Номер Два: Первый Шаг

Но лысый оказался быстрее.

Пока Айнур возился с двумя, он зашел со спины и ударил — не кулаком, а чем-то тяжелым. Арматура. Айнур почувствовал удар по ребрам, воздух вышибло из легких, ноги подкосились.

Он упал на колени. Прямо как Ринат минуту назад.

— Вот так, — услышал он сверху. — Вот так, герой.

Айнур попытался встать — не получилось. Тело не слушалось. Ребра взорвались болью при каждом вдохе. Он поднял голову и увидел занесенную для удара ногу.

Удар в лицо? Он уже не успел закрыться.

И тут кто-то заорал:

— Стоять! А ну стоять, я сказал!

Удар не пришелся.

Лысый остановился, обернулся.

Из-за гаражей выбежали трое. Двое — крупные, в спортивных костюмах. И один — высокий, худой, в ярко-желтых перчатках, с лицом, которое Айнур никогда раньше не видел.

Но он узнал походку. Легкую, пружинистую. Боксерскую.

— Ты чё, еблан? — крикнул тот, что в желтых перчатках. — Ты чё делаешь, скотина? Это наш человек. Отвали, пока цел.

Лысый не понял, что происходит. Его подельники тоже. Трое против троих — не их расклад.

— Какое ваш? — попытался спросить он.

— Наше, — ответил здоровяк с короткой стрижкой. — Иди отсюда, пока ноги не переломали.

Лысый глянул на Айнура, на подбежавших, на свои руки. Плюнул.

— Еще встретимся, — бросил он и ушел. Двое его подхватили пострадавших и потопали к дороге.

Айнур сидел на снегу, тяжело дыша. Ребра болели так, что он боялся сделать глубокий вдох. Из разбитой губы текла кровь, капала на серый снег.

К нему подошел тот, в желтых перчатках. Присел на корточки, заглянул в лицо.

— Живой?

Айнур поднял глаза.

Парень был примерно его возраста. Может, на год старше. Лицо простое, с веснушками, вечная полуулыбка, хотя сейчас он был серьезен. Глаза цепкие, быстрые.

— Тебя как зовут? — спросил желтые перчатки.

Айнур промолчал.

— Ну и молчун, — без обиды сказал парень. — Ладно, потом познакомимся. Меня Паша зовут. Паша Улыбин. А это, — он кивнул на подошедших здоровяков, — Марат и Дамир. Мы из зала «Старая школа». Громов нас тренирует.

Айнур слышал про Громова. Все слышали про Громова. Старый тренер, отставник, держит подвал в двадцати метрах от этого пустыря.

— Ты как тут оказался? — спросил Марат — тот, что с короткой стрижкой. Спокойный, рассудительный взгляд.

— Шел мимо, — выдавил Айнур.

— Угу. Мимо он шел. — Паша усмехнулся. — Мы в окно с тренировки смотрели. Видим — на пустыре заварушка. А ты за пацана вступился. Не каждый бы стал.

Айнур промолчал.

— Брат, — сказал вдруг Дамир (огромный, как шкаф, с медвежьей добродушной мордой). — У тебя ребра, похоже, треснули. Надо к врачу.

— Некогда, — ответил Айнур.

— Тогда хотя бы лед приложи, — сказал Марат. — Пойдем с нами. В зале аптечка есть. Громов не выгонит.

Айнур хотел отказаться. Обычно он отказывался. «Сам справлюсь, не надо помогать, отстаньте».

Но сейчас... сейчас он не мог встать. Тело отказывалось подчиняться. Ребра пульсировали болью, рука, которой он заблокировал удар, онемела. Он проиграл. Если бы они не подоспели, его бы просто забили арматурой.

— Ладно, — сказал он тихо.

Паша протянул руку.

Айнур посмотрел на нее. На желтую перчатку, на грязный бинт, на веснушчатое лицо с улыбкой.

Он взялся за руку. Паша дернул, поднял его на ноги.

— Держишься? — спросил он.

Айнур кивнул.

— Молодец. Пошли. — Паша хлопнул его по здоровому плечу. — Ты, кстати, круто дерешься. Грязно, но больно. Громову такое нравится.

Они пошли к дому, где в подвале была «Старая школа». Айнур хромал, прижимая руку к ребрам, и чувствовал, как снег хрустит под ногами.

Впереди бежал Ринат — тот самый пацан в очках. Он подобрал свой рюкзак, вытер разбитую губу и теперь семенил рядом, все порываясь сказать спасибо.

