Первый из четырех: Нокорада

Хуро неуверенно вздохнул, но наконец кивнул.

— Я и сам собирался. По крайней мере, допускал мысль об этом.

Тала улыбнулась и крепко поцеловала его, взъерошив волосы. Через пару минут Рыбка уже скрылась за облаками, Хуро возвращался в Предел. Тала какое-то время смотрела на переливающееся бледным сапфиром небо, а затем свистнула Грозе.

— Поищем черновник. — Тала ласково почесала питомицу под клювом. — Не с пустыми же руками идти в гости.

Гроза, хоть и не поняла ни слова, согласно чирикнула и побрела вслед за хозяйкой к деревцам неподалеку от ручья. Тала сняла с седла сумку и забросила на плечо, щурясь от пробившегося наконец через облака солнца. Черновник любил эти места: буро-зеленые лозы оплетали многие деревья в окрестностях Молчаливого Предела. Поспевающие сразу после окончания осени ягоды на вкус были терпкими, от них вязало во рту, а на языке появлялось темное пятно, сходящее несколько дней, но гильдии выбирать не приходилось. Не зря Предел звался Молчаливым: на версты вокруг не стояло ни единой деревушки, не проходили тропы торговцев или дороги, по которым проезжали караваны. Провизию гильдия получала в дар или покупала в городах и деревнях, а мясо приносили грифоны. Забрасывая в сумку новую горсть ягод, Тала мимолетом подумала, что черновник в этом году очень уж разросся. «Значит, лето обещает быть холодным, а осень — неурожайной. Надо бы рассказать об этом».

После возвращения в замок Тала, оставив Грозу греться на площади, забежала на кухню и поделилась с кухарями ягодами и своими наблюдениями. Барг, усердно замешивавший тесто на пироги, только отмахнулся.

— И без черновника ясно, что год будет пустой. У нас припасов хватит. — Он стряхнул с рук муку и, обтерев их о передник, достал из еще не полностью разогретой печи горшок, наполненный пирожками с сушеной клюквой. — Ты лучше вот, отнеси-ка Старику, а то опять разворчится.

Радаг Мон, которого все звали Стариком, уже как два года жил в комнате под покоями Тис, чтобы ему не приходилось проделывать долгий путь по лестницам во время созыва совета, где он заседал как бывший правитель Предела. Предки Старика на протяжении пяти поколений занимали главное кресло за столом, и Радаг стал единственным из рода, кто по своей воле отказался от правления, и первым долгоживущим. Когда Тала зашла в покои, Старик, как обычно завернувшийся в теплый плащ, непринужденно обмахивал пачкой листов очередную страницу переписанной рукописи, помогая чернилам просохнуть. Остальным так делать строго-настрого запрещалось, но Радаг был из тех, кто с легкостью нарушает правила. Поговаривали, из-за этого Старик когда-то и лишился правого глаза, ответив одному из князей слишком дерзко. Сам Радаг отшучивался, что неудачно приземлился в лесу, прямиком на ветвистое жардрево. Так или иначе, на его лице красовалась повязка из черной кожи. В этом году Радагу исполнилось сто тридцать лет, и для такой глубокой старости он сохранял удивительную бодрость и не утратил едкого характера, который унаследовала и Аффи, его правнучка.

— Спасибо, девочка, — проскрипел Старик, заметив в руках Талы горшок с пирожками. — Поставь на стол, я примусь за них, когда закончу.

Он высвободил изо рта попавший туда ус и пригладил длинную бороду. Его седые волосы сбились в нечесаное гнездо, и со стороны Радаг походил на одного из безумных старцев, обычно занимающихся знахарством в небольших деревнях.

— Я слышала, Лима и Аффи отправляют на важную миссию, — начала Тала. Нелишне перед встречей с Лимом узнать побольше. — Они заходили к вам за советом?

К счастью, Радаг любил разговоры почти так же, как пироги. Он хрипло усмехнулся, нахмурил кустистые брови и хитро глянул на нее, сразу утратив интерес к рукописям.

— Как же! Лим вчера битый час жаловался, стоя на том месте, где ты сейчас. — Старик откашлялся и вынул из горшка румяный пирог. — Мальчишка умен, но ему недостает напора и послушания, когда требуется. Матушка отправляла меня на миссии, так я и пикнуть не смел супротив ее слов, и сам правил жесткой рукой! А тут надо же!

