Этерион 2

Они толкнули дверь и вошли.

Внутри «Оазис» оказался именно таким, каким его можно было представить по фасаду: большим, шумным, грязным и полным людей, каждый из которых выглядел так, будто для него убийство было не событием, а рутиной. Помещение было просторным, с низким, закопчённым потолком, подпертым толстыми деревянными балками, на которых висели заплесневевшие флаги, ржавые якоря и обрывки рыболовных сетей, призванные создавать «морскую атмосферу». Вдоль стен тянулись грубо сколоченные столы, за каждым из которых сидела шумная, разномастная компания: матросы в полосатых тельняшках, докеры с чёрными от грязи руками, подозрительные типы в кожаных куртках, несколько девиц с вызывающе ярким макияжем и пара одиноких, молчаливых фигур, закутанных в плащи, чьи лица скрывались в тенях капюшонов.

В центре зала, на небольшом возвышении, пиликал скрипач — сухонький старик с закатанными глазами, который играл не столько музыку, сколько шум, и никому до него не было дела. Главный же шум создавали сами посетители: кто-то горланил песню, кто-то спорил, кто-то стучал кружкой по столу, требуя добавки, и всё это сливалось в единый, оглушающий гул. В дальнем конце зала виднелась длинная барная стойка из тёмного, липкого от пролитого пива дерева, за которой возвышался бармен — огромный, лысый, с пудовыми кулаками.

Игнорируя любопытные, оценивающие взгляды, которые начинали обращаться в их сторону, Сандор решительно направился к стойке, пробравшись сквозь толпу. Отто следовал за ним, почти вплотную, а Винсент, сжимавший портфель, как щит, плёлся позади, нервно озираясь.

Сандор остановился у стойки и, перекрывая шум, громко и чётко произнёс:

— Кто здесь хозяин?

Бармен, огромный лысый детина с лицом, изуродованным старым ожогом и парой ножевых шрамов, медленно поднял взгляд от кружки, которую он протирал. Его маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели на Сандора с ленивым, пренебрежительным любопытством. Он вопросительно поднял бровь — густую, кустистую.

— Мы пришли, — продолжил Сандор, повышая голос так, чтобы его слышал весь зал, — забрать долг, который хозяин этой дыры должен Билли Однорукому.

На мгновение в зале стало тихо, насколько это вообще было возможно. Скрипач сфальшивил и замолк. Дюжина пар глаз устремилась на троицу чужаков. А затем бармен откинул голову назад и расхохотался.

Это был громовой, раскатистый хохот, который тут же подхватили остальные. Весь «Гнилой трюм», от матросов до шлюх, взорвался смехом, свистом и улюлюканьем, хлопая по столам и указывая пальцами на гостей.

— Этот Однорукий бандит совсем рехнулся! — прорычал бармен сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Решил переть против Декстера Фламинго и его «Оазиса»? Да он, видать, мозги пропил вместе со своей культяпкой! И кого он прислал? — он обвёл троицу театральным жестом. — Два задохлика и деда! Два задохлика и деда! Чтобы выбить долг! Ну, парни, вы сами напросились!

— Валите их, парни! — раздался откуда-то сбоку чей-то хриплый крик, и зал взорвался движением.

С грохотом опрокинутых скамей и звоном бьющейся посуды посетители «Гнилого трюма» — кто с дубиной, кто с ножом, кто просто с голыми кулаками — ринулись на чужаков. Это была толпа, разъярённая, пьяная, привыкшая к насилию как к развлечению, и их было много, очень много.

Отто, стоявший по правую руку от Сандора, хищно оскалился, и на его лице, ещё недавно бледном и испуганном, расцвело выражение дикого, почти радостного предвкушения. Он размял плечи и бросил на Сандора быстрый, сверкающий взгляд:

— Ну что, сержантик, помнишь наши тренировки в форте? Как в старые добрые времена, на кулачках! Только чистое искусство мордобоя! Предлагаю: кто положит больше этих дуболомов, тот выиграл. С проигравшего — выпивка! Идёт?

— Идёт, — бросил Сандор, и в его голосе тоже прорезалась та особая, мрачная весёлость, которая приходит только перед хорошей дракой.

А затем толпа накатила на них, и началось.

