Первый из четырех: Нокорада

— Я не стану, — Эйкел осекся, но все же заставил себя продолжить. — Не стану этого делать. Предать доверие — тоже обман.

Фарлотт на миг застыл, ошарашенный отказом, и вдруг рассмеялся. Алис напряженно глядел на него, положив руку на рукоять меча. «Ждет приказа казнить меня», — отрешенно подумал Эйкел. Его участь теперь представлялась совершенно неизбежной.

— Найга, слышала? — Фарлотт повернулся к ней, все еще посмеиваясь. — Впредь нам надо брать к себе только жрецов, они точно не всадят нож в спину, не предупредив.

— Напомню тебе об этом, — кивнула Найга и возвратилась к ступке.

Снаружи послышался клекот грифонов и неразличимые голоса. Алис быстрым движением достал меч, заставив Эйкела вздрогнуть, в два шага преодолел расстояние до выхода и отдернул ткань, вглядываясь в сумерки.

— Что там? — Фарлотт заметно напрягся.

— Сокол прилетел, — ответил Алис. — А остальные зверюги из-за этого разнервничались.

Фарлотт вскочил, пригладил волосы и набросил на рубашку синий камзол, висевший на спинке кресла. Застегиваясь на ходу, он вышел из шатра, и Алис последовал за ним. Видимо, сокол прилетел с каким-то срочным письмом: обычно послания с птицами отправляли, если сообщение не могло ждать, пока в город прибудет почтовой на грифоне. «Интересно, как сокол нашел лагерь?» — задумался Эйкел.

Его размышления прервало возвращение Фарлотта. Алиса с ним уже не было, но все же главарь зашел в шатер не один. Он вел под руку девушку небольшого роста, со светлыми волосами, едва доходившими до плеч. Когда незнакомка поравнялась с Эйкелом, он с удивлением заметил на ее кафтане вышивку, изображавшую две скрещенные луны.

— Имею честь представить тебе нашего лагерного жреца Эйкела, — с усмешкой произнес Фарлотт, кивнув в его сторону. — Мою прекрасную спутницу зовут Аффи.

Эйкелу стало дурно от слова «спутница», но он все же вежливо склонил голову. Их учили с уважением обращаться с гильдией.

— Лунной ночи, госпожа. Благодарю Светлых за наше знакомство.

Аффи бегло глянула на него, не удостоив ответом, и повернулась к Фарлотту.

— Мы должны поговорить наедине, — твердо сказала она, и главарь согласно прикрыл глаза.

— Найга, Эйкел, оставьте нас.

С плеч Эйкела будто свалилась тяжелая ноша. Наверняка завтра его ждало продолжение непростой беседы, но хотя бы сейчас он сможет помолиться и наконец уснуть. Эйкел вышел из шатра, глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. На небе висели половинки двух лун, и от их вида навернулись слезы. «Да не оставьте меня, Светлые», — взмолился он, прижав ладони к сердцу, и тут почувствовал прикосновение к плечу.

— Эйкел, я тебе не враг, так что послушай, — тихо начала Найга, уводя его прочь. От нее тянулись приятные ароматы нездешних трав. — Завтра ты скажешь Фарлотту, что согласен на его предложение.

Эйкел яростно замотал головой.

— Послушай же! — Найга сжала его плечо чуть крепче. — Своим упрямством и преданностью божествам ты сейчас никого не спасешь. Если Фарлотт не получит сведения благодаря тебе, он заставит ее говорить, но уже с помощью Алиса. Понимаешь, что это значит?

— Вы про Аффи? — Эйкел махнул рукой в сторону шатра. — Мне показалось, Фарлотт не собирается ей вредить. Да и на хворую она не похожа.

— Нет, я не о ней, — покачала головой Найга. — Все сложнее, но пока не могу рассказать. Выполни просьбу Фарлотта, и я обещаю, клянусь перед Светлыми, что упрошу его отпустить тебя.

