Этерион 2

— Ну, хоть кто-то в этой дыре ещё не просрал мозги, — сказал он. — Ладно, ваше величество. Будем считать, что я впечатлён вашей прозорливостью и вашим вкусом к нестандартным союзникам. Да и пойло у вас в усадьбе неплохое.

Фия перевела взгляд с Мартина на Отто, потом на Сандора. Винсент, который всё это время сидел, схватившись за голову, наконец поднял глаза.

— Леди Фиомела, — тихо произнёс он, — я... я не знаю, что сказать. Это выходит за рамки любой дипломатической практики. Но... я доверяю вам. И я доверяю вашему суждению. Если вы считаете, что план короля Мартина — наш лучший шанс, я поддержу его.

Марта молча кивнула, и в этом кивке было больше поддержки, чем в длинной речи.

Фия встала. Её лицо было бледным, но решительным.

— Хорошо. Мы принимаем ваш план, ваше величество. Мы отправимся в вольный город, найдём способ связаться с отцом и будем действовать по обстоятельствам. У нас нет другого выбора.

— Рад слышать, — кивнул Мартин. — Тогда возвращайтесь в поместье, собирайте вещи. Карета будет готова в течение часа. Я также отправлю послание Альберту Лангру через мои каналы — сообщу ему, где вас искать, чтобы Кассиану было проще связаться с вами, если он сможет.

Он сделал паузу и добавил — полушутливо, но с явным, плохо скрываемым смыслом:

— И, надеюсь, я не слишком самонадеян, но... когда вся эта пыль осядет, и если вы, леди Фиомела, и ваш отец, герцог Блэкторн, выйдете из этой передряги победителями... я надеюсь, Гиперион и род Блэкторнов не забудет, кто им помог в трудную минуту. Талриан — маленькое королевство, но мы умеем быть верными союзниками. Или опасными врагами. Выбор всегда за теми, кто сильнее.

Фия посмотрела на него, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Я не забуду, ваше величество. Мой отец тоже. Даю вам слово дома Блэкторн. А теперь, с вашего позволения, мы пойдём собираться.

Мартин кивнул, и они поднялись. Фия первой направилась к выходу, за ней — Винсент и Марта. Сандор и Отто задержались на секунду, обменявшись короткими, но красноречивыми взглядами с королём. Затем они тоже вышли.

Дверь за ними закрылась, и Мартин остался в кабинете вдвоём с Эриком. Некоторое время они молчали. Потом король тяжело вздохнул и потёр лицо ладонями.

— Ну что, Эрик, — тихо сказал он, — кажется, я только что поставил всё, что у нас есть, на карту, которой даже не видел. Ставка — будущее Талриана. И, возможно, моя голова.

— Мы бывали в переделках и похуже, капитан, — ответил охранник. — По крайней мере, на этот раз мы на стороне тех, кто, кажется, знает, что делает.

— Кажется, — повторил Мартин. — Вот именно, что кажется.

Он повернулся к окну и долго смотрел на утреннее море, блестевшее под лучами солнца, как расплавленное серебро.

...

Воздух в подвале был густым, спёртым и тяжёлым, пропитанным вездесущей угольной пылью, сыростью старых камней и едва уловимым запахом машинного масла, которое, казалось, въелось в саму ткань Айронфорджа. Этот подвал, когда-то бывший частью огромного литейного цеха, а ныне — грудой полуразрушенных стен и опор, стал местом, которое Винни называл своей «штаб-квартирой». Громкое слово для того, что представляло собой несколько кривых деревянных ящиков, заменявших столы, пару коптящих масляных ламп и охапку прелой соломы в углу, служившей постелью. Но для тех, кто собирался здесь, это было больше, чем просто подвал. Это был шанс. Надежда. Островок порядка в море хаоса.