Сандор встретил первого нападающего — коренастого мужика с дубиной, замахнувшегося широко и глупо, — резким шагом вперёд и прямым ударом в челюсть, который Отто называл «поцелуй кладбища». Голова матроса мотнулась, как у тряпичной куклы, и он рухнул на пол, выронив дубину, которую Сандор тут же подхватил и метнул в лицо второму. Тот взвыл и схватился за разбитый нос.

Отто же танцевал. По-другому и нельзя было описать то, что он делал. Он двигался в толпе врагов, как угорь в мутной воде, ускользая от ударов за миг до их нанесения, и каждое его движение было экономным, выверенным, смертоносным. Никакой магии. Только столетний опыт бойца, пережившего сотни стычек. Он ломал пальцы, выбивал запястья, бил локтями в висок и коленями в пах, и вокруг него быстро росла куча стонущих, корчащихся тел. Один из бандитов попытался ударить его ножом — Отто поймал его руку, вывернул под неестественным углом (раздался тошнотворный хруст), выхватил нож и метнул его в плечо другому, который заходил со спины.

— Три! — выкрикнул он, уклоняясь от удара бутылкой.

— Четыре, — поправил Сандор, обрушивая тяжёлую табуретку на голову очередного противника. Табуретка разлетелась в щепки, а её владелец осел на пол.

Винсент, как ему и было велено, сначала спрятался за перевёрнутым столом, прижимая портфель к груди и с ужасом наблюдая за тем, как его товарищи превращают зал в поле боя. Он видел, как Сандор, сбитый с ног ударом в корпус, перекатился и снизу ударил ногой в колено нападавшему, как Отто, схватив двоих за шкирки, столкнул их лбами, и они мешком осели на пол. Вокруг царил хаос: летели бутылки, хрустели кости, кто-то кричал, кто-то стонал, а скрипач, забравшись на своё возвышение, продолжал пиликать, словно ничего не происходило и кажется улыбался.

И вдруг прямо перед Винсентом возник один из бандитов — невысокий, но коренастый, с жёлтыми зубами и злобным оскалом. Он замахнулся на барона обломком доски. Винсент, действуя инстинктивно, схватил со стола первую попавшуюся бутылку — дешёвого рома, как он потом узнал, — и, зажмурившись, со всего размаху опустил её на голову бандита. Бутылка взорвалась стеклянным дождём, и в руках у Винсента осталась «розочка» — зазубренное, острое стеклянное горлышко. Бандит, заливаясь кровью из порезанной головы, отшатнулся, а Винсент, всё ещё не веря в то, что он это сделал, закричал что-то нечленораздельное и бросился вперёд, размахивая своим импровизированным оружием. Он не знал, правильно ли он дерётся, эффективно ли, но его страх трансформировался в какую-то истеричную, бесстрашную ярость, и она несла его вперёд.

Бойня продолжалась долго. Сандор потерял счёт времени, потерял счёт поверженным противникам. Его кулаки были разбиты в кровь, предплечье саднило от пореза, нанесённого чьим-то ножом, но боль была фоновой, далёкой, неважной. Важным был только ритм боя — удар, уклон, блок, контратака, — ритм, который Отто вбивал в него месяцами и который теперь работал на полную, безжалостную мощность. Рядом с ним старик творил чудеса рукопашного боя, укладывая врагов одного за другим с методичностью мясника, разделывающего тушу.

И наконец, это закончилось.

Весь пол «Оазиса» был усеян телами. Кто-то стонал, пытаясь подняться, кто-то лежал неподвижно, кто-то, кому повезло чуть больше, сидел, прижимая к себе сломанную руку или разбитое лицо, и тихо матерился. Лишь немногие, самые осторожные из посетителей, умудрились сбежать через заднюю дверь в самом начале драки. Скрипач доиграл последнюю, фальшивую ноту и, поклонившись, спрятался за своё возвышение.

Отто стоял в центре залы, уперев руки в боки, и тяжело, но довольно дышал. Его лицо было покрыто парой ссадин, но в глазах горел тот самый азартный, мальчишеский огонёк, который Сандор видел в нём только во время их тренировок. Оглядев поле боя и быстро пересчитав поверженных противников, он удовлетворённо хмыкнул:

— Ну что, сержантик, я выиграл. С большим запасом. Ты даже близко не подошёл.

Сандор, вытирая кровь с разбитой губы, устало, но искренне усмехнулся:

— За алкоголь ты, старый хрыч, и море перешёл бы. Не был бы ты пьяницей — был бы покойником. Так что считай, что я тебе поддался.