— Ты... ты правда за меня заступился, — бормотал он. — Спасибо. Тебя как зовут?

Айнур молчал.

— Это Айнур, — ответил за него Паша. — Мы уже поняли.

Они вошли в подъезд, спустились по скрипучей лестнице в подвал. Айнур толкнул тяжелую дверь и вдохнул запах — старый боксерский зал. Пот, мази, резина, железо.

И запах дома.

Подвал пахло потом.

Не тем сладковатым запахом фитнес-клубов с кондиционерами — настоящим, густым, вековым. Казалось, эти стены впитали его за десятилетия и теперь выдыхали обратно, даже когда в зале никого не было.

Айнур остановился у входа, оглядываясь.

Зал был маленьким. Потолки низкие — при его росте можно было достать рукой до плит перекрытия. Стены оббиты чем-то старым, кое-где порванным. Пол бетонный, в трещинах, но везде настелены резиновые маты — потрепанные, но чистые.

В центре — ринг. Самый настоящий, хотя и старый. Канаты обмотаны синей изолентой в нескольких местах. Настил вытерт до дыр, но натянут туго.

В углу — мешки. Тяжелые, в крови и лейкопластыре. Три груши — две большие, одна маленькая, для скорости. Скамейки, шкафчик с инвентарем, на стене — пожелтевшие плакаты с техникой ударов, календарь за 2019 год и большая черно-белая фотография.

На фотографии — молодой боксер с голым торсом, в перчатках, с поднятой рукой. Судьи поднимают ему руку, на заднем плане — переполненный зал. Лицо — жесткое, неулыбчивое, с разбитой бровью и тяжелым взглядом.

Айнур узнал его. Громов.

— Смотри, смотри, — услышал он голос Паши. — Тренера нашего разглядывает. При жизни еще.

— При жизни, говоришь? — раздался голос из глубины зала. Низкий, хриплый, с казанским грассированием. — Я, может, вас всех переживу, оболтусов.

Из-за мешка вышел Громов.

Айнур смотрел на него вблизи впервые.

Невысокий, коренастый, в старой олимпийке с вытянутыми локтями. Лицо — грубое, изрезанное морщинами, будто его несколько раз собирали заново. Нос с горбинкой, сломанный, дышит тяжело, с присвистом. Глаза — серо-стальные, маленькие, умные. Они смотрели на Айнура в упор, без улыбки, без интереса — с оценкой.

— Это кто? — спросил Громов, не оборачиваясь к Паше.

— Айнур, — ответил Паша. — Мы его на пустыре... ну, в общем, он дрался там с тремя, мы помогли.

— Сам дрался с тремя?

— С тремя, — кивнул Айнур.

Громов подошел ближе. Встал в метре, сложил руки на груди. Смотрел.

— Уличная драка?

— Ага.

— На что похожа?

Айнур пожал плечами.

— Выживал. Они ушли.

— Кто они?

— Не знаю. Должники брата.

Громов кивнул, будто услышал то, что хотел. Повернулся к ребятам.

— Чего встали? У вас тренировка. Мешки. Риног — бег, пять кругов. Дамир — отрабатывай двойку, у тебя рука падает. Марат, подойди.

Ребята разошлись. Паша крикнул «удачи, боец» и побежал к груше.

Айнур остался стоять у входа, не зная, куда сесть. Громов кивнул ему на скамейку.

— Садись. Покажи руки.

Айнур сел, вытянул вперед ладони. Тыльные стороны были разбиты — старые раны не зажили, прибавились новые с сегодняшней драки. Бинты грязные, костяшки синие, пальцы опухли.

Громов взял его руки. Нежно. Удивительно нежно для таких грубых пальцев. Повертел, пощупал, постучал по костяшкам.

— Больно?

— Немного.

— Врешь. Больно. Плечо?

— Тоже.

— Дыши.

Айнур вдохнул — ребра отозвались острой болью.

— Глубже.

Он попробовал. Закашлялся.

— Трещина может быть, — равнодушно сказал Громов. — Не смертельно. Заживет. Если не будешь драться неделю.

— У меня нет недели, — сказал Айнур.

— Есть. — Громов посмотрел ему в глаза. — Или ты хочешь, чтобы следующая арматура прилетела в голову?

Айнур промолчал.

— Ладно. — Громов отпустил его руки, достал из кармана помятую пачку «Примы», вытащил сигарету, но не закурил — покрутил в пальцах. — Ты зачем сюда пришел?