Тала на мгновение испугалась, что за этим последует очередная длинная история из времен юности Радага, но, похоже, настоящее занимало его больше прошлого. Старик отхватил кусок пирога, причмокнул и разгладил бороду.

— Аффи, хоть и несносная, а все же сочла поручение за честь. — Он довольно улыбнулся. — Моя кровь, что тут говорить. Если хочешь знать, я думаю, они справятся. Затея со всадниками в городах — ерунда, наше место здесь и только здесь, но люду будет не лишним напомнить, что мы глаза и руки Светлых.

— Понимаю. Аффи наверняка это по силам, только за Лима я беспокоюсь: ему ведь раньше не поручали долгие миссии.

Радаг вновь усмехнулся, на этот раз раздраженно.

— Сам знаю, что не поручали. И зря! — Он отложил надкусанный пирог в сторону, заляпав клюквенным соком чистую бумагу. — Я бы беспокоился, останься он здесь. Тала, если птенец не справится со страхом, он никогда не взлетит, а если не взлетит, то издохнет. Это суровый закон, но он рождает сильных. — Старик наконец заметил растекшуюся по столу начинку и раздосадовано крякнул. — Теперь ступай. И не смей жалеть Лима, не то он так и останется просто птичником в сером кафтане.

Вечером пригнанные ветром стада кучерявых туч разразились дождем. Ручейки, образовывающиеся из луж на площади, с тонким звоном срывались с высоты через отверстия в Перстне, и звук разносился по всему замку. Справившись с ужином, гильдия разошлась по комнатам. Место Лима на лавке в трапезной пустовало. Его комната находилась почти в самом низу жилого крыла, путь к ней пролегал через четыре площадки, и Лим часто пропускал вечернюю трапезу, не утруждая себя проделывать подъем до столовой после дня в Гнезде. Вход в комнату скрывался за давно истлевшей дубовой дверью. Мастера каждый год предлагали заменить ее, но Лим только отмахивался: он, в отличие от Хуро, ненавидел тратить деньги гильдии. Тала трижды ударила открытой ладонью по слегка скользкой древесине.

Внутри было тепло: стоявший у изголовья кровати кристалл алионита, весь день пробывший на свету, дышал жаром, источая от граней тусклый голубоватый свет. Лим сидел за старым столом, уставленном коптящими желтыми свечами. Напротив лежала толстая книга, раскрытая почти на середине. Приютившийся в углу комнаты сундук темнел опустевшим нутром: все указывало на то, что Лим провел этот вечер в сборах.

— Лунной ночи. — Тала улыбнулась и подняла сумку, по дну которой уже расползались темные пятна от сока раздавленных ягод. — Примешь нас?

Лим прищурился, склонив голову, и огоньки свечей отразились в его угольно-черных глазах, на миг сделав их похожими на глаза Тис и Хуро. Шрам на щеке неприятно выделился, подчеркнутый тенью.

— Это черновник? Если да, то с удовольствием.

Хуро уселся прямо на кровать и устало потянулся, привалившись спиной к подушке. Похоже, начинать разговор первым он не собирался. Тала поставила сумку прямо на стол.

— Осторожней, не запачкай! — Лим тут же отодвинул фолиант подальше.

— Прости. — Тала обошла его и заглянула в книгу через плечо. — Что читаешь на этот раз?

— «Предания народа на континенте и островах» правительницы Ифиль. — Лим поднял фолиант и передал его Тале. — Старик как раз закончил переписывать для отправки в Туманный Двор, а я решил проверить, все ли на своих местах.

— Как будто тебе не хватает работы в Гнезде, — протянул Хуро, и Лим в ответ недовольно поджал губы.

Тала захлопнула сундук и устроилась на обшитой железом крышке с книгой. Сейчас Лим ответит на едкость Хуро, расспросит его про полет в Травяной Перевал, и уже потом, если на то будет воля Светлых, они перейдут к сути. Тогда-то нужно быть начеку. Тала открыла фолиант на случайной странице. Слова, выведенные аккуратной рукой Старика, походили на колья в добротно собранном заборе.

«В Лесных Копях бытует сказание о Бирюке, злобном чудовище, подобном человеку и обитающем под землей. Поверия эти, без сомнения, родились из страха местных перед темными пустотами, разросшимися под городом. Гибель мастеров в них нередка. Жители Лесных Копий полагают, что, если Бирюка не задобрить подношениями, он пожрет первого попавшегося мастера, а затем непременно учинит пожар и будет перескакивать с дерева на дерева, разнося пламя за собой».

