет, вынеси, пожалуйста.

— Хорошо... — грустно сказал Марк.

Он уже открыл дверь, но на секунду задержался, глядя на маму. Мысль мелькнула и погасла, не успев оформиться в слова. Он просто вышел, прихватив мусорное ведро.

Вынос мусора оказался не таким уж скучным делом. Потому что прямо у контейнеров, на холодном асфальте, сидел Он.

Маленький, мокрый комочек, больше похожий на забытый кем-то рыжий носок, чем на живое существо. Но этот «носок» дрожал. И самое главное — у него были глаза. Два круглых, тёмных, невероятно грустных глаза, которые смотрели на Марка с таким отчаянным ожиданием, что у него защемило сердце.

— Эй, — негромко окликнул Марк, опускаясь на корточки. — Ты чей? Потерялся, малыш?

Щенок, конечно, не ответил. Он просто ткнулся холодным мокрым носом в его ладонь и жалобно поскулил. Этот звук пронзил Марка насквозь — острее любого запрета.

В голове у мальчика всё пронеслось мгновенно. Пушин. Он назовёт его Пушин. Потому что он будет пушистым, когда высохнет. Потому что у него на носу была одна-единственная веснушка, точно пылинка от одуванчика. Потому что они будут лучшими друзьями.

Марк снял свой свитер, завернул в него дрожащий комочек и, прижимая к груди, понёс домой.

— Мам! — крикнул он, ещё не переступив порог. — Ты только посмотри, кого я нашёл!

Мама вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Её взгляд упал на свёрток в руках Марка, на торчащие из него рыжие уши — и всё её лицо стало каким-то очень усталым и мягким одновременно.

Марк вдруг вспомнил мамин рассказ. Про щенка, про её детство, про короткое взрослое «нельзя». Кажется, сейчас она смотрела не на него, а на ту самую девочку, которой когда-то тоже очень хотелось завести себе четвероногого друга.

— Марк, — сказала она тихо. — Нет.

— Но он замерзает! Он один! Мы можем его обогреть, покормить, а потом... — быстро говорил Марк.

— Марк, — мама перебила его, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которая не гнётся. — Мы не можем. Ты же знаешь: у папы аллергия на шерсть. И у нас нет времени на собаку. Даже на такую чудесную...

Она нежно погладила высунувшуюся рыжую мордочку. Пушин робко лизнул её руку.

— Скорее всего, какой-то ребёнок ищет его прямо сейчас, — вздохнула мама. — Ведь наверняка у него уже есть хозяин...

— Но можно попробовать! Вдруг у папы не будет аллергии? Можно хотя бы на ночь!

— Нельзя. — В этом слове не было злости. Была окончательность. Как стена. Как приговор. — Отнеси его туда, откуда взял.

Мечта длиной в пять минут разбилась с тихим, стеклянным звоном где-то внутри. Марк молча развернулся и пошёл обратно.

Он не просто оставил щенка у контейнеров. Он отнёс его в самый дальний угол двора, к старому сараю, устроил из свитера мягкое гнездо, налил воды в жестяную крышку. Руки делали всё это медленно, словно прощались с каждой секундой. Он гладил щенка и чувствовал, как под ладонью бьётся маленькое, доверчивое сердце. И своё собственное сердце болело так, будто его тоже оставляли у сарая.

Щенок, тыкаясь носом в воду, размыл отражение неба, и Марку показалось: небо теперь пьёт вместе с ним.

Холодный ветер тронул его щёки, но Марк не чувствовал холода. Только тяжесть в груди.

Он зажмурился, представив, как Пушин вырастет большим и пушистым. Таким, каким он и должен быть — с густой рыжей шерстью, умными глазами и веснушкой на носу, похожей на одуванчиковую пылинку.

— Вот, — прошептал он, гладя щенка по мокрой голове. — Держись тут.

Щенок ткнулся носом в его ладонь — тёплый, живой, доверчивый. И в эту секунду Марк понял: он не сможет просто уйти и забыть.