— Меня привели.

— А сам? Сам зачем пришел? Лечиться? Драться? Или просто под крышей спрятаться?

Айнур подумал.

— Не знаю, — сказал он честно.

Громов усмехнулся. Криво, одними уголками губ. Но глаза остались серьезными.

— Хороший ответ. Честный. — Он сунул сигарету обратно в пачку. — Смотри, Айнур. Я вижу, что ты умеешь бить. Вижу, что ты не боишься. Но это дерьмо, — он махнул рукой в сторону выхода, на улицу, где была драка, — это не бой. Это мордобой. На ринге тебя уделает любой, кто провел год в зале. Да, — он перехватил взгляд Айнура. — Даже Паша, которого ты видел. Уделает, и не заметит.

— Пусть попробует, — тихо сказал Айнур.

— О! — Громов хлопнул ладонью по колену. — Нравишься, пацан. Злой. — Он поднялся. — Хочешь проверить? Раз надо—значит, хочешь.

Он повернулся к залу.

— Паша! Иди сюда.

Паша подбежал, запыхавшийся, утирая пот со лба.

— Да, тренер?

— Спарринг. Легкий. Покажи новенькому, что такое бокс.

— Но у него ребра, — возразил Паша.

— Ребра заживут. А спесь — нет. Перчатки дай. Шлем не надо.

Паша глянул на Айнура. В глазах — не злорадство, а сочувствие.

— Ты как хочешь? — спросил он.

— Хочу, — ответил Айнур.

Они вышли на ринг.

Паша надел свои желтые перчатки, Айнуру достались старые, черные, с вытертым логотипом. Он затянул липучки, чувствуя, как непривычно тяжелы руки. На улице он никогда не использовал перчатки. Только бинты. Иногда ничего.

Громов встал в углу, прислонившись к канату.

— Правила простые, — сказал он. — Работаем два раунда по минуте. Бьем в корпус, в голову — легко. Без грязи. Без локтей, головы, коленей. Только кулаки. Вопросы?

— Нет, — сказал Паша.

— Нет, — повторил Айнур.

— Начали.

Айнур бросился вперед.

Он привык драться быстро, сближаться, бить первым. На улице это работало — противник не успевал сообразить, как его уже ударили.

Паша не испугался.

Он сделал шаг назад, раз — и Айнур пролетел мимо. Второй шаг, поворот — и резкий удар в корпус, аккуратный, но точный. Туда, где трещина.

Айнур охнул, согнулся.

— Не заводись, — сказал Паша. Спокойно. Даже дружелюбно. — Дыши.

Айнур выпрямился, закусил губу. Снова пошел вперед. Правый прямой — Паша ушел вниз, левый хук — блок, снова удар в корпус.

Айнур пропустил. И еще один.

Он не мог его достать. Паша двигался — легко, будто танцевал. Айнур на улице привык драться стоя, лоб в лоб. А здесь противник не стоял на месте. Он был везде и нигде.

Айнур взбесился.

Он бросился вперед с диким криком, размахивая руками, как ветряк. Паша просто поднырнул под его руку, оказался сбоку и коротким хуком послал его в нокдаун.

Не сильно. Аккуратно. Но Айнур рухнул на настил как подкошенный.

Над ним склонились лица. Паша, виноватый, Марат, спокойный, Дамир, удивленный.

— Блин, прости, — сказал Паша. — Я не со всей силы.

Айнур лежал на спине, глядя в потолок. В ушах звенело. Губа снова разбилась — из нее текла теплая струйка. Ребра ныли, но к боли он привык.

Он закрыл глаза.

Вот так. Уделали. С одного удара.

Он ожидал насмешек. Но их не было.

— Вставай, — сказал Громов. Без жалости, но и без удовольствия. — Вставай, пацан. Ты жив.

Айнур открыл глаза, сел. Паша протянул ему руку.

— Давай, боец. Ты хорошо держался.

— Я проиграл, — глухо сказал Айнур.

— Еще бы не проиграл, — усмехнулся Громов. — Ты полгода уличных драк против двух лет в зале. Разница — как между самокатом и машиной. Но, — он наклонился, заглянул в глаза, — я видел кое-что. Когда ты взбесился, ты стал быстрее. Грязно, но быстрее. Это можно использовать.

Он хлопнул Айнура по плечу.

— Хочешь научиться?

