Номер Два: Первый Шаг

Далер Шайхутдинов

Номер Два: Первый Шаг

Номер два

Батареи в панельной пятиэтажке не грели по-настоящему никогда.

Даже если сантехники травили воздух, даже если сосед сверху включал газовую колонку на полную — радиаторы оставались едва теплыми. Как будто сам дом не верил, что зима когда-нибудь закончится. Айнуру было плевать на холод. Он привык. Как привык к запаху капустного супа из соседней квартиры, крикам за стеной и тому, что утром обязательно кто-то будет громко кашлять на кухне. Мать. Она кашляла всегда.

Он не спал уже час.

Лежал на спине, глядя в побеленный потолок с желтым пятном от старой протечки. Одеяло — тонкое, солдатское, мать принесла с работы пару лет назад — натянуто до подбородка. Дышал носом, чтобы не глотать ледяной воздух. Руки под подушкой. Сжаты в кулаки, потому что по-другому они не лежали уже давно.

Телефон на тумбочке показывал 5:42.

За окном было черно. Фонари во дворе горели через один — экономия. Снегопад, который обещали вчера, так и не начался, зато ветер дул, как всегда, с запада, со стороны промзоны, и небо над девятиэтажками висело низкое, рваное, серое.

Айнур сел.

Не рывком, не со вздохом — просто перевел тело в вертикальное положение, как будто его кто-то включил. Посидел минуту, опустив голову, разминая шею. Позвоночник хрустнул — три щелчка подряд. Он замер, прислушиваясь.

Из кухни не доносилось ни звука.

Ни звона посуды, ни бормотания телевизора, ни тяжелых шагов матери, которая всегда вставала раньше него. Тишина.

Айнур поднялся. Пол под босыми ногами был ледяным — линолеум, уложенный еще при Горбачеве, давно потерял остатки тепла. Он прошел через коридор, мимо вешалки, где висели две куртки (его старая, материна еще более старая), мимо треснутого зеркала, в которое никогда не смотрелся, и толкнул дверь на кухню.

Пусто.

На плите — кастрюля с вчерашним супом, на столе — чайник с остатками кипятка, пустая кружка с трещиной на донышке. На подоконнике — горшок с засохшим кактусом.

И записка.

Клочок тетрадного листа, придавленный спичечным коробком. Почерк матери — мелкий, наклонный, буквы прыгают, как будто рука не слушалась.

«Айнур. Деньги на столе — 1000₽. Забери Алию из школы в 14:00. Хлеб бери обязательно. Если останется — в аптеку, мне антибиотики, название на бумажке в коридоре. Я задержусь. Не жди. Суп подогрей»

Тысяча рублей.

Две бумажки по пятьсот. Лежали рядом с сольницей. Айнур взял их, пересчитал — словно могло оказаться больше — и положил в карман джинсов, которые еще с вечера висели на стуле.

Он не поел.

Налил кружку вчерашнего чая — черного, горького, давно заваренного, — выпил стоя, глядя в окно. Там, внизу, дворник в оранжевом жилете уже махал метлой. Собака бежала по сугробу, проваливаясь по брюхо. Мужик в расстегнутой дубленке курил у подъезда, дым смешивался с паром изо рта.

Ничего нового.

Он помыл кружку, поставил на место. Услышал, как заскрипела дверь в комнате матери. Подумал на секунду — не зайти ли, не спросить ли, как спала. Не спросил. Не умел.

И тут же захлопнулась входная дверь.

Не хлопнула — ударила. С такой силой, что в прихожей задребезжали вешалки.

Айнур не обернулся.

Он знал, кто это. По походке. По тому, как дверь не закрывают, а бросают. По запаху перегара, который вполз в кухню секундой позже.

Отец.

Ринат Хайруллин стоял в коридоре, тяжело дыша, опираясь рукой о стену. Вчерашняя рубашка выбилась из штанов, лицо опухшее, небритое, глаза красные, как у хорька. Он не смотрел на сына. Он шарил взглядом по полкам.

— Деньги где?

Голос — сиплый, прокуренный, с казанским грассированием. Ни «здравствуй», ни «как ты». Просто деньги.

Айнур не ответил.

Он стоял у стола, сложив руки на груди. Смотрел на отца. Не зло, не испуганно — никак. Как смотрят на мебель. Как смотрят на трещину в стене, которая там была всегда и никуда не денется.