Тала невольно поежилась. Она уже давно не читала «Сказаний», и если в детстве они казались забавными байками, то сейчас вызывали смутное чувство опасности. Изображение Бирюка, скопированное со старого фолианта, красовалось рядом с текстом: коренастый человек с руками ниже колен, крупным лбом и раскрытой пастью с клыками, из которой вырывались языки пламени. Удивительно, что народ продолжал верить в подобные ужасы даже под взором двух лун. Жрецы учили: ни одна темная суть, порожденная прежними людьми, не пережила появления Светлых. «Но лунного света в подземельях под Копями нет».

— Клятый Перевал воняет чесноком, — пробился сквозь мысли Талы недовольный голос Хуро. — Они добавляют его во все, даже в сладости, можешь себе представить?

— Вполне, — задумчиво проговорил Лим, похрустывая ягодами. — Чеснок защищает от дурного кашля. Травяной Перевал населен густо, а погода сейчас такая, что разболеться проще простого. Наверное, стараются не допустить поветрия. Нам бы тоже этим озаботиться, ты так не думаешь?

— Я думаю, что соглашусь полететь туда снова только в день, когда их чесночные грядки иссякнут.

«Жители юга континента, кои всегда питали слабость к сочинительству дурных историй о духах и иных обитателях незримого мира, рассказывают о встречах со Странниками. Несмотря на некоторые различия в описаниях, сходятся они в одном: это мужчина и женщина, чьи лица скрыты под капюшонами или нераспознаваемы для человечьего глаза. Они-де бродят по дорогам, и встретить их можно в часы перед закатом или рассветом. Крестьяне верят, что Странники могут помочь советом, но просить об этом надлежит почтительно и не обижаться на отказ. Схожие рассказы есть и у жителей севера, но там Странников зовут Пришлыми и считают скорее предвестниками непогоды, чем помощниками в делах. В поселениях центра континента историй о Странниках или Путниках не складывают. Можно предположить, что поверие это родилось из искаженных представлениях селян о Светлых и неверного трактования образов божеств».

— Что? — голос Лима прозвучал резче обычного, и Тала вынырнула из текста. — Почему ты говоришь мне только сейчас?

— Спокойнее. — Хуро сидел на кровати, вытянувшись, подобно струне, и постукивал пальцами по колену. — Я просто решил поставить тебя в известность перед миссией. Мало ли, что получится узнать на юге.

Лим устало потер глаза, словно с самого утра переписывал что-то особенно сложное.

— Вот уж спасибо. — Он поднялся и прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Только теперь не будет никакого юга. Побери меня тьма, если я оставлю Тис на тебя.

— Не начинай. — Хуро умоляюще глянул на Талу. — Тис не хотела, чтобы я болтал попусту. Даже с тобой.

— Как будто мне есть до этого дело! — вспылил Лим. — А если что-то случится, пока я таскаюсь по городам? Да я лучше в черный кафтан обряжусь, чем буду жить от письма до письма.

Тала со вздохом закрыла фолиант.

— Лим, — позвала она. — Напомни, какое место ты занимаешь в гильдии?

Он повернулся, освещенный тревожно мерцающим светом алионита.

— Я птичник. — Лим прислонился к стене и сложил руки на груди, внимательно глядя на Талу. — Что с того? Таким, как я, теперь нельзя беспокоиться о своей семье?

— Такого кодекс не запрещает. — Тала покачала головой. — Но он устанавливает правила подчинения, и в твоем случае оно должно быть беспрекословным. Что подумает гильдия, когда ты откажешься от миссии? Какую тень это бросит на Тис?

Лим прикусил губу и понурил голову.

— Посмотри чуть дальше собственных страхов, — продолжила Тала. — И хорошенько подумай, какие последствия будут у твоего повиновения им. Им, а не воле твоей правительницы.

Из коридора донесся едва различимый звон колокольчиков, примешивающийся к шуму дождя.

— Ладно, — пробормотал наконец Лим. — Ты снова права.

— Нечего переживать раньше времени. — Тала подошла к нему и похлопала по плечу. — Мы не знаем, насколько тот травник прав. А ты и впрямь можешь найти на юге кого-то сведущего.

— Кстати! — Хуро достал из набедренной сумки толстую тетрадь в кожаной обложке и положил на кровать. — Привез тебе для записей из Яшменного Перелива. Аффи тоже такую получила.