— Ах, поддался он! — фыркнул Отто. — Я тебе сейчас поддамся, дай только дух перевести.

И тут к ним, расталкивая чьё-то стонущее тело ногой, подбежал Винсент. Его камзол был порван, галстук съехал набок, лицо было перемазано грязью, чужой кровью и потом, а в руке он всё ещё сжимал «розочку». Но выражение его лица было... необычным. Глаза горели, щёки раскраснелись, и на его губах играла широкая, почти безумная улыбка человека, только что пережившего свой первый настоящий бой и вышедшего из него живым.

— Вы видели?! — закричал он, подбегая к ним. — Вы видели, как я дрался?! Я ему — бутылкой по башке! А потом ещё одному! А потом ещё! Я, барон Лорен, дипломат и кабинетная крыса, — дрался в портовой драке! Вы видели?!

Сандор и Отто переглянулись. Улыбка медленно расползлась по их лицам. И, не сговариваясь, они обрушили на Винсента поток театрального, преувеличенного восхищения.

— О, великий воин! — воскликнул Отто, прижимая руку к сердцу. — Скала! Буря! Смерч! Ты был ужасен в своём гневе, барон! Твой клинок — извините, твоя бутылка — разила врагов, как Драконья молния!

— Я трепетал от ужаса, наблюдая за твоими подвигами, — подхватил Сандор, стараясь сохранять серьёзное лицо. — Искренне. Такого яростного натиска я не видел со времён... со времён прошлого четверга.

Винсент, всё ещё опьянённый адреналином, сначала воспринял их похвалу за чистую монету, но, увидев, как они оба едва сдерживают смех, запнулся, покраснел и, наконец, сам рассмеялся — тихо, неуверенно, но смеялся. Это был смех измученного, перепуганного, избитого человека, который только что понял, что жив, и это было прекрасно.

— Ладно, ладно, — пробормотал он, опуская своё стеклянное оружие. — Я понял. Я был... не очень. Но я это сделал, чёрт возьми!

— Сделал, — подтвердил Сандор, хлопая его по плечу. — И я тобой горжусь. Правда.

Их момент триумфа был прерван тихим, дрожащим голосом, донёсшимся из-под барной стойки:

— Я всё отдам! Я всё лично отдам Билли! Только не бейте! Я всё отнесу ему!

Все трое повернулись на звук. Из-за перевёрнутой стойки, прижимаясь спиной к стенке и дрожа как осиновый лист, выглядывал бармен. Вся его бравада, весь его смех исчезли без следа. Это был просто напуганный, жалкий человек, чья вера в непобедимость своего босса Декстера Фламинго была только что жестоко разбита — в прямом и переносном смысле.

Отто открыл было рот, чтобы ответить — несомненно, что-то едкое, — но его перебили.

Со стороны входа, из темноты дверного проёма, раздались медленные, размеренные аплодисменты.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Все трое резко обернулись.

На пороге «Оазиса», опираясь на трость, стоял Билли Однорукий. Его щербатая улыбка сияла в полумраке, как фонарь. Рядом с ним, всё так же безучастно и тихо, стоял мальчишка лет десяти. Билли хлопал в ладоши — медленно, раздельно, и каждый хлопок отдавался в опустевшем зале, как удар молотка по наковальне.

— Браво, — произнёс он, и в его визгливом голосе звучало неподдельное, почти детское восхищение. — Браво, господа мои. Честное слово, меня уже очень, очень давно никто так не удивлял. Вы не представляете, как давно.

Он сделал несколько шагов вперёд, осторожно обходя лежащие тела, и остановился, оценивающе оглядывая масштаб разрушений.

— Я думал, вас изобьют до полусмерти. Я надеялся, что вы, может быть, сумеете надрать пару-тройку задниц до того, как вас скрутят. Но это? — он обвёл рукой весь бар, всё поле боя, — Это нонсенс. Это выходит за все рамки ожидаемого. Три человека против полного зала отборного отребья — и ни царапины? Ну, пара царапин, — поправился он, заметив разбитую губу Сандора и ссадины Отто. — Но против такого... Я впечатлён. Искренне. Честно. Я человек деловой, и когда я вижу такой уровень компетенции, я не могу пройти мимо. Такие люди, как вы, мне нужны.

Он опёрся на трость и чуть наклонил голову.