— Я слышал, мать оставила.

Ринат сделал шаг. Покачнулся. Схватился за косяк.

— Ты, падла, не слышишь? Деньги давай.

— Нет.

Айнур сказал это тихо. Не выкрикнул, не бросил в лицо — просто произнес, как констатировал факт.

Отец замер.

В комнате стало очень тихо. Даже ветер за окном как будто притих, чтобы посмотреть, что будет дальше.

Потом Ринат усмехнулся — криво, слюняво, зло — и шагнул к сыну.

Он был выше. Когда-то шире в плечах. Но сейчас от него несло перегаром, недосыпом и безысходностью. Он подошел почти вплотную. Шумно дышал.

— Смотри на меня, — сказал он. — Смотри, говорю.

Айнур смотрел. Не моргая.

Ринат поднял руку. Не замахнулся — просто поднял, показывая, что может ударить. Что у него есть сила. Что он мужчина.

Айнур не дернулся. Не пригнулся. Не закрылся.

Он просто стоял.

И в этом стоянии было что-то, что заставило Рината опустить руку. Не сразу. Через пять секунд, долгих, как час. Опустил, отвернулся, плюнул на пол.

— Выродок, — бросил через плечо. — Вся в мать. Бездушная.

И вышел.

Дверь снова ударила так, что посыпалась штукатурка. Шаги затихли на лестнице.

Айнур постоял еще минуту. Посмотрел на плевок на полу. Потом взял тряпку, вытер, выкинул в ведро.

Взял со стула джинсы, старую толстовку с капюшоном, натянул. Проверил, на месте ли тысяча рублей. Надел кроссовки — не те, в которых бегал, а старые, повседневные.

Ключи. Телефон. Записка матери в кармане, хотя он уже запомнил.

Он вышел из квартиры, не оглядываясь.

На улице было светло.

Не солнечно — зимняя Казань не знает солнца в феврале, — а просто серо-светло, когда небо затянуто так плотно, что непонятно, день сейчас или ранние сумерки. Снег скрипел под ногами. Машины во дворе стояли сугробленные по зеркала.

Айнур шел к остановке.

Не быстро, не медленно. Равномерно. Он всегда ходил так, будто ему никуда не надо. Даже когда надо.

Толстовка с капюшоном — капюшон накинут, но лицо не прячет, ему все равно, кто смотрит. Руки в карманах, плечи чуть вперед, голова чуть опущена. Походка бесшумная, скользящая — дворовые кошки ходят так, когда идут за добычей.

На остановке уже ждали.

Человек десять. Сонные лица, одинаковые куртки, одинаковые сумки. Бабка с тележкой, студент в наушниках, мужик с авоськой.

Никто не смотрел друг на друга. Никто не говорил.

Айнур встал в конец очереди.

Подошел автобус. Ржавый, грязный, с надписью «АК-258» на боку. Двери открылись с визгом, из салона пахнуло перегаром и старой обивкой. Люди полезли внутрь, как черви в яблоко — медленно, вдавленно, с кряхтением.

Айнур зашел последним.

Встал у задней двери, где было свободнее. Прислонился спиной к поручню. Закрыл глаза. Не спал — просто отключился.

Автобус тронулся.

Он чувствовал, как машина переваливается на ямах, как кто-то рядом кашляет (сухо, надрывно — мать кашляла так же), как за окном проплывают панельные девятиэтажки, хрущевки, гаражи-ракушки, остановки с табличками на двух языках.

«Гадельша», «Авторынок», «Текстильная».

Татарские названия перемежались с русскими. Город жил на двух языках, и Айнур думал на обоих — переключался не замечая.

Школа называлась «Мәктәп № 43».

Он вышел за две остановки до нее. Прошелся по чищенному-перечищенному тротуару, мимо ларька с шаурмой (закрыт), мимо магазина «Пятерочка» (открыт, у входа толкутся алкаши), мимо бетонного забора стройки, которую заморозили еще в прошлом году.

Школа выглядела, как все школы в районе: панельная коробка, облезлые колонны у входа, флаг России над крыльцом, табличка «Спорт — жизнь».

Айнур толкнул дверь.

Внутри было шумно.

Школа — это гул. Гул голосов, шагов, хлопающих дверей, стульев на переменах. Пахло пирожками из столовой, хлоркой из туалетов и потом из раздевалок.

