Обречённые Души: Королева Каменных Чертогов

— И вы… вы хотите их опередить?

— Я хочу, чтобы нас услышали, — он вздохнул. — Но пока — только смеются. Говорят, что я параноик. Что эльфы — наши союзники. Что мы должны дружить, а не воевать.

— Мне кажется, вы правы, — тихо сказала Элис. — Не знаю почему. Но мне так кажется.

Ролаф посмотрел на неё долгим, странным взглядом.

— Ты необычная, Элис из Междуречья, — сказал он. — Очень необычная.

Она почувствовала, как щёки заливает румянец. Не от пива.

Вечер клонился к ночи. За окном всё так же выл ветер, но в гостинице было тепло и уютно. Ролаф позвал хозяина, заплатил за Элис комнату — ещё на три дня — и за ужин.

— Завтра встретимся, — сказал он, надевая свой рогатый шлем. — Покажешь мне свой кинжал. Расскажешь, зачем он тебе.

— Хорошо, — кивнула Элис.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась.

Элис поднялась в свою комнату. Миледи Грей, увидев её, радостно закаркала — видимо, соскучилась. Элис взяла сороку на руки, погладила по перьям.

— Я нашла его, — прошептала она. — Я нашла кинжал.

Она положила Коготь Тени на стол, и он тускло блеснул в свете свечи.

— Мы почти у цели, — сказала она. — Почти.

Она легла в кровать, укрылась одеялом. Миледи Грей устроилась на спинке кровати, как всегда.

«Ролаф, — подумала Элис, засыпая. — Какой он… интересный».

Она улыбнулась и закрыла глаза.

За окном падал снег. Завтра должен был наступить новый день — день, который мог изменить всё. Или не мог. Но сегодня Элис была счастлива. Потому что кинжал был у неё. И потому что в её жизни появился кто-то, кто смотрел на неё не как на девушку из хорошей семьи, а как на человека.

Она уснула с улыбкой на губах.

Глава 8: Лёд и пламя

Снежная буря снилась ей долго. Бесконечная белая пелена, ветер, выжимающий слёзы из глаз, холод, пробирающий до костей. Элис брела по сугробам, увязая всё глубже, и не могла понять, где она и куда идёт. А потом — раз — и буря исчезла.

Туман.

Серый, знакомый, почти родной.

Элис выдохнула с облегчением. Она уже привыкла к этому пространству. Привыкла к тишине, к холоду, который здесь был не физическим, а каким-то... внутренним. И к тому, что из этого тумана обязательно появится ОН.

Лоуренс возник, как всегда, неожиданно. Белый камзол с золотыми узорами сиял даже в этом бесцветном мире, а единственный глаз смотрел на неё с чем-то, похожим на одобрение.

— Механизм запущен, — сказал он без предисловий. — Ты сделала то, что должна была. Кинжал у тебя. Теперь пока этого достаточно.

— То есть... — Элис не поверила своим ушам. — Мне больше ничего не нужно делать?

— Пока — нет, — Лоуренс усмехнулся, и его живая половина лица осветилась странным светом. — Ты хорошо потрудилась, Элис. Я доволен.

Элис почувствовала, как внутри разливается тепло. Не то тепло, что от камина или горячего чая, а другое — от осознания, что её усилия не прошли даром.

— Но помни, — голос призрака стал серьёзнее, — самое главное — не потерять кинжал. Береги его. Он теперь — часть тебя. И будь в форме. Кто знает, когда понадобится действовать снова.

— Я поняла, — кивнула Элис.

— Вот и славно, — Лоуренс поднял руку, и туман вокруг заклубился. — Отдыхай. Завтра — новый день.

Туман сомкнулся, и Элис провалилась в темноту без сновидений.

Проснулась она от того, что в окно светило солнце.

Настоящее, северное, холодное, но яркое. Его лучи пробивались сквозь щели в ставнях, рисовали на полу золотые полосы. За окном было тихо — ни ветра, ни воя, ни снежной круговерти. Только редкие снежинки медленно падали с неба, сверкая на солнце, как маленькие бриллианты.

Элис села на кровати, потянулась. Миледи Грей, сидевшая на спинке, каркнула — то ли «доброе утро», то ли «наконец-то».

— Доброе, — улыбнулась Элис, погладив сороку по перьям.

Она встала, умылась ледяной водой из кувшина, оделась. Новый тулуп, купленный у Фриды, грел хорошо, но сегодня она решила надеть своё старое платье — тёмно-синее, с длинными рукавами. Тулуп поверх. Шапку, варежки, шарф. Всё, чтобы не замёрзнуть.