— Спасибо, брат, сейчас не до тетрадей. — Лим нахмурился. — Так ты знал, что меня отправят?

Звон усиливался. Так могли звучать только колокольчики на рукавах дозорных, но с чего бы им оставлять пост на Перстне и расхаживать по замку в такое время?

— Знал с самого начала. Мы вместе летали к князю Фильдану, и я слышал, что они обсуждали. — Хуро задумчиво почесал затылок. — Это было еще до Затмений.

— Хуро, клянусь Светлыми…

— Тихо! — Тала подняла руку. — На лестницах какой-то звон.

Братья замолкли.

— Ничего не слышу, — подал голос Хуро. — Дозорные бы всех уже перебудили.

Звон стал громче, и теперь словно исходил от самих темных камней Предела. Тала распахнула дверь. Из коридора в комнату ворвался сквозняк и потревожил плотные занавески на окне. Площадка пустовала, наваждение сгинуло вместе с огоньком на масляной лампе, висящей напротив.

— У тебя руки трясутся. — Лим выглянул в коридор вслед за Талой. — Все в порядке?

— Да, — растерянно произнесла она, вглядываясь в темноту. — Померещилось, наверное.

«Предсказания не одобряются жрецами, ибо ведуны стращают люд сказками, достоверность коих проверить не удается. Однако по сей день некоторые заявляют о своей способности чувствовать то, чему только предстоит случиться. Некоторые связывают сие явление с чистым серебром, якобы дающим человеку связь со Светлыми, да только чистого серебра в мире почти не осталось, разве что в домах особенно древних родов».

Глава 5. Наследник

— Ворота останутся закрытыми до тех пор, пока пелена не рассеется. Я, кажется, ясно выразилась, господин Деннон, — проговорила городничая Дардана, не сводя жутковатых серых глаз с сидевшего напротив казначея.

Деннон, худощавый мужчина лет пятидесяти с начисто обритой головой, нервно заерзал на кресле, от чего монеты на его воротнике — золотая, серебряная и медная — звякнули друг о друга. В палатах Городского собрания, хоть в них встречались сегодня лишь три человека, стояла духота, созданная двумя большими очагами, но окна открывать не решались. Солнце делало и без того светлые мраморные стены почти белыми, и от долгого взгляда на них болели глаза.

— А я выражусь яснее, — возразил Деннон. — Пока мы ждем, что проклятье от нас отстанет, житницы иссякают. Вы сами видите, какая поганая весна! Если не начнем готовить запасы уже сейчас, к осени можем остаться с пустым брюхом, и это убьет горожан раньше, чем пелена.

— Что вы предлагаете, Деннон? — Городничая скрестила руки на груди, и расшитый серебряной нитью черный мундир жалобно затрещал. — Отправить посланников на верную смерть? Те бедолаги из каравана пытались бежать, и что с ними стало?

— Вот именно! — Казначей хватил по столу ладонью. — Пелена догнала их, потому что караванщики полагались только на свои ноги. А ну как один из стражников попробует вылететь через ворота на грифоне?

Дардана покачала головой:

— Мы уже пробовали выпускать сокола через брешь на южной стороне, и птица даже на локоть не успела отлететь от стены. Грифон с земли поднимается куда медленнее. — Она кашлянула и промочила горло из расписного кубка. — Да и жертвовать еще одним, когда половина пропала — не лучшее решение.

— Здесь вопрос к страже, — недовольно протянул казначей. — И особенно к Алису, да поберет его тьма!

— Ваше высочество. — Дардана повернулась к Шану, и тот наконец ощутил, что тоже находится в палатах, да еще и во главе стола. — Доводы господина Деннона мне понятны, но риски слишком велики. Как городничая, я не одобряю его предложения.

Шан кивнул.

— Мы не станем открывать ворота, — произнес он, и Деннон не сдержал разочарованного вздоха. — Пока будем сдержанно использовать запасы, оставшиеся с прошлого года, а когда пелена пропадет, отправим караваны за снедью во все города. Даже в Каменный Причал, если потребуется.

— Это огромные траты, — возразил было казначей.

— Корона возьмет их на себя, — отрезал Шан, не в силах сдержать раздражение от недостатка воздуха. — Господа, если вопросов больше нет, я хотел бы вернуться к разбору прошений.