Первым уроком была литература.

Айнур зашел в класс последним, как всегда. Сел на последнюю парту у окна, как всегда. Достал тетрадь — чистую, потому что он ничего не писал на прошлом уроке — и положил перед собой. Смотрел в окно.

Учительница — Людмила Аркадьевна, пожилая, с вечной усталостью в глазах — читала «Преступление и наказание».

— Раскольников идет на убийство, — говорила она монотонно. — Он не хочет убивать. Он проверяет идею. А вы как думаете, можно ли проверить идею кровью?

Никто не отвечал.

Айнур слушал краем уха.

Он не читал Достоевского. Не потому что не мог — просто не хотел. Зачем? Чтобы понять, что бедность унижает? Он и так знал. Чтобы увидеть, как старуху-процентщицу убивают топором? Он видел кровь на снегу в прошлом году, когда брата избили на районе.

Литература была про жизнь, которую он и так жил.

Он смотрел в окно. За стеклом — серое небо, голые тополя, ворона на суку. Где-то там, за горизонтом, заводские трубы дымили, как паровозы. Там работала мать. Убирала цеха, мыла полы, сгибалась в три погибели.

Он сжал челюсти.

Перемена.

Коридор наполнился криком. Айнур вышел, встал у стены, вытащил телефон. Ноль сообщений. Он уже хотел убрать его в карман, когда услышал:

— Отдай, я сказал!

Он поднял голову.

В конце коридора, у пожарного выхода, трое старшеклассников окружили тощего парня в очках. Десятиклассник, судя по виду. Один держал его за ворот куртки, второй вытаскивал из кармана телефон. Третий стоял на стреме, ухмыляясь.

Айнур смотрел.

Он узнал нападавших. Не по именам — по лицам. Старшаки, которые всегда курят за гаражами и в автобусе никогда не уступают место. Обычная история. Обычная гоп-стоп.

Тощий парень что-то пискнул, но его дернули, и телефон выскользнул из рук.

Айнур отвернулся и пошел дальше.

Не вмешался.

Не потому что боялся — он не боялся никого из них. А потому что... чужие проблемы. У него своих хватало.

Он прошел мимо, не ускоряя шаг, не замедляя. Они даже не заметили его. Или заметили, но не окликнули. Потому что в его фигуре было что-то, что говорило: лучше не связываться.

Он знал это. Пользовался этим.

Но не гордился.

Уроки кончились в два.

Айнур вышел из школы первым. Не побежал — спокойно прошел через турникеты, спустился с крыльца, вдохнул морозный воздух. Щипало ноздри.

Он направился к начальной школе — она стояла в ста метрах, такой же панельный барак, только с цветными полосками на фасаде.

У входа уже толпились родители. Мамы с колясками, бабушки, две женщины в хиджабах, редкие отцы. Все кутались в шарфы, переминались с ноги на ногу.

Айнур не стал подходить близко. Встал у дерева, прислонился спиной к стволу, засунул руки глубже в карманы.

Через пять минут двери открылись, и высыпали дети.

Маленькие, в пуховиках, с рюкзаками, которые казались больше их самих. Они бежали к родителям, кричали, смеялись. Айнур прищурился, высматривая одну фигурку.

Вот она.

Алия.

Невысокая, худая, в синем пуховике с розовыми вставками (подарок тети, старенький, но теплый). Темные волосы торчат из-под шапки, щеки красные от мороза, в руках — планшет для рисования, прижатый к груди.

Она бежала не к нему — она искала его глазами. Увидела, улыбнулась (широко, искренне, как умеют только дети и дураки) и рванула вперед.

— Айнур!

Она врезалась ему в бок, обняла. Ей не было неловко. Она не стеснялась брата, даже когда он молчал и смотрел в одну точку.

— Ты пришел! А я боялась, что ты не придешь, мама сказала, что у тебя может не быть времени, а я рисунок закончила, смотри, смотри!

Она отстранилась, развернула планшет.

Айнур посмотрел.

На листе была лошадь. Белая лошадь, скачущая по снегу. Грива развевается, ноги вытянуты, глаза огромные, почти живые. Конечно, не шедевр — одиннадцатилетняя девочка, старательная, но рука еще не набита. Но было в этом рисунке что-то свободное. Что-то, чего не было в панельной многоэтажке, в школе, на улице.