Она похлопала Эйкела по плечу и повернула к своему шатру.

— А вдруг он тебя не послушает? — робко спросил Эйкел ей вслед.

— Послушает. Не умей я находить нужных слов, Нокорада давно бы истекла кровью.

Глава 8. Копоть

«Писано в 19 день 1089 года. Деревня Колоски, дорога на Лесные Копи. Единовременно пали пять молодых овец. Из внешних признаков порчи у одной — черные пятна на морде, не похожи на следы гниения. Появились уже после смерти. Туши сожгли».

Лим задумчиво постучал карандашом по тетради и спрятал ее в набедренную сумку. Деревенские подготовили для него постель на сдвинутых лавках, однако она так и осталась нетронутой. Стоило закрыть глаза, как в голове возникал образ охваченных огнем овечьих туш, одну из которых будто уже облепила копоть. Лим с трудом не сорвался из Колосков обратно в Предел: удержало осознание, что Тис от этого не станет лучше. «Как только доберусь до Лесных Копей, отправлю домой письмо. А пока что разузнаю побольше», — решил он и тихо вышел из погруженного в предрассветный сон дома старосты.

Пепел летел медленно и на небольшой высоте, слегка клонясь в стороны, словно пытаясь убаюкать всадника. Лим покрепче затянул ремни над коленями, достал карту, выжженую на воловьей коже. Впереди ждали почти десяток городов и тридцать деревень. Старик набросал на карте примерный маршрут, первая часть которого пролегала через Лесные Копи, Туманный Двор, Речной Холм, Морской Мост и оканчивалась в Каменном Причале. Остальные поселения — Озерный Берег, Колючий Яр, Глубокий Колодец и Магнимур — следовало посетить, к неудовольствию Лима, уже на обратном пути. Побывать в Магнимуре, городе за черными стенами, он хотел поскорее. В «Своде дней» писали, Магнимур построен на руинах от прежних людей, живших на континенте, когда он еще звался Гумиконом и был втрое больше. Некоторые летописцы считали, будто название города тоже осталось с былых времен, потому-то никто не может разгадать его значения. Сейчас Магнимуром правила молодая княгиня Ксанта Миур, приходившаяся Старику правнучкой. Семьдесят назад он был женат на одной из княжон этого рода, и с тех пор у всех Миуров золотые волосы и голубые глаза. Имя рода, однако, осталось прежним: в то время правитель Предела по положению оставался ниже княгини.

Лениво выплывающее из-за горизонта солнце, не несущее тепла, едко ужалило лучом глаза. Лим отвернулся, наконец оторвав взгляд от карты, и с ужасом обнаружил, что они летят над бескрайним лесом. Он наскоро свернул карту, забросил ее в мешок и дернул за левый повод, заставив Пепла резко повернуть назад.

— Вот же темнота! — прошипел Лим, ища глазами окраину. Он не заметил, как добрался до Копей, города, скрытого в лесу.

Тис говорила, что приземлиться в чаще негде, поэтому придется проделывать путь пешком от большака, двигаясь строго на восток. Раньше всадники часто терялись в лесу, а грифоны за время дороги выбивались из сил: они не были земными существами, и для долгих прогулок их тела не предназначались. Постепенно визиты гильдии и почтовых в Лесные Копи прекратились, а все вопросы решали с помощью соколов.

Отыскать желтеющую среди молодой травы полосу большака получилось быстро, и Пепел опустился прямо на дорогу.

— Ладно, — пробормотал Лим, спешиваясь. — Дальше отправимся пешком.