— Я вернусь, — сказал он уже твёрже. — Честно. Я что-нибудь придумаю!

Щенок лизнул ему руку ещё раз — как будто говорил: «Верю».

А Марк пошёл домой, чувствуя, как у него за спиной остаётся не просто щенок, а целое, только что родившееся и уже потерянное «Можно».

Дома его встретила тихая кухня и мама, которая молча поставила перед ним чашку горячего какао. Рядом с чашкой лежали два мандарина — папа всегда покупал их по выходным, и Марк их очень любил. Мама ничего не сказала — просто нежно потрепала его по волосам. Словно сказала: «Не грусти».

Марк тоже ничего не сказал. Он смотрел на какао и думал о маме. «А ведь она не со зла всё запрещает, — пришло вдруг в голову. — Она просто боится за папу... за порядок... за то, чтобы я не поранился. Но от этого не легче».

Иногда самые большие «нельзя» не кричат. Они просто висят в воздухе — тяжёлым, невидимым колоколом.

Марк допил какао и побрёл в свою комнату. Он всё понимал про маму. Понимал, что «нельзя» — это тоже про любовь. Только легче от этого не становилось.

Разбирать шалаш совсем не хотелось. Вместо этого он взял с пола динозавра, который умудрился-таки отклеиться и свалиться.

Игрушка теперь казалась какой-то предательской. Обычная пластмассовая безделушка, которая даже удержаться на стене не смогла — отклеилась, свалилась, предатель.

«А Пушин там, под дождём, — стукнуло в виске. — Мёрзнет. Один. А этот... этот даже на стене не умеет держаться!»

Марк сжал динозавра в кулаке. Перед глазами стоял мокрый щенок с веснушкой на носу. Тот, кого он обещал спасти. И сам же и бросил.

Внезапная злость подкатила к горлу. Злость на себя, на маму, на весь мир. Он не крикнул — кричать нельзя. Он просто швырнул динозавра об пол. Тот подпрыгнул с глухим стуком и закатился под шкаф.

«И правильно, лежи там», — мрачно подумал Марк и с размаху хлопнул дверцей шкафа.

Ответный звук был совсем другим. Не глухим ударом, а звонким, дребезжащим шлепком — словно с полки спрыгнула большая птица.

Марк обернулся.

На полу лежал зонт.

Марк замер. Он никогда раньше его не видел. Никогда. А теперь он лежал. Откуда?

Длинный, чёрный, складной, с тёмно-деревянной ручкой, вырезанной в форме головы лисы. Хитрая мордочка с острыми ушками смотрела прямо ему в глаза — и на миг Марку показалось, что лиса подмигнула. Он моргнул. Нет, просто игра света. Или нет?

Странно. Мама такие не носит. У бабушки вообще зонта нет, а если и есть, то что ему делать у него в комнате, когда бабушка живёт далеко в деревне? И откуда у старой вещи такая ручка — дорогая, резная, словно из прошлого века?

Марк присел на корточки возле зонта. В воздухе будто висело что-то... необычное. Как перед грозой. Или перед чудом.

Ткань была старой, потёртой, словно зонт пережил не одну сотню дождей. И её покрывали странные, будто специально выцветшие узоры. Они вились по чёрному полю, как тропинки в лесу. Марк вдруг поймал себя на мысли, что эти узоры хочется разглядывать бесконечно — они словно двигались, переливались, рассказывали историю.

Чью историю?

Он протянул руку и коснулся ручки. Дерево под пальцами было тёплым — будто его кто-то держал только что. Или будто оно ждало именно его прикосновения.

Лиса смотрела на Марка своими хитрыми глазами и молчала. Но молчала она как-то... многообещающе.

Марк поднял зонт. Тот оказался на удивление лёгким.

Он повертел его в руках, и луч света упал на металлическое кольцо возле кнопки. Там, мелким старательным почерком, кто-то выцарапал слова:

«ОТКРЫВАТЬ ТОЛЬКО В СЛУЧАЕ ПОЛНОЙ И АБСОЛЮТНОЙ БЕЗНАДЁЖНОСТИ»

Он замер.