— Хорошо, — сказал Айнур.

Алия надула губы.

— Ты всегда говоришь «хорошо». А ты вглядись! У нее же есть характер. Она летит.

Айнур вгляделся.

— Летит, — согласился он.

Алия улыбнулась. Она знала, что большего не добьется.

Они пошли домой.

Алия щебетала что-то про учительницу, про то, как они на ИЗО рисовали натюрморт, про девочку Лейсан, которая порвала ее тетрадь специально, назло. Айнур слушал. Иногда кивал. Иногда хмыкал. Один раз даже улыбнулся — криво, одними уголками губ, но Алия заметила и сказала:

— О, Айнур улыбается! Запишем дату в календарь.

— Заткнись, — без злости сказал он.

— Сам заткнись.

И они шли так — огромный мрачный парень и маленькая болтливая девочка — по заснеженной улице, и прохожие наверняка думали: странная пара.

Они почти дошли.

До дома оставался один квартал. Надо было пересечь двор между двумя девятиэтажками. Там всегда было пустынно — ни лавочек, ни детских площадок. Только гаражи, снежные кучи и фонарь, который не горел уже года три.

Айнур замедлил шаг.

Он почувствовал их раньше, чем увидел.

Трое.

Стояли у подъезда соседнего дома, курили. Но когда Айнур с Алией прошли мимо, они отклеились от стены и двинулись следом. Не напали сразу — поравнялись.

— Эй, пацан.

Голос — ленивый, уверенный. Настоящий голос человека, который привык брать силой.

Айнур остановился.

Алия тоже остановилась, прижалась к нему. Она уже всё поняла. Такие вещи дети чувствуют мгновенно.

— Ты же брат Аделя? — спросил тот, что шел первым. Короткая стрижка, золотая цепь поверх камуфляжной куртки, огромные кисти рук.

Айнур молчал.

— Я спрашиваю, — мужик шагнул ближе. — Адель Хайруллин — твой брат, да?

— Какой Адель? — тихо спросил Айнур. Не притворялся — реально хотел понять, чего от него хотят.

— Не пизди. — Второй, сзади. — Адель — старший твой. Он нам бабки должен. Сказал, что отдаст. Мы его ждали. Он не пришел. Придется с тобой поговорить.

Айнур смотрел на них по очереди.

Первый — рослый, килограмм под девяносто. Второй — пониже, но с бычьей шеей. Третий — мелкий, шустрый, держался чуть в стороне, но руки из карманов не вынимал. Мог быть с ножом.

Их было трое.

Айнур знал, что справиться с тремя — почти невозможно. Даже если ты злой, даже если готов умереть. Они просто задавят массой.

Но у него за спиной была Алия.

— Отойди, — тихо сказал он ей. — К стене.

Алия испугалась. Но послушалась. Отошла к гаражу, застыла, сжав планшет в руках.

— Умный, — усмехнулся первый. — А теперь говори, где Адель прячется.

— Не знаю, — ответил Айнур. Это была правда. Брат не посвящал его в свои дела. И Айнур не лез.

— Не знаешь? — Мужик покачал головой. — Плохо. Тогда... — Он кивнул своим.

Второй шагнул вперед и без замаха ударил Айнура в живот.

Удар был профессиональным — не дворовым, не пьяным. Тренированным. Дышать стало нечем. Айнур согнулся, но не упал. Схватился за стену гаража, поднял голову. Глаза — черные, пустые.

— А ты крепкий, — удивился первый. — Еще раз.

— Не надо! — крикнула Алия из-за спины. — Отстаньте от него!

Ей никто не ответил.

Второй замахнулся снова, но Айнур уже ждал. Уклонился — не чисто, по-уличному, всем корпусом — и врезал локтем в солнечное сплетение. Быстро. Грязно. Зло.

Мужик охнул и сложился пополам.

Дальше все смешалось.

Третий вытащил из-за пазухи кастет. Первый пошел вперед, растопырив руки, как борец.

Айнур не боксировал. Он выживал.

Он ударил первого ногой в колено (не по правилам, грязно, но эффективно), тот рухнул. Третий с кастетом полоснул по лицу — Айнур увернулся, но край кастета задел скулу, обожгло.

Он ответил. Не глядя, наотмашь, всем весом — попадание в челюсть. Хруст. Третий отлетел к сугробу, выронил кастет.