Айнур поднял голову. Посмотрел на Громова. На Пашу, который улыбался. На Марата, Дамира, Рината (тот подошел, прижимая к груди свой рюкзак). На старый зал с пожелтевшими плакатами.

— У меня нет денег на абонемент, — сказал Айнур.

— Кто говорит про деньги? — Громов достал сигарету, но снова не закурил. — Будешь убирать зал. Подметать, мыть полы, менять мешки. Заодно научишься технике. Идет?

Айнур подумал о матери. Об Алии. О том, что дома его ждет холодный суп и пьяный отец.

— Идет, — сказал он.

— Тогда одевайся, — кивнул Громов. — Бег, пять кругов вокруг ринга. Паша, покажи ему разминку. И без поблажек.

Паша подмигнул.

— Пошли, боец. У нас тут весело.

Айнур поднялся с настила. Кряхтя, доковылял до канатов, перелез через них.

Он стоял посреди старого, пропахшего потом зала, и впервые за долгое время что-то внутри сжалось не от боли.

Словно дверь, которую он считал наглухо закрытой, приоткрылась.

На следующий день Айнур пришел в зал в четыре часа.

Он не хотел идти. После вчерашнего спарринга болело всё. Ребра ныли при каждом вдохе, плечо стреляло при попытке поднять руку, а скула, которую задел кастет, распухла и горела. Мать спросила, что случилось. Он сказал: «Упал». Она не поверила, но не стала допытываться.

Алия просто посмотрела на него своими большими глазами и ничего не сказала.

Айнур взял с собой только воду — старую бутылку из-под газировки, которую мыл и использовал снова. И бинты. Те самые, в которых он вчера перематывал руки после драки.

Он спустился в подвал за десять минут до начала.

Громов уже был там.

Старик сидел на скамейке в углу, пил чай из граненого стакана и читал какую-то тонкую книжку в мягкой обложке. Увидел Айнура, кивнул, не поднимаясь.

— Ранний ты. Хорошо. Раздевайся, бинтуй руки. Паша покажет, как правильно.

— Паши нет, — сказал Айнур.

— Будет. Он всегда приходит раньше. Боится, что я его на разминке уделаю.

Айнур сел на скамейку, достал бинты. Оглянулся на Громова — тот снова уткнулся в книгу. Айнур начал наматывать бинты по старой привычке: вокруг большого пальца, потом на костяшки, потом вокруг запястья. Грязно, но надежно.

— Не так, — сказал Громов, не глядя.

Айнур замер.

— Как надо?

— Смотри.

Громов отложил книгу, взял свои бинты — старые, выцветшие, но аккуратно сложенные. Начал показывать. Медленно, с паузами, чтобы Айнур запомнил.

— Между пальцами пропускаешь, — говорил он. — Не через палец, а между. Чтобы костяшки были закрыты, но кулак сжимался. Запястье фиксируешь туго. Если рука ходит — травма. А травма — это время. А время — это деньги.

Айнур перемотал заново. Получилось лучше. Громов кивнул.

— Будешь делать это, пока глаза не закроются и не сможешь с закрытыми. Это база.

Хлопнула дверь.

В зал влетел Паша — красный, запыхавшийся, в ярко-желтых шортах и такой же желтой растянутой футболке.

— Здорова, тренер! Здорова, Айнур! — Он бросил сумку в угол, начал стягивать кофту. — Готов? Сегодня тебя ждет сюрприз.

— Какой? — спросил Айнур.

— Увидишь, — ухмыльнулся Паша. — Громов, можно начинать?

— Начинай, — разрешил тренер. — Разминка — бег, потом скакалка, потом суставная гимнастика. Айнур, делай всё, что Паша делает. Даже если кажется дурацким.

— Бегать в подвале? — спросил Айнур.

— Вокруг ринга. Пять кругов.

— Это мало.

Громов посмотрел на него.

— Сделай пять. Завтра сделаешь десять. Потом двадцать. А сейчас — пять, и без разговоров.

---

Разминка

Айнур бегал вокруг ринга. Пять кругов — это метров триста, не больше. Он пробежал их без труда. Потом Паша дал ему скакалку.

— Умеешь? — спросил он.

— Нет.

— Научишься. Тренер говорит, скакалка — это ноги. А ноги — это голова. Не понял? Я тоже сначала не понял. Потом понял.

Паша показал. Легко, будто танцуя. Скакалка свистела в воздухе, ноги двигались сами — быстрые, легкие шаги, смена ног, двойные прокруты.