— У меня на улице ждёт повозка. Предлагаю вам сесть в неё и вместе со мной отправиться обратно в мой офис — в более чистую его часть, а не в тот клоповник, где мы имели удовольствие познакомиться. Поговорим. Обсудим ваше положение, моё положение и возможности для взаимовыгодного сотрудничества. Я чувствую, что мы можем быть друг другу полезны.

Он сделал паузу, и его улыбка стала чуть холоднее, чуть жёстче.

— Но я должен напомнить, друзья мои, что ваши дамы по-прежнему у меня в заложниках. В качестве гарантий вашего благоразумия. Поэтому, когда мы сядем в повозку, следите за своими действиями. Не надо глупостей. Вы доказали, что вы компетентны, но это не значит, что я перестал быть осторожным. Осторожность — моя вторая натура. Первая была ампутирована.

Он снова хихикнул и пошевелил протезом.

Сандор и Отто переглянулись. Выбора не было. Они это знали. Они только что продемонстрировали, на что способны, и это заинтересовало Билли, но не обезопасило их. Фия и Марта всё ещё были в заложниках. И этот факт перевешивал всё остальное.

— Хорошо, — сказал Сандор. — Мы едем.

— Умница, — просиял Билли. — Пойдёмте. Повозка ждёт.

Он повернулся к выходу, но на пороге остановился и бросил через плечо в сторону всё ещё прячущегося за стойкой бармена:

— Эй ты, чучело. Не забудь, кто здесь теперь новый хозяин. И чтобы завтра к полудню Декстер лично приполз ко мне на поклон. И долг пусть принесёт. С процентами. И передай ему, что Билли Однорукий шутит только раз. Второй раз будет больно. Очень.

После чего он, сопровождаемый безучастным мальчиком и своей тенью, вышел из «Оазиса» в прохладную ночь Ривергарда, и за ним, оставив за собой поле из поверженных врагов и разбитой мебели, последовали Сандор, Отто и всё ещё дрожащий, но исполненный странной, новой гордости Винсент.

Глава 25 Приоритеты.

Карета Билли Однорукого оказалась под стать своему хозяину — неожиданно роскошной, но с душком чего-то сомнительного. Это был просторный, оббитый изнутри тёмно-бордовым бархатом экипаж на мягких рессорах, запряжённый парой сытых, холёных лошадей. Внутри пахло дорогим табаком, кожей и едва уловимым ароматом каких-то терпких благовоний, которые, казалось, должны были перебить запах того, чем на самом деле занимался хозяин экипажа, но лишь добавляли ему загадочности. На сиденьях были разбросаны расшитые подушки, а у окна, отгороженного тёмной занавеской, стоял маленький столик с инкрустацией, на котором сейчас не было ничего, кроме одинокого, пустого бокала.

Сандор и Отто сели лицом к Билли, который развалился на противоположном сиденье с видом монарха, принимающего подданных. Винсент, всё ещё прижимавший к груди портфель, притулился с краю, стараясь занимать как можно меньше места. Мальчик — тот самый, что безмолвно стоял у окна в кабинете, — устроился у противоположного окна и теперь скучающе, почти демонстративно равнодушно смотрел на проплывавшие за стеклом тёмные улицы. Его пальцы рассеянно гладили гриву деревянной лошадки, и, казалось, весь этот мир взрослых драк, интриг и угроз совершенно его не касался.

Первые несколько минут прошли в молчании, нарушаемом лишь стуком копыт о брусчатку и редким скрипом рессор. Билли молчал, но его молчание было не пустым — он явно переваривал увиденное, время от времени бросая на своих пассажиров быстрые, оценивающие взгляды. Наконец, он хлопнул себя протезом по колену и издал короткий, скрежещущий смешок.

— Должен признаться, — произнёс он, и в его визгливом голосе звучало искреннее, неподдельное восхищение, — я до сих пор не могу отойти. Честно. Я многое повидал в этом городе. Видел, как дерутся лучшие вышибалы, видел, как мои парни разбираются с конкурентами, видел даже пару магических стычек — со стороны, разумеется, — но такое... Такое я видел впервые. Вы понимаете, что вы только что сделали?

— Понимаем, — коротко ответил Сандор.

— Ни хера вы не понимаете! — воскликнул Билли, но без злобы, скорее с азартом. — Я, когда вас отправлял, честно скажу — я не рассчитывал, что вы справитесь. Вообще. Я думал, вы зайдёте, нашумите, отвлечёте на себя внимание. Отвлечёте этих придурков ровно настолько, чтобы мои парни под шумок похитили бармена — того самого лысого, с которым вы говорили. Он, знаете ли, очень много знает о делах Декстера. Очень много. Слишком много. И я надеялся, что вы отвлечёте зал на пару минут, пока мои люди сделают своё дело.