Кинжал она прикрепила к поясу. Тяжёлый, холодный, но какой-то... родной, что ли. Будто всегда был здесь.

Внизу, в общем зале, её уже ждали.

Ролаф сидел за столиком у окна, и Элис, увидев его, на мгновение замерла.

Он был не в броне. Не в той тяжёлой, с гравировкой и рогатым шлемом, которую она запомнила со вчерашнего дня. Сегодня на нём был дорогой тёмно-синий камзол из плотной шерсти, расшитый серебряной нитью по вороту и рукавам. Под камзолом — белая рубашка, идеально выглаженная. Штаны — тёмные, заправленные в высокие сапоги из мягкой кожи. Волосы, длинные, русые, были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и пронзительные серые глаза. Борода — аккуратно подстрижена, чуть ниже подбородка.

Он был красивым. Не по-мальчишески, не по-юношески — по-мужски. Солидным, уверенным, настоящим.

— Доброе утро, — сказал он, вставая. — Выглядишь отдохнувшей.

— Доброе, — ответила Элис, чувствуя, как щёки начинают розоветь. — А вы... ты... ты сегодня без брони.

— А зачем? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки — только лёгкое, тёплое удивление. — Сегодня не на службу. Сегодня — гулять.

— Гулять?

— А что, в Междуречье не гуляют? — он пододвинул ей стул. — Садись. Сначала завтрак, потом — всё остальное.

Они заказали кашу, горячие лепёшки с мёдом и, конечно, чай — крепкий, травяной, согревающий. Ели молча, но это молчание было не неловким, а скорее... уютным. Будто они знали друг друга много лет, а не всего один день.

— Ты говорила, что любишь птиц, — сказал Ролаф, когда тарелки опустели. — У нас в городе есть старый парк. Там полно кормушек. Можно посмотреть.

— Правда? — Элис обрадовалась, как ребёнок. — Я люблю кормушки.

— Тогда идём.

Он надел свой плащ — тёмно-синий, под цвет камзола, с меховой оторочкой — и они вышли на улицу.

Штормград встретил их солнцем и тишиной.

Снег, выпавший за ночь, искрился под лучами, ослепляя белизной. Дороги были расчищены — город просыпался, и жители уже спешили по своим делам. Торговцы выкрикивали товары, дети лепили снеговиков, старухи на скамейках грелись на солнце.

— Красиво, — сказала Элис, оглядываясь.

— Если привыкнуть, — усмехнулся Ролаф. — Для нас это обычный день.

— Для меня — нет. Для меня — сказка.

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать.

Парк оказался недалеко — через площадь, потом направо, потом мимо старой каменной церкви. Он был не таким, как парки в Междуречье — ухоженными, с прямыми дорожками и подстриженными кустами. Здесь всё было естественнее: деревья росли, где хотели, тропинки петляли, а снег никто не убирал.

— Красиво, — повторила Элис.

— Сурово, — как вчера, поправил Ролаф.

Кормушки висели на деревьях — деревянные, резные, явно сделанные с любовью. Кто-то насыпал в них зерно, и птицы — синицы, воробьи, снегири — клевали его, не обращая внимания на людей.

— Они не боятся, — удивилась Элис.

— Привыкли, — Ролаф подошёл к одной из кормушек, протянул руку. Синица, помедлив, села ему на палец. — Здесь их не обижают.

— Ты... ты любишь птиц? — спросила Элис, глядя на его лицо — сосредоточенное, но мягкое.

— Не то чтобы, — он осторожно ссадил синицу обратно. — Но уважаю. Они свободны. И не предают.

Элис промолчала. Она подумала о том, что он, наверное, видел много предательств. На службе, среди сослуживцев, среди тех, кому доверял.

Они гуляли долго. Прошли весь парк, поднялись на холм, откуда открывался вид на город и на залив. Потом спустились вниз, к порту, где пахло рыбой, смолой и свободой.

— Ты говорила, что поёшь, — сказал Ролаф, когда они остановились у причала.

— Говорила, — кивнула Элис.

— Спой.

— Здесь? Сейчас?

— А почему нет? — он прислонился к столбу. — Людей мало, ветер унесёт слова. Никто не услышит, кроме меня.

Элис замялась. Она не пела на публике с того самого вечера в Междуречье, когда тётушка Агата устроила тот дурацкий приём. Но здесь, в этом холодном, суровом городе, рядом с этим человеком... почему бы и нет?