Полная. И абсолютная. Без всяких «но» и «может быть». Вот же оно. Вот этот случай. Ему нельзя было оставить щенка. Ему нельзя играть так, как хочется. Ему нельзя изменить правила взрослых.

Всё кончено. Всё безнадёжно.

Значит... можно открыть?

Палец сам потянулся к холодной металлической кнопке. Марк сжал в кармане воображаемую лапку Пушина — тёплую и доверчивую.

И нажал.

Механизм щёлкнул, скрипнул — и зонт резко раскрылся с сухим, громким хлопком.

Ничего не произошло. Просто старый, дырявый, никому не нужный зонт.

«Ну и что? Глупости», — с горькой досадой подумал он и хотел сложить его обратно, как вдруг его взгляд упал на пол.

Тень.

От любого другого предмета тень была бы просто серым пятном. Тень от этого зонта была совершенно чёрной, густой, как чернила. И она не просто лежала на полу — она дышала. Её края чуть заметно колыхались, а сама она пульсировала, подобно сердцу, отлитому из тьмы.

Марк заворожённо смотрел на это пятно. Сквозь звенящую тишину начал пробиваться звук — далёкий свист и едва уловимый, визгливый лай. Он доносился прямо из глубины чернильной тени.

В голове всплыло воспоминание — голос бабушки: «...никогда, никогда не наступай в чужую тень, а то она за тобой увяжется и утащит в свои сны...»

Суеверие. Чушь.

Но запрет прозвучал чётко и ясно: НЕЛЬЗЯ. Нельзя наступать в чужую тень.

И тогда в его голове, яркой звездой, родилась мысль: «А что, если именно тогда, когда ты уверен, что чего-то нельзя делать — это и есть самый верный знак, что как раз это и НАДО сделать?»

Сердце заколотилось громко. Он посмотрел на зонт, на пульсирующую чёрную дыру на полу, послушал далёкий манящий свист.

Он сделал глубокий вдох, сжал деревянную мордочку лисы в ладони и твёрдо, громко произнёс:

— Нельзя. Абсолютно НЕЛЬЗЯ наступать в эту тень.

И шагнул вперёд.

Марк не успел даже вскрикнуть — только почувствовал, как мир перевернулся, а звуки растворились в бархатном молчании. И сквозь страх вдруг пробилось странное чувство: он нарушил самое главное правило. И ничего не рухнуло.

Наоборот — началось.

Последнее, что он увидел, — как край зонта, точно крыло огромной птицы, накрывает его с головой.

А потом — только тьма. И далёкий, настойчивый свист, который теперь звучал не в ушах — а в самой середине груди. Там, где совсем недавно билось доверчивое щенячье сердце.

Глава 2

Сначала была темнота. Тёплая, густая, пахнущая какао и старыми книгами. Марк падал долго — так долго, что успел подумать: «А вдруг я вообще никогда не приземлюсь?» Но потом что-то мягкое, шелестящее подхватило его, и он открыл глаза.

И забыл, как дышать.

Над ним раскинулось небо. Но не обычное, синее, а сшитое из разноцветных лоскутков. Вон там, прямо над головой, висел кусок ситцевого облака — точь-в-точь как занавески на бабушкиной кухне. Рядом с ним примостилась бархатная тучка — пушистая, важная, будто только что с парада. А чуть дальше растянулся огромный лоскут стёганого одеяла в весёлый горошек — под таким же Марк любил прятаться, когда в детстве болел и ему читали сказки.

Вместо звёзд в это лоскутное небо были вшиты пуговицы. Разные-разные: деревянные, стеклянные, перламутровые, блестящие и матовые. Они мерцали, переливались и тихонько звенели, переговариваясь друг с другом, как старые знакомые. А в одном месте, в самом центре, зияла дырочка, из которой сочился тёплый медовый свет — он лился вниз, освещая всё вокруг мягким золотистым сиянием.