Лес поглотил их, стоило отойти от кромки лишь на пару шагов. Под ногами Лима блестящим потоком проскользнула змейка, вдалеке закричали и тут же умолкли сойки. Старые деревья нависали со всех сторон угрюмыми разлапистыми тенями. Пепел, больше привыкший к простору и открытости долины, прижимал крылья к бокам и постоянно принюхивался. Людей нигде не было, но на глаза попадались пни со следами топоров, брошенные шалаши, подвязанные к веткам ящики для провизии и даже оставленные выработки — зияющие норы в человеческий рост. Когда-то народ Лесных Копей добывал алионит, но потом занялся выделкой пушнины, а кристаллы теперь привозили из Туманного Двора или из окрестностей Серебряного Города.

Лим заметил тушку зайца почти случайно, уже собираясь пройти дальше за кусты жаролистника. Издохший зверек чернел на осыпавшейся хвое. Копоть покрывала уши, морду и задние лапы, но прочее осталось нетронутым. Подрагивая от волнения, Лим достал тетрадь. «Писано в 19 день 1089 года. Лесные Копи. Тушка зайца с черными пятнами. Напоминают отметины овцы из Колосков». Он зарисовал зайца и густо пометил карандашом пораженные копотью места. Тис, стражник из Серебряного, о котором рассказал Хуро, овцы из Колосков, а теперь еще и заяц. «Побери меня тьма, если это простое совпадение».

Тропинка к Копям никак не хотела обнаруживаться. То ли в город и правда редко заходили со стороны большака, то ли местные искусно скрывали любые следы, опасаясь незваных гостей. Лесные Копи держались ото всех особняком, и даже на Великом совете, случавшемся раз в десятилетие, князья Копей часто не появлялись. Истратив силы, Лим направился к мелкому ручью, журчащему прямо у деревьев. Его берега густо укрывал молодой папоротник, кое где украшенный белыми бусинами ландышей, растущих рядом.

— Привал, Пепел.

Грифон принялся жадно пить, постукивая клювом о каменистое дно ручейка. Лим осушил свою флягу, а затем развалился в корнях дуба, наблюдая за Пеплом. Ему едва исполнилось восемь лет, но рос Пепел быстро, не уступая в размахе крыльев своим тринадцатилетним собратьям. И не подумать, что выжил он почти случайно. Лим тогда только начинал постигать науку ухода за грифонами, и это была вторая кладка, которую он видел в своей жизни. Из яиц появились сразу трое почтовых грифончиков, а четвертое все не хотело проклевываться. Рылый осторожно разрезал оболочку, и из нее выпал крохотный, не больше ладони, птенец, окруженный зеленоватой вонючей слизью. Лим целый час тер его сухим тряпьем, и птенец даже пытался двигаться, но вскоре затих.

«Бывает и такое, парень, — сказал Рылый и понес грифончика вниз, в мастерские, где стояла большая печь для обжига. — Понимаю, что обидно, но привыкай. Еще не раз это увидишь». Лим шел за ним по лестнице и не мог оторвать взгляда от тушки, безвольно болтающейся в руке старшего птичника. Лиму чудилось, будто птенец дышит, но слабо и через раз. Он отчаянно хотел забрать грифончика, спасти от жаркого печного нутра. Уже в мастерской, когда Рылый потянулся к затвору на дверце топки, Лим не выдержал. Он выхватил птенца, раскрыл его клюв и обнаружил едва заметную сероватую пленку на небе. Справляясь с отвращением, Лим уцепился за нее пальцами и выдернул. Грифончик наконец сделал первый глубокий вдох и протяжно запищал. По воле судьбы Пепел, самый слабый из кладки, оказался единственным детенышем, дожившим до года.

Воспоминания постепенно становились блеклыми, путались и растворялись в пустоте. Усталость переборола Лима, и он уснул прямо на холодной земле. Лим видел темноту, которую, словно молнии ночное небо, разрывали белые всполохи. Один такой всполох загорелся ярче остальных и заполнил собой сон. Лим вновь очутился в Колосках, залитых едким солнечным светом. На столбах, окружавших площадь, развевались синие и черные ленты, словно на похоронах. Но нет, он опять был на свадьбе, только на месте новобрачных сидели Хуро и Тала. Едва различимо играла флейта, звуки ее проносились мимо ушей и таяли на ветру. Со всех сторон к площади сходились безмолвные фигуры людей, неизвестных Лиму. Почти все они были в кафтанах гильдии, и только двое облачились в плащи с широкими капюшонами, скрывавшими лица. Мелодия становилась громче и оплетала разум лозой черновника. Лим взял со стола единственный пирог, изрядно подгоревший, и разломил его над головами Хуро и Талы. Из-под пальцев высыпались густые комья копоти, осев на волосах молодых стаями насекомых.