Она запела. Негромко, почти шёпотом. Песню о страннике, который ищет свой дом, о дороге, которая никогда не кончается, о свободе, которая стоит дороже всего.

Когда она закончила, Ролаф молчал. Долго.

— Ты... — наконец сказал он, и голос его звучал непривычно — хрипло, будто он сам только что оттаял. — У тебя дар.

— Спасибо, — тихо ответила Элис.

— Нет, это мне нужно говорить тебе спасибо, — он покачал головой. — Я... я давно не слышал чего-то такого же прекрасного.

Они стояли на причале, глядя на залив, и ветер трепал их волосы. И в этот момент, когда между ними не было ни слов, ни обещаний, Элис поняла — она влюбляется. Не так, как влюбляются в героев баллад или прекрасных принцев. А по-настоящему. В этого сурового, сильного, одинокого человека, который не борется с ветряными мельницами, а верой и правдой служит своей стране.

Вечером они снова ужинали вместе.

Ролаф заказал лучший столик — у камина, с видом на зал. Свечи, белая скатерть, серебряные приборы. Элис чувствовала себя неловко — она никогда не сидела в таких роскошных местах.

— Расслабься, — сказал он, заметив её напряжение. — Здесь не королевский двор. Здесь просто ресторан.

— Просто ресторан, — повторила она, и это помогло.

Они заказали жареную рыбу, запечённые овощи и бутылку красного вина — не нордлендского, а привозного, из Стоунстейта.

— За что пьём? — спросил Ролаф, поднимая бокал.

— За знакомство, — ответила Элис.

— За знакомство, — кивнул он.

Они пили медленно, говорили о разном. Ролаф рассказывал о своей службе, о том, как трудно быть начальником стражи в городе, где каждый второй считает себя главным. О том, что король — человек хороший, но старый и нерешительный. О том, что расистские настроения в эльфийском обществе активизировались, и никто, кроме него, этого не замечает.

— Иногда я чувствую себя голосом в пустыне, — сказал он, глядя в свой бокал. — Кричишь, кричишь, а тебя никто не слышит.

— Я слышу, — тихо сказала Элис.

Он поднял на неё глаза. Серые, глубокие, с той самой искрой, которая зажглась ещё вчера.

— Знаю, — ответил он. — Потому ты и... необычная.

Она хотела спросить, что именно он имеет в виду, но не решилась. Было в этом вопросе что-то слишком личное, слишком... интимное.

Ужин закончился поздно. Ролаф проводил Элис до дверей гостиницы, остановился.

— Завтра я уезжаю, — сказал он. — На границу. Проверка постов.

— Надолго? — спросила Элис, и в её голосе прозвучало сожаление.

— Недели на две. Может, больше.

— Я... я буду ждать.

Он посмотрел на неё долгим, странным взглядом. Потом наклонился и поцеловал в лоб. Легко, почти невесомо.

— Береги себя, Элис из Междуречья, — сказал он. — И кинжал свой береги.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась. Элис стояла в коридоре, прижимая руку ко лбу, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— Боги, — прошептала она. — Что же это такое?

Она поднялась в свою комнату. Миледи Грей, дремавшая на спинке кровати, открыла один глаз, каркнула и снова закрыла.

Элис разделась, легла, укрылась одеялом. Кинжал лежал на тумбочке, тускло поблёскивая в свете свечи.

«Ролаф, — подумала она. — Какой же он...»

Она не могла подобрать слова. Сильный, но не грубый. Властный, но не жестокий. И этот поцелуй — в лоб, почти по-отечески, но в нём было столько тепла, что она готова была раствориться.

— Я влюбилась, — сказала она себе, и это прозвучало как признание. — Кажется, я влюбилась.

Она закрыла глаза и улыбнулась. За окном падал снег — тихий, пушистый, почти невесомый.

Завтра Ролаф уезжал. Но сегодня он был здесь. И этого было достаточно.

Элис уснула с мыслью о том, что, возможно, жизнь — это не только долг и предназначение. Возможно, в ней есть место и для чего-то ещё.

Для счастья.

Глава 9: Две дороги

Элис снились картины.

Не те, что висят в богатых домах, — застывшие, мёртвые, покрытые лаком. А живые, дышащие, такие, какие она иногда видела на рынке в Бродвейле у заезжих художников. Яркие мазки, смелые цвета, облака, которые, казалось, плывут по холсту, и деревья, чьи ветви вот-вот шевельнутся от ветра.