Вдруг Марк услышал вдалеке лай собаки. «А вдруг Пушин тоже здесь?» — подумал Марк. Но лай стих, как будто его и не было. «Может, показалось», — подумал Марк.

И в тот же миг пуговицы на небе вздрогнули. Сначала они зазвенели растерянно, будто переспрашивая: «Пушин? Кто это?» А потом, словно уловив его грусть, затихли. Их звон стал тише, печальнее, и по лоскутному небу пробежала лёгкая рябь, как по воде от брошенного камешка.

Одна пуговка, самая маленькая, перламутровая, часто-часто заморгала и вдруг... всхлипнула. От её всхлипа по небу разошлись круги, и все остальные пуговицы согласно вздохнули — тихо, сочувственно.

— Ой, простите, — прошептал Марк. — Я не хотел вас расстраивать. Просто мне показалось, что я услышал своего щенка.

Пуговицы немного помолчали, а потом зазвенели снова — уже спокойнее, теплее, будто говорили: «Ничего, бывает. Мы понимаем».

Марк приподнялся на локтях и огляделся.

Он лежал на поляне, устланной мятой газетной бумагой. Листы шуршали, переворачивались и, кажется, даже дышали. На одних были напечатаны странные объявления: «ПРОПАЛА СЕРЕДИНА НЕДЕЛИ! Нашедшего просьба не возвращать — нам и так хорошо», «ОТДАМ ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ в надёжные руки. Самовывоз». Другие листы были совсем белыми, пустыми, только тонкие серые линии тянулись вдоль страниц — будто ждали, когда кто-то напишет на них новые объявления и статьи.

Марк встал, сделал шаг — и земля под ногами отозвалась нежным перезвоном.

Он посмотрел вниз и ахнул.

Земля была усыпана пуговицами. Миллионами! Маленькие и большие, круглые и квадратные, с двумя, с тремя и с четырьмя дырочками. Они росли прямо из почвы, как разноцветные грибы, и при каждом шаге тихонько звенели, словно здоровались. Марк наступил на одну, красную, с золотым ободком — она ответила весёлым «дзынь!». Наступил на синюю, стеклянную — та отозвалась тонким, почти хрустальным перезвоном.

— Здравствуйте, — растерянно сказал Марк пуговицам. Те довольно зажужжали в ответ.

А вокруг, вместо деревьев, из пуговичной земли росли высокие вешалки из тёмного дерева, старые, с резными крючками. И на этих вешалках вместо пальто и плащей висели... обрывки фраз. Слова, застрявшие в горле. Незаконченные мысли. Несказанные признания.

Они тихо шелестели, пытаясь сложиться в предложения, но путались и начинали сначала.

— Я... э-э-э... — шелестело одно, серое, похожее на утренний туман.

— Ты выглядишь сегодня... — не могло закончить другое, розовое и смущённое.

— А если бы я тогда... — вздыхало третье, завязанное узлом.

Марк протянул руку и осторожно коснулся одного обрывка, на котором угадывалось «я тебя...». Он был лёгкий, как паутинка, но тёплый — будто только что слетел с чьих-то губ.

И вдруг обрывок чихнул! Да так звонко, что все остальные фразы на миг замолчали и удивлённо зашелестели.

— Будьте здоровы, — машинально сказал Марк.

— Спасибо, — еле слышно прошелестело в ответ.

А с лоскутного неба тем временем начал накрапывать дождик. Только капли были не мокрые, а сухие — чаинки! Они пахли мятой и бергамотом, мягко падали на газетную поляну и тут же прорастали маленькими зелёными кустиками. На кустиках прямо на глазах набухали бутоны, распускались и через минуту уже зрели крошечные фарфоровые чашечки — белые, с золотым ободком, точь-в-точь как у бабушки в серванте.

Марк, заворожённый, протянул руку к одной. Но стоило его пальцам коснуться хрупкого фарфора, как чашка звонко пискнула, сморщилась и — шлёп! — превратилась в плоскую пуговицу, которая звонко покатилась по земле.