Он вздохнул и покачал головой.

— А вместо этого мои парни докладывают мне, что вы, втроём, разносите в пух и прах почти всю банду Декстера. Почти всю.

Билли снова хлопнул по колену, на этот раз живой рукой.

— Я не поверил своим ушам. Я сказал своим парням: «Если вы, сукины дети, мне врёте, я вам лично яйца отрежу». А они говорят: «Билли, клянёмся, это правда». И тогда я поехал сам. Скажу честно, за такое шоу я готов заплатить.

Он помолчал, затем добавил, понизив голос и посмотрев куда-то в угол экипажа:

— И знаете, это меня даже немного... расстроило. Не то чтобы я жалуюсь, нет-нет. Но это напомнило мне одну важную вещь, которую я иногда забываю. Что не всё в мире решается силой. Вы — вы трое — гораздо сильнее меня. Гораздо. Ты, Сандор, мог бы свернуть мне шею одной рукой, даже не запыхавшись. Старик твой... — он бросил быстрый взгляд на Отто, — про него я вообще молчу. Я не знаю, кто он такой, но нутром чую — он способен на то, что мне и в кошмарах не приснится. И даже этот хорёк, — он кивнул на Винсента, — оказывается, умеет махать бутылкой. Вы все сильнее меня. В прямом, физическом смысле. Но сейчас вы сидите здесь, в моей карете, и едете туда, куда я скажу, а ваши женщины — у меня в заложниках.

Он поднял глаза и обвёл их взглядом.

— Я это не к тому, чтоб унизить вас. Боже упаси. Я вообще не люблю унижать полезных людей — это глупо и недальновидно. Я к тому, что сила — это не только мускулы. Сила — это знание того, что нужно твоему противнику. И обладание этим. Вот ты, Сандор, хочешь спасти свою леди. Ты хочешь этого так сильно, что готов выполнять мои поручения. И именно поэтому я сижу здесь, а ты — там. Не потому, что я сильнее. А потому, что у меня есть то, что нужно тебе. И это, друг мой, единственно верный взгляд на жизнь.

В экипаже на мгновение воцарилась тишина. Сандор не ответил — потому что ответить было нечего. Билли был прав. Цинично, грязно, отвратительно прав.

А затем Сандор, рассеянно взглянув в окно, увидел нечто, от чего его сердце пропустило удар.

На углу узкой улочки, освещённой единственным эфирным фонарём, стоял человек. Он был одет как большинство местных. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел прямо в окно кареты. Смотрел пристально, не мигая, и в этом взгляде было что-то настолько неестественное, настолько чуждое всему живому, что Сандор почувствовал, как волосы на его затылке встают дыбом. Затем человек — попытался дернуться — вдруг пошатнулся, схватился за грудь и, словно подкошенный невидимой рукой, рухнул на землю лицом вниз. Мгновение — и его тело осталось лежать на мостовой, а карета проехала мимо.

И в ту же самую секунду Отто, сидевший рядом, издал странный, сдавленный звук. Сандор резко повернулся к нему. Глаза старика были расширены до предела, лицо побледнело как полотно, а пальцы, лежавшие на коленях, вцепились в ткань штанов с такой силой, что она затрещала.

— Отто? — резко спросил Сандор.

Старик не ответил сразу. Он сделал несколько судорожных вдохов, его глаза бегали, словно он пытался сфокусироваться на чём-то невидимом. Затем, с видимым усилием взяв себя в руки, он повернулся к Сандору и заговорил — тихо, хрипло, так, чтобы слышал только он:

— Я... я почувствовал это снова. Такая же огромная сила, как в прошлый раз. Но... но на этот раз она была будто бы другого рода и в упор. Я ощутил её так близко, как не ощущал ни одного мага со времён... понимаешь с каких времён. Это было как удар молнии рядом. Вспышка и — тишина.

— Он... он прекратил? — спросил Сандор, понижая голос. — Ты всё ещё чувствуешь его?

Отто замер, прикрыл глаза на несколько секунд, и когда открыл их, в них читалось глубочайшее, почти мистическое недоумение.