— Господин! Эй, господин!

Пробуждение Лима оказалось сродни падению с высоты. Первым, что он увидел, был Пепел, угрожающе шипевший на кого-то в чаще. Лим потер лицо, тщетно пытаясь выбросить из головы вязкий кошмар, и осторожно выглянул из-за дуба. За деревьями прятались двое мужчин, одетых в кожаные доспехи с вырезанным на грудной пластине изображением кристалла. За спинами торчали копья, с поясов свисали короткие мечи.

— Господин! Успокой своего зверя! — снова крикнул один из них, тот, что был повыше. — Мы из дозора!

Наконец-то их проведут к городу. Лим торопливо поднялся, подошел к Пеплу принялся чесать его под клювом. Зверь перестал шипеть, но шерсть на загривке не улеглась.

— Приношу извинения. — Лим повернулся к дозорным. — Он здесь еще не освоился, поэтому осторожничает. Можете не бояться.

Дозорные медленно приблизились, остановившись в десяти локтях от грифона. Высокий, лицо которого походило на собачью морду с брылами, окинул Лима недоверчивым взглядом.

— Что тебя сюда привело, господин? — Дозорный поправил ножны. — Мы посылали в Молчаливый Предел письмо в конце осени, в городе все спокойно. Неужто послание не дошло?

— Мы получили ваше письмо. — «Хоть я его в глаза не видел». — Но я здесь с миссией и потому должен поговорить с князем Агрондом и жрецами. Меня зовут Лим Арген. Вы можете меня сопроводить?

Дозорные переглянулись с подозрительной радостью, словно за помощь он предложил им мешок медных монет. Лиму подумалось, что если они решат как-то навредить ему, улететь не выйдет: Пеплу не пробиться через густые кроны, а спасаться бегством в лесу затруднительно, особенно когда не знаешь дороги.

— Запросто, господин, проводим. — Высокий махнул рукой в сторону, откуда тек ручей. — Да вы и сами-то почти добрались, тут немного оставалось.

— Только со жрецами встретиться не выйдет, — крякнул наконец второй, низкий и напоминавший жабу. — Их у нас не стало, а других еще не прислали.

— Ладно, — ответил Лим, стараясь звучать непринужденно.

Он взял Пепла за ошейник и побрел следом за дозорными. Что-то здесь было не так: если один из жрецов умирал, второй сразу посылал за новыми, и лишь после их появления уходил в Дом Света. Значит, смерть настигла жрецов одновременно, или один умер, пока ждал замену. Лим пообещал себе, что расспросит о произошедшем подробнее, когда встретится с князем.

Лесные Копи возникли перед ними внезапно, словно мираж, вплетенный в еловые ветви. Домики из глины и досок, обросшие мхом, таращились из-за стволов окнами без стекол. Иногда в них появлялись жители и тяжелым недоверчивым взглядом провожали чужака и его зверя. На улицах, мощеных черным камнем, людей почти не было. Тишина, установившаяся в лесу, проникла и в город, и не слышалось обычных для людских поселений голосов, скрипа телег и лая собак.

— Господин Лим, ты тут обожди, — обратился к нему высокий, когда они дошли до площади, которой оканчивалась западная часть города. — Мы к князю сходим, доложим о тебе.