Айнур попробовал.

Скакалка ударила его по ногам. Со второго раза — по спине. С третьего — снова по ногам.

— Расслабь плечи, — сказал Паша. — Ты как робот. Скакалка не любит, когда напрягаются.

Айнур попробовал еще раз. Получилось. Два прыжка. Потом три. Потом он сбился, ударил себя по руке и выругался сквозь зубы.

— Потише, — сказал Громов из угла. — Здесь мата нет.

— А что есть?

— Работа.

Айнур продолжил. Через десять минут он уже мог пропрыгать десять раз подряд. Через двадцать — двадцать. Пот заливал глаза, футболка прилипла к спине.

— Хватит, — сказал Громов. — Теперь суставная. Паша, показывай.

Суставная гимнастика оказалась хуже бега и скакалки вместе взятых.

Айнур крутил руками, головой, тазом, делал наклоны, выпады, приседания. Мышцы горели, в груди хрипело, а Паша прыгал рядом, улыбался и что-то напевал себе под нос.

— Ты всегда такой... бодрый? — спросил Айнур.

— Всегда, — ответил Паша. — Жизнь — это кайф, Айнур. Даже когда больно. Особенно когда больно.

Айнур не понял, но кивать не стал.

---

Работа на лапах

— Теперь — лапы, — сказал Громов, поднимаясь со скамейки. Он надел старые тренерские лапы — потертые, в пятнах пота. Встал в центр зала. — Паша, садись, смотри. Айнур — ко мне.

Айнур подошел. Встал напротив. Не знал, куда смотреть.

— Глаза — мне в глаза, — сказал Громов. — Но видеть будешь плечи. По плечам читается удар. Стой свободно, ноги на ширине плеч, вес на передней. Локти к корпусу. Подбородок — вниз.

Айнур встал, как сказали. Чувствовал себя нелепо.

— Бей правой прямой. В лапу.

Он ударил. Громов даже не шелохнулся.

— Слабо. Еще.

Айнур ударил сильнее.

— Еще.

Сильнее.

— Еще!

Он вложил всё, что было. Вес тела, плечи, злость. Громов шагнул назад — лапа дернулась, но выдержала.

— Лучше, — сказал тренер. — Но плохо. Смотри. — Он снял лапу, показал движение. — Удар не рукой. Рука — это проводник. Удар — это ноги, бедра, корпус. Всё тело. Как плеть. Смотри.

Он ударил в лапу, которую держал Паша. Звук получился резким, громким — словно выстрел.

— Попробуй так.

Айнур попробовал. Получалось не так, но лучше, чем в первый раз.

— Ты не расслаблен, — сказал Громов. — Боец на ринге — это как пружина. Вроде расслаблен, а вроде готов взорваться. Ты сейчас просто сжал кулак и бьешь. Не так.

— Как тогда?

— Много будешь знать — состаришься быстро, — ответил Громов. — Давай еще десять раз. Правой. Потом левой.

Айнур бил. Правой, левой, снова правой. Лапы хлопали. Пот капал на резиновый пол.

— Руки выше, — командовал Громов. — Локти к себе. Не разводи. Не отводи башку назад — подбородок вниз. Не выключай ноги. Ноги работают даже когда стоишь.

Айнур пытался делать всё сразу. У него ничего не получалось. Но с каждым ударом — чуть-чуть лучше. Чуть быстрее. Чуть точнее.

— Хватит, — сказал Громов через полчаса. — Перерыв пять минут. Пей воду.

Айнур отошел к скамейке, рухнул на нее. Пил воду мелкими глотками, чувствовал, как дрожат руки.

Паша присел рядом.

— Нормально для первого раза, — сказал он. — Я когда первый раз пришел, меня вырвало после разминки.

— Правда?

— Нет, — ухмыльнулся Паша. — Но могло бы.

— Теперь мешок, — сказал Громов. — Паша, покажи, как правильно.

Паша подошел к тяжелому мешку, встал в стойку. Ударил — раз, два, три. Быстро, резко, с возвратом. Мешок качнулся, но не сильно — Паша не раскачивал его, бил в одну точку.

— Смотри, Айнур, — он остановился, повернулся. — Мешок — это не враг. Это тренажер. Не надо в него вкладывать всю злость. Надо бить ровно, чтобы рука сама возвращалась. Локти — к себе, плечи — расслаблены.

Айнур встал к мешку.

Начал бить. Сначала медленно, приноравливаясь. Мешок висел неподвижно. Потом быстрее. Мешок качнулся.