— Нет, — прошептал он. — Ничего. Вообще ничего. Как будто его никогда и не было. Как будто кто-то зажёг свечу, сунул её мне в глаза и тут же задул. Это... это не может быть случайностью. Кто-то только что... проявил силу. Рядом с нами. На мгновение. И потом... исчез.

Билли, который всё это время с любопытством наблюдал за ними, подался вперёд:

— Что это значит? О чём вы там шепчетесь? Я, конечно, извиняюсь, но у меня в карете секретничаю только я. Если что-то происходит, я должен знать об этом.

Сандор встретился глазами с Отто, и между ними произошёл тот безмолвный обмен пониманием, который возможен только между людьми, прошедшими через ад. Отто едва заметно покачал головой. Сандор повернулся к Билли, и его лицо приняло выражение лёгкой, почти скучающей усмешки.

— Ничего страшного, — сказал он. — У старика иногда бывает горячка от алкоголя. Периодически она прорывается, и он начинает «ощущать силу». Особенно после хорошей драки. Это пройдёт.

Он говорил это легко, почти небрежно, но его взгляд, устремлённый на Отто, был предельно серьёзен. И этот взгляд говорил яснее всяких слов: «Не сейчас. Не здесь. Не при нём».

Билли не был дураком. Он прекрасно понял посыл, и его щербатая улыбка стала чуть уже, чуть холоднее.

— Ну-ну, — протянул он, откидываясь на спинку сиденья. — Ладно. Не хотите говорить — не надо. Только не держите меня за идиота. Я идиотом не был, даже когда у меня было две руки. Но, так и быть, сейчас это неважно. Потому что мы уже почти приехали. Вон, видите? — он указал протезом в окно, где уже показались знакомые очертания тёмно-красного здания с чёрными ставнями. — А все важные разговоры можно продолжить в более удобном месте. У меня, знаете ли, есть специальное помещение для таких бесед.

Карета замедлила ход и остановилась у входа в бордель. Кучер спрыгнул с козел и отворил дверцу. Первым, как и полагается хозяину, вышел Билли, за ним — мальчик, так и не проронивший ни слова, затем — Сандор, Отто и, наконец, Винсент, который всё ещё озирался по сторонам, как побитая, но выжившая собака.

У входа в бордель, под тёплым светом фонаря, их уже ждали. Две куртизанки — одна в алом, другая в чёрном, обе с глубокими декольте и профессиональными улыбками, — при появлении Билли буквально налетели на него, как бабочки на огонь. Они висли на нём, гладили его плечи, щебетали что-то льстивое и сладкое, явно пытаясь лишний раз подлизаться к новому начальству.

— Билли, дорогой! Ты вернулся! Мы так скучали! — ворковала одна.

— Ты не представляешь, как тут было скучно без тебя! — вторила вторая.

Билли, расплывшись в довольной, щербатой улыбке, похлопал одну из них пониже спины (живой рукой) и, сделав вид, что хочет укусить за ухо, отстранился.

— Не сейчас, девочки, не сейчас. У меня дела. Важные. Очень важные. — Он кивнул в сторону своей свиты из трёх потрёпанных мужчин. — Как только закончу, мы обязательно... поработаем над вашими дополнительными бонусами к зарплате. А пока — брысь. Дайте пройти.

Куртизанки, разочарованно надув губки, расступились, и вся группа проследовала внутрь. На этот раз они не задерживались в холле с его алым бархатом и сладковатым дурманом. Билли сразу направился к широкой, устланной ковровой дорожкой лестнице, ведущей на второй этаж, и остальные последовали за ним.

Второй этаж разительно отличался от первого. Здесь было тихо, сумрачно и мрачно. Никакой музыки, никаких приглушённых стонов из-за дверей. Только длинный, устланный всё тем же алым ковром коридор, вдоль которого тянулись закрытые двери из тёмного дерева, да тусклые канделябры на стенах. Это была уже не часть публичного дома. Это была частная территория. Территория Билли.

Они дошли до одной из дверей, и Билли остановился. Он повернулся к мальчику, который всё это время безмолвно следовал за ними, и впервые за вечер его голос утратил визгливые, деловые нотки и стал... мягче? Теплее? Сандор не был уверен.

— Иди пока поиграй в своей комнате, — сказал Билли, кладя живую руку на плечо мальчика. — У меня тут будет ещё один скучный взрослый разговор. Ты же знаешь, как я это не люблю. Давай, я скоро зайду.