Подданные одновременно склонили головы, хоть в этом они сошлись, и спешно удалились из палат. Шан прикрыл глаза, прислушался к биению сердца, пытаясь вернуть утраченное спокойствие. Он давно отвык от роли княжича, и все не мог уяснить, как правильно распоряжаться чужими жизнями. Собрание оказалось для него провальным, о чем явно говорило выражение, появившееся на лице казначея. Обитавшие во дворце вельможи с самого начала отнеслись к наследнику холодно, и Шан понимал, почему. Он был чужим в Серебряном Городе немыслимые десять лет, а стоило вернуться — и над стенами появилась пелена. С тех пор Шан побывал уже на пяти собраниях, и ни одно из них не оставляло в нем хотя бы капли удовлетворения. Оттого он избегал встреч с вельможами, прикрываясь разбором прошений как щитом. А прошения касались всего трех вопросов: открытия ворот, избавления от пелены и истощения прилавков. Ни с чем из этого Шан не справлялся.

Помышлял ли он, что однажды унаследует сапфировую корону? Когда Шантар появился на свет, жили еще четверо его старших братьев. Спустя двенадцать лет их осталось двое: Моур и Смифар. Еще через год Моур умер от старости, и право на корону перешло Смифару, крепкому и здоровому. Потому-то Шан, стоило только ему достичь двадцатилетия, уехал из Серебряного. Годы пронеслись быстро: скитания с парой золотых в кармане, труппа бродячих артистов, женитьба на арфистке. Через два года у них с Лиль родилась долгожданная дочь, Яшма, светловолосая и голубоглазая как Шан. Он наконец начал верить, что сделал свой выбор не напрасно.

Летом тысяча восемьдесят пятого года Смифар погиб на охоте. Никто так и не узнал, чья рука держала арбалет, пославший болт княжичу в грудь. После этого князь Фильдан, пышущий удивительным для его ста двадцати пяти лет здоровьем, сильно сдал. Он пережил пять жен и двадцать детей, но гибель Смифара прошлась острым лезвием по едва затянувшейся за долгие годы ране от потери первенца. Княжна Райель, чье имя теперь носила главная улица города, тоже участвовала в охоте, и на исходе дня юную наследницу нашли в чаще со стрелой в сердце. После гибели Смифара поползли слухи о проклятье, нависшем над родом Феряз. И острие того проклятия повернулось в сторону Шана.

Оставшись последним претендентом на сапфировую корону, он до последнего тянул с возвращением. Но когда у их дома в Озерном Береге приземлилась Буря с князем в седле, у Шана не осталось выбора. Долгая дорога отняла у Фильдана последние силы, на обратном пути он едва держался в седле и слег сразу, стоило ему сойти с грифоницы. А потом над городом появилась пелена, затянувшая его, словно крынку с молоком. Люди почти перестали выходить на улицы, грифоны отказывались взлетать, весь Серебряный поглотило безмолвие. Ноша, которую отец должен был передать Шану постепенно, рухнула ему на голову.

Шан распахнул окно, впуская в палаты пахнущий гарью воздух, прошел в дальний угол и уселся за высокий стол из цельного белого камня. Обычно за ним работали писари, помечая решения, принимаемые вельможами и князем, но Шан не приглашал писарей на советы, а стол определил под свои нужды. На нем лежали стопки прошений, печать с именем отца и банка с чернилами, украшенная отлитой из олова бычьей головой с направленными вперед рогами. Такой же бык изображался на монетах, отчеканенных в Серебряном Городе, и сопутствовал всем флагам, развевавшимся на башнях дворца. Когда-то Шан считал, что бык — символ упорства и выносливости, проявленных прежними людьми при освоении этих земель. Теперь же понял: каждый в этих стенах вынужден тянуть тяжелый плуг обязанностей, подобно крестьянскому волу. Шан размял пальцы и взялся за очередное прошение. Работа обещала затянуться до темноты.

Огоньки ламп отражались в золотых коридорах дворца, создавая иллюзию того, что металл плавится, стекая по украшенным мозаикой стенам, пережившим не один род князей. Близилась полночь, и обычно сновавшая из зала в зал прислуга спала, как и большая часть стражников. Пару недель назад за подобное допущение главу стражи наверняка лишили бы звания, но сам он исчез, а остальные слишком сосредоточились на пелене и болезни князя, чтобы замечать бреши в охране дворца.