— Эй! — возмутился Марк. — Это нечестно! Так нельзя!

— Нельзя? — неожиданно раздалось откуда-то из-за куста. — Ой, не могу! Кто же в Бредогорье говорит «нельзя»? Это самое скучное слово на свете! От него даже смех пропадает! Оно как суп без соли — вроде есть, а удовольствия никакого!

Из-за чайного куста выкатился ёжик. Но не простой, а прозрачный, как хрусталь. Сквозь него было видно, как перекатываются внутри крошечные смешинки. Его иголки сверкали на солнце, и на кончике каждой дрожала серебристая капелька — застывший, но живой смех.

— Привет! — выдохнул Марк.

— Привет! — ёжик подбежал поближе и встал на задние лапки, забавно балансируя. — Я Фырок! Последний смешок, который выскочил и сбежал, когда кто-то слишком резко перестал хохотать. Представляешь, сидит человек, смеётся, смеётся, а потом бац! — вспоминает, что утюг не выключил. И весь смех как корова языком слизнула. А я — самый последний — успел выпрыгнуть. И теперь живу тут, помогаю смеяться.

Он тряхнул иголками, и капельки смеха разлетелись в воздухе, оставляя за собой тонкий, едва слышный хрустальный звон.

— А ты почему такой грустный? — спросил Фырок, заглядывая Марку в глаза. — И пахнешь мандаринами. Люблю мандарины! Давай я тебя рассмешу? У меня это хорошо получается! Смотри!

Фырок кувыркнулся через голову, потом ещё раз, а когда встал на передние лапки — из его иголок вылетела целая горсть серебристых смешинок. Они брызнули прямо в лицо Марку, защекотали нос, и он, не удержавшись, рассмеялся в голос. А Фырок уже катался по земле, хихикая над своей шуткой.

— О, уже лучше! — обрадовался Фырок. — А то стоишь тут, как каменный, пуговицы давишь, даже не поздороваешься нормально. Слушай, а ты, случайно, не своё «Нельзя» ищешь? Тут одно недавно пробегало, важное такое, надутое.

— Моё «Нельзя»? — удивился Марк. — Как это? Я даже не знаю, как оно выглядит.

— Ну как же, — Фырок почесал иголкой за ухом. — «Нельзя» — они все на одно лицо. Серые, скучные, от них холодом веет. Смотри под ноги!

Марк опустил глаза и только сейчас заметил, что среди разноцветных пуговиц, радостно звенящих под ногами, попадаются и другие — серые, унылые, покрытые тонким слоем инея. От них тянуло холодной скукой, и другие пуговицы старались держаться от них подальше.

— Это он наследил, — шёпотом сказал Фырок, и его смешинки на иголках перестали дрожать. — Твоё «Нельзя». Оно здесь новенькое, но уже порядки начинает наводить. Заморозило несколько пуговиц, обрывки фраз заставило молчать. Не люблю я таких. От них смех пропадает. Слишком оно у тебя сердитое.

— А куда оно пошло? — спросил Марк.

— Туда, — Фырок махнул лапкой в сторону, где за кустами темнела тропинка. — К Фабрике, наверное. Там такие любят собираться. Порядок наводить, правила писать, таблички развешивать. Скукотища смертная!

— А ты покажешь, как туда пройти? — спросил Марк.

Фырок задумался, почесал пузико и сказал:

— Показать-то покажу... Только... Ой, слушай, я сейчас не могу! Я же забыл! Мне срочно надо к Совунье забежать, она там без меня свои очки потеряла и теперь рыдает. Ты иди прямо по тропинке, никуда не сворачивай. Там встретишь одного... ну, такого... дырявого. Он как раз в ту сторону шёл. Спросишь — он проводит. А я потом подбегу, честное слово! Если не забуду, конечно. А если забуду — ты не обижайся, ладно? Но я постараюсь!

Фырок сверкнул иголками, рассыпал в воздухе пригоршню хрустального смеха и юркнул в бумажные заросли.