Дозорные зашагали к высокому каменному дому, видимо, служившему обиталищем для Агронда. Лим отошел с дороги и уселся на деревянную скамью, явно сколоченную наспех, а Пепел принялся рыть клювом землю в поисках личинок. Перед взором Лима предстало сооружение, слегка утопленное в чащу и напоминавшее деревянную башню, оканчивавшуюся ровной площадкой. Лим удивился: он не заметил его с высоты, и даже сейчас увидел лишь потому, что сидел напротив. У основания башни располагалось огороженное поле без травы. На нем, под одобрительные вопли восседавших на заборе сверстников, размахивали деревянными мечами двое юношей. За поединком наблюдал коренастый мужчина с выбритой головой.

— Руки свободнее! — зычно рявкнул он. — Кро, я тебе говорю!

Один из юношей невнятно ответил ему и отразил атаку соперника, ударив по самой верхушке меча. В следующее мгновение бойцы отскочили друг от друга, перебросили деревянный клинок из одной руки в другую и вновь сошлись.

— Руки, Кро! — крикнул мужчина. — Ты что, вздумал палки под рубахой прятать?

— Так иди и покажи, как надо! — огрызнулся Кро, и остальные на заборе мгновенно притихли.

— Стану я о тебя мараться.

Бритоголовый спихнул с забора девушку с косами цвета топленого молока, и она молча направилась к середине поля. Кро, натужно дыша, утер лицо рукавом, а его соперник протянул девушке меч. Светловолосая встала напротив, опустила клинок. Тело ее казалось расслабленным, даже чересчур, но, когда Кро замахнулся, девушка молниеносно отскочила в сторону и ее меч, описав дугу, хлестнул мужчину по предплечью. Перебросив оружие в другую руку, она едва не пропустила новый удар, но в следующее мгновение осыпала Кро градом быстрых атак, отпрыгивая каждый раз, когда он пытался ухватить ее за косы, кружившиеся в безумном танце. Лим не смел отвести взгляда: до этого момента ему не доводилось видеть поединок на мечах, пусть и на деревянных. От наблюдения его оторвали уже знакомые дозорные.

— Князь Агронд рад принять брата правительницы Предела и разделит с тобой дневную трапезу. До тех пор можешь перевести дух в гостевом доме, — с нарочитым почтением произнес высокий. — Но зверя надо убрать с улиц, а то народ такого дива пугается.

— Ладно. — Лим с неохотой отвел глаза от поля и кивнул на Пепла. — Где мне его оставить?

— Давайте я в стойло отведу? — предложил второй. — Он не кусается ж? Сена ему навалю.

— Грифоны не едят сено, только мясо, — бросил Лим, почесывая Пепла под клювом. — Но спасибо, в стойле ему и правда будет лучше.

Он поплелся за высоким дозорным. Из-за спины еще доносились крики людей на поле, но оборачиваться Лим не стал.

Свернув от дома князя направо, они оказались перед небольшой деревянной постройкой, слегка покосившейся от времени. Ее единственное окно прикрывало стекло в обрамлении расписной рамы, у крыльца желтели пучки цветов, но даже это не создавало хоть какого-то ощущения уюта. Высокий вынул из-за пазухи длинный изогнутый ключ и принялся копаться в замке. Дверь казалась намного прочнее остальной постройки и по краям ее укрепляли железные полосы.

— Погоди, господин, — проворчал стражник, пытаясь справиться с замком. — Заржавел поди от безделья, зараза такая. Гостей-то к нам нечасто заносит.

«Неудивительно». Наконец в замке что-то щелкнуло, и стражник, устало выдохнув, повесил ключ на пояс.

— Вот и готово. — Он с трудом отворил дверь. — Проходи, я придержу. Тут петли уже свое отживают, как бы не зашибло.

Лим замешкался. Дом раззявил пасть, в которой было не разглядеть ни мебели, ни другого убранства — слишком мало света попадало внутрь с улицы. Лим предпочел бы дождаться встречи с Агрондом в другом месте, но отвергнуть приглашение князя значило пренебречь его гостеприимством и нанести оскорбление. Это могло положить конец их беседе еще до ее начала. Заглушив подозрения, Лим поднялся на крыльцо.