Шан выглянул в окно, пытаясь различить хоть что-то, кроме расположенных вблизи башен. С крупными жаровнями на вершинах они напоминали огромные коптящие свечи. Плотная пелена не давала лунному свету проникать на узкие улицы, и город безмолвно и неотвратимо тонул в ночном мраке. Вместе с ним шли на дно и души, которые княжеский двор должен защищать. Шан нервно пригладил светлую бородку и скрестил руки на груди. Не следовало оставлять Лиль с дочерью одних. Что, если Озерный Берег затянула такая же пелена? Теперь этого не узнать. Тела караванщиков наверняка еще оставались с той стороны, и повторить их участь никто не осмеливался.

Двери покоев князя скрипнули. В коридор вышла высокая беловолосая старуха в серебристой мантии. Она подняла на Шана серые глаза, и он почтительно склонил голову. Айгара, старейшая из жриц, пару десятилетий назад стала Хранительницей континента и перебралась из Дома Света в Серебряный Город. Последние дни она со своим спутником Рильилем почти не отходила от князя.

— Лунной ночи, — тихо проговорил Шан. — Мне сказали, вы хотели видеть меня. Отцу стало хуже?

— Нет, князь Фильдан сейчас окутан все тем же беспокойным сном, что занимает большую часть его суток.

Айгара прикрыла дверь и, взяв Шана под руку, повела по коридору. Ее шаги были размеренны и мягки, словно у молодой женщины.

— И все же, — заговорила она вновь, — опрометчиво надеяться, что твой отец вновь встанет на ноги. Думаю, он чувствовал, что дни его на исходе, и поэтому поспешил вернуть наследника домой.

Шан остановился, переводя дыхание. Грудь сжало уже забытое отчаяние. «Нет, — пронеслось у него в голове. — Я ничего не знаю о правлении, вельможи не доверяют мне, а горожане вот-вот начнут роптать, если пелена не пропадет. Корона ляжет мне на голову могильным камнем».

— Ты страшишься не зря, княжич, — произнесла жрица. — Наступают мрачные дни, коих не было уже давно. Светлые шепчут нам с Рильилем об этом беспрестанно.

— Что же мне делать?

На мгновение Шан вновь ощутил себя мальчишкой, пришедшим в святилище за советом. Он отстранился от жрицы и обессиленно опустился на скамью у окна, черневшего гниющей раной. Айгара внимательно глядела на Шана, не выказывая и капли сочувствия. Полумрак коридора делал ее лицо похожим на вытесанную из камня маску.

— Я родилась в Молчаливом Пределе холодным летом девятьсот шестидесятого года, — прошептала жрица. — Когда мне минуло одиннадцать, Светлые позвали за собой, и пришлось отринуть гильдию и всех, кем я дорожила. Я была слишком мала, чтобы понять великую суть служения Светлым, но все же доверилась. Как видишь, они высоко это оценили.

Старуха уселась на скамью возле Шана.

— Поэтому, прошу, доверься их выбору и ты, — вкрадчиво произнесла она. — Светлые нашептали нам, что княжич должен покинуть стены Серебряного Города сегодня же.

Шан непонимающе заморгал. Голова, уставшая от проведенными над бумагами дня, соображала с трудом.

— Как я могу бросить отца в таком состоянии, Айгара? — Он потер глаза, надеясь прогнать сонливость. — К тому же, город закрыт. Как бы я ни хотел привести помощь, пелена пожрет меня, как тех караванщиков.

— Я лишь позволяю узнать волю Светлых. — Жрица замолчала, словно прислушиваясь к чему-то, досягаемому только ей. — Решай сам, что делать с этим знанием. Может статься, Светлые сдержат пелену, или твоя смерть сорвет с города оковы. Человеку не под силу понять помыслы Светлых до конца.

Старуха легко встала и развернулась к покоям князя, взмахнув полами мантии.

— Пусть божества хранят тебя, княжич Шантар, — произнесла она, уходя. — И всех нас.

Какое-то время Шан оставался на скамье, окруженный тишиной дворца. Лампы подрагивали от гулявшего по коридорам сквозняка, и дыхание Шана вторило им, делаясь неровным и надорванным. В детстве он всерьез хотел пойти на службу в дворцовую стражу, и до того увлекся этой мыслью, что не покидал боевых тренировок до тех пор, пока не начинали подкашиваться ноги. Наставники учили: смерть может принести и нож разбойника, и осколок стекла в руке разбушевавшегося пьянчуги. Каждый, кто держал меч, принимал эту истину. Но погибнуть в попытке безрассудного бегства?