Второй поднялся и бросился на него, как бык.

Айнур пропустил удар в плечо — боль вспыхнула, плечо онемело. Упал на одно колено. Второй занес ногу для удара.

И тут Айнур сделал то, что запомнит на всю жизнь.

Он не убежал. Не закрылся. Он схватил ногу противника и дернул вверх. Рывок — и мужик рухнул на спину, ударился затылком о лед.

Айнур навис над ним.

И ударил.

Раз. По лицу. Два. По носу. Три — куда-то в висок. Перчатка порвалась, костяшки горели огнем, по пальцам текла кровь (чужая или своя — он не понял).

— Айнур! — закричала Алия. — Айнур, хватит!

Он остановился.

Противник под ним уже не сопротивлялся. Лежал, раскинув руки, с разбитым лицом, хрипел.

Первый, тот, с золотой цепью, поднялся, хромал. Он смотрел на Айнура с ненавистью и... со странным уважением.

— Запомни, — сказал он тихо. — Ты ответишь за это. Ты и твой брат. Это не конец.

Он подхватил второго, третий уже встал, держась за челюсть. Они ушли, оставляя на снегу темные пятна — кровь.

Айнур стоял на коленях, тяжело дыша.

Все тело болело. Лицо горело, плечо ныло, пальцы на правой руке не разгибались. На снегу алели капли — из разбитой губы, из рассеченной скулы, с разбитых костяшек.

К нему подбежала Алия. Дрожащими руками прижала планшет к груди, смотрела широкими глазами. На лице у нее не было страха. Было что-то другое — узнавание.

— Ты... ты их победил, — прошептала она.

Айнур поднялся. С трудом. Пошатнулся, удержался.

— Пошли, — сказал он хрипло. — Не оглядывайся.

Он взял сестру за плечо и повел ее к дому. Она шла молча, иногда всхлипывая. Айнур не говорил ни слова. Только смотрел под ноги, на снег, на кровь, которая капала с его пальцев и оставалась черной на белом.

Он завел Алию домой.

Матери еще не было. В квартире пахло холодом и вчерашними котлетами. Он запер дверь на цепочку, проверил окна (закрыты), помог Алии снять куртку и ботинки.

— Иди в комнату, — сказал он. — Включи мультики.

— А ты? — спросила она.

— Я приду.

Она ушла. Через минуту из зала послышались звуки старого телевизора — какая-то реклама, потом голоса.

Айнур зашел в ванную.

Включил свет. Посмотрел в зеркало.

Из зеркала на него смотрел чужой парень. Разбитая губа, рассеченная скула, под левым глазом начинал расплываться синяк. Глаза — черные, усталые. Немного пустые.

Он открыл кран, подставил руки под ледяную воду. Кровь смывалась неохотно, сворачивалась в розовые разводы на эмали.

Костяшки на правой руке — сбиты в мясо. В двух местах порезы — видимо, задел зубы противника.

Он достал из шкафчика бинт (старый, мать приносила с работы) и начал перематывать. Молча. Аккуратно. Как учил себя.

Сначала вокруг большого пальца. Потом крест-накрест по костяшкам. Потом вокруг запястья, чтобы держалось.

Пальцы слушались плохо — опухли.

Когда он закончил, то просто сел на край ванны и закрыл глаза.

В голове было пусто. Ни злости, ни страха, ни жалости к себе. Одна усталость. Тяжелая, свинцовая, которая давила на плечи, как мешок с песком.

Телефон пиликнул. Сообщение от матери:

«Задержусь. Котлеты в холодильнике. Алию покорми»

Он не ответил.

Выключил звук, положил телефон на стиральную машину.

Вышел в коридор, заглянул в зал. Алия уже спала — свернулась калачиком на ковре, прижимая к себе старого плюшевого зайца. Телевизор бормотал что-то про погоду. На экране мелькали карты, стрелки, синие зоны холода.

Айнур выключил телевизор.

Сел на кухне у окна.

За окном темнело. Фонарь во дворе мертво светил желтым светом, выхватывая из темноты сугробы и припаркованные машины. Ни души.

Он сидел, положив перебинтованную руку на стол, и смотрел в темноту.

О чем он думал? Ни о чем.

Он просто ждал. Завтрашнего дня. Который будет точной копией сегодняшнего. И послезавтрашнего. И всех остальных.