— Не раскачивай, — сказал Громов. — Бей в одну точку.

Айнур попробовал. Мешок всё равно качался.

— Ты бьешь, а потом руку не возвращаешь. Возвращай по той же траектории. Быстрее, чем бьешь.

— Как это? — спросил Айнур.

— Как руку обожгло. Отдерни, понял?

Айнур понял. Он ударил и отдернул руку так, будто мешок был раскаленным. Получилось.

— Лучше. Еще.

Он бил минуту. Две. Пять.

— Меняй ногу, — сказал Паша. — Ты на правой стоишь всё время. Ноги должны работать.

Айнур начал менять стойку. Получалось неловко, неуклюже, но он старался. Мешок гудел под ударами. Пот заливал глаза, но он не останавливался.

— Хватит, — сказал Громов. — Первая тренировка окончена.

Айнур опустил руки. Они дрожали так, что он не мог их удержать на весу. Дышал как загнанная лошадь — ртом, глубоко, хрипло. В легких жгло.

— Как себя чувствуешь? — спросил Громов.

Айнур подумал.

— Как будто меня переехали, — сказал он.

— Это хорошо, — кивнул Громов. — Значит, завтра будет болеть сильнее. Послезавтра — еще сильнее. А через неделю привыкнешь. Или бросишь.

— Я не брошу, — сказал Айнур.

Громов посмотрел на него своими стальными глазами. С минуту — не меньше.

— Посмотрим, — сказал он. — Паша, закрой зал. Айнур, завтра в четыре. Не опаздывать.

Айнур кивнул. Собрал свои вещи — бутылку, старые бинты, телефон. На выходе остановился, оглянулся.

Паша вешал мешки на место. Громов сидел на скамейке, снова пил чай из граненого стакана. Марат только вошел, здоровался за руку с Дамиром.

Зал жил своей жизнью. И Айнур был теперь его частью.

Он вышел на улицу.

Вечерело. Фонари еще не зажглись, и дворы тонули в синих сумерках. Снег скрипел под ногами. Было холодно — после жаркого подвала мороз ударил в лицо, по коже пробежали мурашки.

Айнур шел домой. Руки болели, ноги гудели, спина ныла. Но внутри — там, где обычно жила только усталость и пустота — что-то изменилось.

Он не знал, что это было.

Надежда? Слишком громко.

Просто — что-то.

Айнур шел медленно.

Обычно он передвигался по городу бесшумно и быстро — привычка, выработанная годами желания не отсвечивать, не привлекать внимания, просто исчезнуть из поля зрения всех, кому до него есть дело. Но сегодня ноги не слушались. Каждый шаг отдавался в натруженных икрах, в позвоночнике, в ноющей правой руке, которую он на тренировке едва не убил на лапах Громова.

Боль была странной. Не той, к которой он привык на улице, когда после драки саднит рассеченная бровь и ноют сломанные пальцы. Эта боль была глубже, мышечной, и в ней ощущалась какая-то правильность. Будто тело подсказывало: «Это не зря. Это — работа».

Он зашел в свой двор.

Девятиэтажка стояла, как всегда, хмурая, облезлая, с выбитыми окнами в подъезде и вечно незакрытой дверью. Фонарь у входа не горел уже полгода, и жильцы привыкли входить в подъезд в темноте, нащупывая дорогу. Айнур тоже привык. Он нашарил перила, поднялся на свой этаж, достал ключи.

Замок щелкнул тихо, как мышь.

В квартире пахло. Не капустным супом, не старыми вещами — пахло усталостью. Тем специфическим запахом, который бывает в домах, где слишком долго живут слишком бедно и слишком устают.

Горел свет на кухне. Значит, мать была дома.

Айнур скинул кроссовки, повесил куртку на вешалку и прошел на кухню, стараясь ступать бесшумно. Но она услышала.

Гульнара Фаритовна сидела за столом, подперев щеку рукой. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем — недопитым, как обычно. Она пила мало, ела мало, говорила мало. В последние годы она вообще стала какой-то полупрозрачной, будто таяла на глазах.

— Ты где был? — спросила она, не поднимая головы.

— В зале, — ответил Айнур.

— В каком зале?

— Боксерском.

Гульнара подняла глаза. Посмотрела на сына — на разбитую скулу, на припухшую губу, на запачканную чемоданом футболку. На руки. Особенно на руки.

— Опять дрался? — спросила она устало.