В следующее мгновение дозорный схватил его за кафтан и с силой швырнул вперед. Лим пролетел вниз несколько локтей и рухнул на влажную утрамбованную почву, неудачно приземлившись на правую руку. Пальцы укусило болью, к горлу подступила тошнота. Сверху послышался грохот захлопывающейся деревянной крышки, и весь мир растаял в охватившей Лима темноте.

Глава 9. Святилище

Начавшийся в полдень дождь к вечеру почти истратил силы, но так и не прекратился. Окна подрагивали от разбивающихся о Предел потоков ветра, пришедшего с южной стороны. Он проникал через щели в стенах, отчего замок гудел подобно пустому железному бочонку. Молчаливый Предел стоял на этой земле больше десятка веков, и черные камни его медленно и неизбежно разрушались. Мастера замазывали такие места глиной, и во время сильных дождей она размокала и источала густой земляной запах.

Сегодня площадь на вершине Предела пустовала, как и небо над ним: от воды перья грифонов слипались, а шерсть переставала согревать, поэтому почти все звери не покидали Гнезда. Дозорные и жрецы, выполнявшие долг без оглядки на погоду, обрабатывали крылья своих грифонов жирным составом, вываренным с лозами черновника и дубовой корой, но даже так не поднимались в воздух надолго. Обычно в сырую погоду гильдия занималась хозяйственными делами. Мастера чинили седла и поводья, птичники чистили соколиные клетки, кастелянша Эпат расхаживала по замку с большой корзиной и собирала одежду и белье, которым уже требовалась встреча с иглой, а всадники просиживали штаны за картами или игрой в кости. Старик устраивался в продавленном кресле возле очага в главном зале и рассказывал ученикам истории из своей долгой жизни, но в этот раз предпочел пораньше отойти ко сну.

Главный зал Молчаливого Предела располагался выше остальных общих помещений, на одном уровне с площадкой, ведущей к покоям Тис. В начале времен все всадники жили в нем, пока мастера обустраивали остальные комнаты. После этого зал служил местом для сборищ, уроков и хранения книг, не представлявших большой ценности. Посередине тянулись два освещенных массивными люстрами стола длиной в семь локтей каждый. В дальнем углу зала полукругом располагались полки с книгами: сборниками песен, сказаний, историй ирецептов.

Стену рядом украшала широкая доска, на которой, словно плоды на старой груше, висели двадцать восемь соломенных кукол-олицетворений. По традиции правитель сплетал такую каждому вступавшему в гильдию. Если кто-то из общины нарушал клятву, соломенный человечек исходил кровью, если погибал — кукла падала с крючка, как и в случае отречения. Олицетворение Старика, что сплела его мать Ифиль больше сотни лет назад, потемнело от времени, но чудом не рассыпалось. Куклу Тис украшали белые перья и золотые цепочки. Олицетворения Хуро и Лима, одинаковые до мелочей, располагались в самом центре доски, а рядом с ними — куклы Талы и Аффи, раскрашенные охрой и оплетенные белыми и синими ленточками. Последние несколько столетий гильдия не набиралась в полном составе, поэтому многие крючки пустовали.

Хуро задержал взгляд на доске. Скоро ли примет Тис новых учеников после того, как нескольких всадников отправят жить в города? Репутация гильдии восстановилась после гонений, и ее положение стало почти столь же высоким, как в начале времен, однако немногие отваживались связать свою жизнь с Пределом. Это было служение, полное лишений и строгих правил, а сам замок располагался далеко от городов. Большая часть гильдии пополнялась потомками тех, кто раньше сам жил в Пределе. Иногда в замок приводили сирот или младших детей, надеясь избавиться от лишних ртов, как в случае с Талой. Но, кто бы ни появлялся у подножья Предела, его ждали испытания.