Он сидел в пустой квартире, в молчании, в холоде. В городе, который не замечал его.

И ничего не ждал. Потому что ждать было нечего.

Прошла неделя.

Ничего не изменилось.

Айнур по-прежнему вставал в темноте, пил горький чай, выслушивал претензии отца (который теперь ночевал дома через раз, но всё равно умудрялся устраивать скандалы по утрам). Мать кашляла всё так же надрывно. Алия рисовала лошадей и звезды.

В школе его не трогали.

На улице — тоже. После той драки во дворе, после того, как трое взрослых мужиков ушли с разбитыми мордами, слухи разошлись быстро. «Есть такой Хайруллин, младший брат Аделя, лучше не связываться».

Айнуру было плевать на слухи. Он не чувствовал себя крутым. Он просто устал.

Деньги, которые оставляла мать, уходили на хлеб, лекарства и школьные обеды Алии. На себя он почти не тратил. Новая пара перчаток для бокса? Смешно. Он вообще не думал о боксе. Там, где он жил, бокс был для богатых. Для тех, у кого есть время и деньги на абонемент.

У него не было ни того, ни другого.

Но драться он продолжал.

Не потому что хотел. Просто жизнь заставляла.

---

Среда. 18:30. Пустырь за гаражами.

Айнур возвращался из аптеки. Мать попросила купить антибиотики — опять. Рецепт, скидка по карте, очередь, безразличный фармацевт. Он сжимал в кармане коробочку с таблетками и думал о том, что скоро этих денег не хватит даже на хлеб.

На пустыре за гаражами он услышал крики.

Это место было известно всем в районе. Старая котельная, заброшенные гаражи, груды железа. Весной здесь тонули в грязи, зимой замерзали. И всегда здесь кто-то кого-то бил.

Айнур хотел пройти мимо. Не его дело.

Но он узнал голос.

— Отпустите, я ничего не сделал! Честно, я просто мимо шел!

Ринат.

Тот самый тощий десятиклассник в очках, у которого неделю назад отжали телефон. Сейчас его держали двое. Он стоял на коленях в снегу, без шапки, с разбитой губой. Третий, с бритым затылком, крутил в руках его рюкзак, вытряхивая содержимое.

— О, смотри, — усмехнулся лысый. — Айфон. Не хило, пацан. С какого перепугу?

— Это отца, — прохрипел Ринат. — Отца. Он мне на день рождения... пожалуйста, не надо...

Лысый замахнулся.

Айнур остановился.

Он знал, что надо пройти мимо. Не вмешиваться. У него нет друзей. У него есть только сестра и больная мать. Если его покалечат, кто будет заботиться о них?

Но ноги не двигались.

Он смотрел на Рината. На то, как трясутся его руки. На лысого, который ухмылялся, чувствуя свою силу. На остальных двоих — обычные бычки, которые пришли поглазеть.

Злость поднялась откуда-то из живота. Глухая, тлеющая. Не на этих троих — на всю эту гребаную реальность, где сильный всегда прав, а слабый всегда платит.

— Отвалите, — сказал Айнур.

Они не сразу поняли, кто это сказал. Обернулись.

— Чего? — лысый прищурился.

— Отвалите, — повторил Айнур. Спокойно. Без угрозы. — Телефон отдайте и идите.

Тишина.

Потом один из бычков заржал — тонко, истерично.

— Ты чё, герой? На тебя три здоровых мужика, а ты...

— Четыре, — поправил его Айнур.

— Что?

— Нас четверо. Ты, он, он и я. Четыре. Математику не учил.

Лысый перестал улыбаться.

Он отпустил рюкзак, шагнул к Айнуру. Рассматривал его — толстовку с капюшоном, забинтованную руку (старые раны еще не зажили), худое, бледное лицо с темными кругами под глазами.

— Слушай, пацан, — сказал он тихо. — Ты, наверное, крутой у себя в школе. Но здесь взрослые люди. Иди отсюда, пока цел.

Айнур не ушел.

Он сделал шаг вперед.

— Последний раз говорю. Отвалите.

— Бей, — сказал лысый своим.

Они напали одновременно.

Айнур был готов. Первый удар — локтем в челюсть ближнему. Тот охнул, отлетел к гаражу. Второй бросился сбоку — Айнур пропустил его, схватил за куртку, дернул, закрутил, ударил коленом в бедро. Хрустнуло.