Не успел Фырок скрыться, как прямо перед носом у Марка дёрнулась и перевернулась аккуратная этикетка, приколотая к одной из вешалок. На ней было написано:

«Опять! И кто это потерял такое сердитое "Нельзя"? Громкое, пахнущее щенячьим непослушанием. Срочно принять меры».

Марк отшатнулся, наступил на пуговицу-петарду — та громыхнула так, что этикетка подпрыгнула и испуганно перевернулась жёлтой спинкой, демонстративно показывая, что разговаривать не намерена.

И тут началось что-то очень интересное!

Глава 3

Воздух вокруг Марка как будто задрожал.

Сначала на нём заплясали тёмные пятна. Они складывались в причудливые узоры, пока вдруг не слились в один большой, очень знакомый силуэт. Кошачий силуэт. Ленивый, немного облезлый, с хвостом, который существовал отдельными кусочками, словно кто-то забыл его дорисовать.

Силуэт висел в воздухе, нехотя наполняясь цветом. И через пару мгновений перед Марком стоял самый удивительный кот в его жизни.

Огромный, полосатый, но... дырявый. Сквозь него было видно всё: пуговицы за спиной, обрывки фраз на вешалках и даже кусочек лоскутного неба. Дыры были разного размера — маленькие, похожие на следы от моли, и большие, величиной с блюдце, сквозь которые проглядывали то звёзды, то обои из чьей-то гостиной, то чья-то забытая улыбка.

Но самое удивительное было в другом. У кота было пять лап. Четыре вполне обычные — они стояли на земле и перебирали пуговицы с лёгким хрустом. А пятая... пятая жила своей собственной жизнью. Она гонялась за хвостом, который тоже существовал отдельными кусочками и извивался, как стайка озорных запятых. Иногда пятая лапа ловила один из кусочков, сжимала его, а потом разочарованно отпускала — не тот.

Марк смотрел на это и забывал моргать.

— Долго будешь рот открывать? — раздался ленивый, мурлыкающий голос.

Голос шёл... непонятно откуда. На мордочке у кота не было рта. Вообще. Только нос, усы и глаза — хитрые, добрые, жёлтые, с вертикальными зрачками.

— Я тут, — сказал голос. — Смотри выше. Нет, левее.

И тут Марк заметил, что на левом ухе кота появилась розовая щель.

Щель исчезла с уха и тут же материализовалась на лбу. Рот на лбу — это было так неожиданно, что Марк невольно хихикнул.

— О, уже смешно? — обрадовался рот. — Это хорошо. А то я уж думал, ты тут будешь вечность стоять букой. Хотя вечность у нас, знаешь, часто теряется. Лежит где-нибудь под кустом, дремлет. Иногда я её нахожу, но она всегда просыпается и убегает. С вечностью вообще трудно договориться.

— Ты... кто? — наконец выдавил Марк.

Рот задумался, переместился на кончик хвоста (тот самый, который гоняла пятая лапа) и ответил:

— Хороший вопрос. У меня много имён. Местные зовут меня просто Кот. Барсук называет Котофеем, а один мальчик, очень давно, назвал меня... — рот запнулся и вдруг исчез.

— Назвал как? — спросил Марк.

— Неважно, — рот появился на правом ухе. — Это было в другой жизни. Давай лучше о тебе поговорим. Ты пахнешь щенком, мандаринами и маминым ворчанием. И ещё... отчаянной надеждой. Я такие запахи чую за версту. Это твоё «Нельзя» сбежало?

— Наверное. Откуда ты знаешь?

— Слушай, я чую твоё «Нельзя» уже давно. Оно тут пробегало, иней на пуговицы сыпало, этикетки пугало. Ты хоть знаешь, какое оно? Большое, злое, с усами? Или маленькое, визгливое, но очень принципиальное?

Марк растерянно пожал плечами:

— Я... я вообще не знаю, о чём вы говорите. У меня есть «нельзя», но оно всегда со мной, в голове. Мама говорит, папа говорит, учительница говорит. А чтобы оно сбежало... такое вообще бывает?