Бывало, ученики имели проблемы с памятью или чистописанием, но в таком случае они всегда могли выучиться ремеслу и остаться в качестве рабочих. Полеты на грифонах, однако, должны были освоить все: от гончаров и прачек до всадников и знахарей. Именно на этой части обучения многие сдавались, отступая перед страхом или неумением выдерживать нагрузки на высоте. Сам Хуро толком даже не мог вспомнить, когда впервые оказался на грифоньей спине. Тис рассказывала, что принесла их с Лимом в замок верхом на Севере, когда им не исполнилось и четырех лет. Новые ученики, пришедшие в минувшем году из Озерного Берега, только начинали постигать искусство всадников. Их было трое: Синея, Паут и Крувор. Сейчас они склонились над листами, упражняясь в переписывании смазанной годами страницы «Свода дней» под присмотром Талы. Хуро напросился помочь, больше за тем, чтобы оправдать свое нахождение рядом с ней. Краем глаза он поглядывал и на Тис, засевшую за книгой в кресле у очага. Помогало ей лекарство из ликритониса или нет?

— Я закончила! — Синея протянула лист Тале и отложила угольный карандаш в сторону.

— И я, я тоже закончил, — пробубнил Крувор, спешно дописывая предложение.

Паут беспомощно глянул на них и с усердием налег на карандаш.

— Молодцы. — Тала отдала Хуро один из листов на проверку, второй оставила у себя. — Паут, не торопись. Скорость работы — это хорошо, но тщательность важнее. Не гонись за другими, если тебе удобнее писать в своем темпе.

Хуро закивал, подтверждая ее слова, но сосредоточиться на тексте не мог. Что-то в Тис казалось ему странным. То и дело поворачиваясь к сестре, он еще раз пробежался глазами по строчкам. Это был отрывок из «Свода», дополненного правительницей Ифиль.

«В 779 году от появления Светлых совет Молчаливого Предела возглавил Нумрор из рода Мон, потомкам известный как Нумрор Горделивый, и был он правителем следующие четырнадцать лет, вплоть до гибели своей в 793 году. На время его пришлась Гиблая десятка. В 780 году на Нокораду обрушились дожди, и лили они больше обыкновенного. Реки и озера пресыщались влагою и покидали берега, поля и пастбища становились болотами, и не было спасения даже на северном побережье земель, засушливом и жарком. Плодородные земли у Серебряного Города обезлюдели и истощились, огороды у Озерного Берега стали трясиной, корабли Каменного Причала не выходили в море. Распространились болезни и мор, люди покидали деревни и уходили в города, неся с собой поветрие и голодные рты, которые князья не могли прокормить. Тогда Нумрор созвал всадников своих и отправил их на помощь. Десять полнолуний грифоны переносили терпевших бедствие в непроходимых частях Нокорады, перетаскивали бочки с провиантом, доставляли знахарей и травников к больным, ловили скудную дичь, которую не могли добыть обессиленные охотники. В то время с глаз людей спала пелена, наведенная князем Бротом, и увидели они в гильдии не нахлебников, но спасителей. За десять полнолуний Молчаливый Предел лишился пятерых грифонов и семерых всадников, и сам Нумрор едва не умер от дурного кашля. В 781 году, когда непогода отступила, князь Серебряного Города Антил принял гильдию у себя и выставил им за помощь три сундука: с медью, сребром и златом. «Благодарю тебя, князь, но трех сундуков добра мы не заслуживаем, — отвечал ему Нумрор. — Достаточно лишь одного, но доверху заполненного зерном, что взрастят спасенные тобою крестьяне». Выставить такой сундук Антил не мог: во время ненастья он не дозволял крылатому дозору покидать стены и не пускал страждущих в город. Нумрор удалился в Предел, не прикоснувшись к деньгам смущенного князя, чем и заслужил свое прозвище».