Она рисовала сама. Во сне руки слушались лучше, чем наяву. Кисть летала по холсту, оставляя за собой синие, зелёные, золотые следы. Она рисовала Штормград — суровый, заснеженный, но почему-то тёплый. Рисовала залив, корабли, чаек. Рисовала себя — стоящую на причале, с кинжалом на поясе и с улыбкой, которую она в себе не узнавала.

— Хорошо получается, — прошептала она, любуясь своей работой.

И в этот миг холст пошёл рябью.

Краски смешались, побежали, стекли вниз, и вместо картины перед ней разверзлась серая, бесконечная пустота. Туман, знакомый до боли. Тишина, в которой можно было услышать биение собственного сердца.

— Домой, я вижу, ты совсем не собираешься? — голос Лоуренса прозвучал за спиной, и Элис вздрогнула, хотя должна была привыкнуть.

Она обернулась. Он стоял в двух шагах, белый камзол с золотыми узорами мерцал в серой мгле, а единственный глаз смотрел с лёгким укором.

— Домой? — повторила Элис, и вдруг её накрыло волной стыда и растерянности. — Домой...

Она совсем забыла. Забыла о родителях, которые, наверное, волнуются. О тётушке Агате, которая уже, наверное, написала всем знакомым. О старом псе Бруте, который, наверное, спит у камина и даже не знает, что его хозяйка за сотни миль от дома.

— Да, домой, — Лоуренс сделал шаг вперёд, и туман расступился перед ним. — Когда ехать собираешься?

— Я… — Элис запнулась. — Я не знаю. Я обещала Ролафу дождаться.

— Жди, — голос призрака был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. — Но знай, мои возможности не безграничны. Скоро твои родители перестанут получать липовые письма.

— Хорошо, — тихо ответила Элис. — Я… я подумаю.

Лоуренс посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул и начал таять, растворяться в тумане.

— Подумай, — донеслось уже издалека. — Но не слишком долго.

Туман сомкнулся, и Элис снова оказалась перед своим холстом. Краски вернулись, кисть снова послушно скользила по ткани, но вдохновение ушло. Она рисовала механически, без души, и даже самые яркие мазки казались блёклыми.

Она проснулась с первыми лучами солнца.

За окном было тихо. Снег перестал, и город лежал под белым одеялом, сверкая на солнце тысячами искр. Где-то вдалеке кричали чайки — верный знак, что порт уже проснулся.

Элис села на кровати, обхватила колени руками.

«Домой, — думала она. — Надо ли?»

Она вспомнила отца — его усталую улыбку, когда он возвращался с переговоров. Мать — её вечные вздохи о замужестве. Свой сад, кормушку, Миледи Грей, которая, впрочем, была здесь. Всё это было таким далёким, почти чужим.

А здесь… здесь был Ролаф.

Она не знала, что её ждёт. Не знала, вернётся ли он из своей поездки. Не знала, захочет ли видеть её снова. Но она обещала ждать. И она ждала.

Миледи Грей, сидевшая на спинке кровати, каркнула, будто спросила: «Ну что, встаём?»

— Встаём, — вздохнула Элис.

Она оделась, привела себя в порядок, прикрепила к поясу кинжал. Тулуп, шапка, варежки — всё, чтобы не замёрзнуть, если вдруг снова налетит буря.

Внизу, в общем зале, хозяин гостиницы уже накрывал столы к завтраку. Увидев Элис, он приветливо кивнул.

— Сегодня ясно, — сказал он. — Хороший день для прогулки.

— Да, — ответила Элис, садясь за столик у окна. — Хороший.

Она заказала кашу и чай, но ела без аппетита. Мысли всё время возвращались к Ролафу. Где он сейчас? Что делает? Увидит ли он что-нибудь на границе или снова вернётся ни с чем?

— Не волнуйся, — вдруг сказал хозяин, будто прочитав её мысли. — Ролаф — опытный воин. С ним ничего не случится.

— Я… я не волнуюсь, — солгала Элис.

— Конечно, не волнуешься, — усмехнулся он и ушёл на кухню.

Элис доела кашу, выпила чай и вышла на улицу. Город жил своей жизнью — торговцы выкрикивали товары, дети играли в снежки, старухи на скамейках обсуждали новости. Она прошла по главной площади, свернула в переулок, вышла к порту.

Вода в заливе была тёмной, почти чёрной, и только у причалов, где стояли корабли, она искрилась на солнце. Чайки кружили над головами, кричали, требовали еды.