Винни сидел на перевёрнутом ящике, скрестив ноги, и сосредоточенно пересчитывал мелкие монеты, раскладывая их стопками по пять штук. Его оттопыреные уши уши, которые он обычно прятал под шапкой, сейчас были открыты, чуть подрагивая, улавливая каждый звук — он всегда прислушивался, даже когда был в относительной безопасности. Тощие, но ловкие пальцы двигались быстро, привычно, и в их движениях была та особая, почти музыкальная ритмичность, которую даёт только многолетняя практика. Вор, информатор, лидер — Винни давно перестал быть просто мальчишкой-карманником. Теперь он был центром сети, которая охватывала и трущобы Айронфорджа, и даже некоторые кварталы Креатоса. Его «Большие Уши» слушали всё: от шёпота на базарах до разговоров в тавернах, от приказов офицеров до сплетен служанок в богатых домах.

В подвал спустились трое.

Они вошли не через главный вход — его давно не существовало, — а через узкий лаз в стене, замаскированный кучей битого кирпича и ржавого железа. Все трое двигались с той же скользящей, кошачьей грацией, что и сам Винни, — уличные дети, наученные двигаться бесшумно, говорить шёпотом и видеть в темноте. Их одежда была такой же пёстрой и потрёпанной: заплатанные куртки, рваные, но чистые рубахи, обмотки на ногах вместо сапог. Младшему на вид было не больше двенадцати, старшему — едва ли шестнадцать.

Винни поднял голову от монет и улыбнулся. Улыбка у него была странная — наполовину волчья, наполовину отеческая.

— Ну, давайте, — сказал он, поднимаясь и протягивая руку первому. — Докладывайте, что удалось собрать сегодня.

Первый парень, самый старший из троих, с узким лицом и вечно прищуренными глазами, пожал ему руку — крепко, по-деловому. Его специализацией были кражи, и он этим гордился.

— Слушай, Большие Уши, — начал он, понизив голос. — Мы вчера в Креатосе поработали. Нижний ярус, там, где торгуют всякой мелочью. Улов не большой, но есть. Пара кошелей у зазевавшихся купчиков, один бумажник у мелкого чинуши. И вот, — он вытащил из-за пазухи небольшой, туго набитый мешочек и бросил его на ящик перед Винни. — Там же взяли у одного торгаша. Отвлекли его спором, пока Лисёнок срезал кошель с пояса.

Винни взял мешочек, взвесил на ладони, развязал и заглянул внутрь. Кивнул.

— Хорошо. Не густо, но для одного дня неплохо. Всё чисто?

— Без следов. Проверили, — парень пожал плечами. — Эти торгаши такие жирные, что потери не замечают до вечера.

— Ладно, — Винни убрал мешочек в карман. — На сегодня хватит. Передай своим, чтоб затаились на пару дней. В городе сейчас слишком много суеты. Лишний риск ни к чему.

Он повернулся к двум другим парням. Один из них, коренастый и угрюмый, отвечал за сбор информации в Айронфордже. Второй, одетый чуть более опрятно — в чистую куртку и почти новые сапоги, — работал в основном в Креатосе, выдавая себя за посыльного мелкой лавки.

— Ну, а вы? Что слышно?

Коренастый заговорил первым:

— В Айронфордже всё то же самое. Постоянные ротации. Остатки «Серых плащей» гоняют туда-сюда, как муравьи в разорённом муравейнике. Никто не понимает, что они делают. То ли ищут кого-то, то ли просто делают вид, что работают. Патрули усилились в восточных кварталах, ближе к шахтам. Там вообще всё на замке, никого не пускают, даже своих.

— А люди что? — спросил Винни.

— Люди злые. Голодные. Многие хотели бы уйти к Рокбэллу, но боятся. Говорят, восточные шахты уже полностью под ним, он туда только своих пускает. И, — он понизил голос, — поговаривают, что у него там целое производство налажено. Углубляются в шахту. Не просто копают, а именно проходят. Если это правда, то он не просто бунтарь. Он ищет что-то... серьёзное.

Винни задумчиво потёр подбородок.

— Продолжай слушать. Особенно всё, что касается шахт и передвижений Серых. Это сейчас самое важное.

Второй парень, тот, что выглядел поопрятнее, заговорил следом:

— В Креатосе странно. Очень странно. Ценной информации нет, но странной — хоть отбавляй. Во дворце какая-то суета. Бароны и графы носятся как угорелые, совещаются, запираются в кабинетах. Слуги говорят, что всю ночь во дворце горел свет, и никто не спал. Поговаривают, там какие-то перестановки. Что-то случилось, но что именно — никто не говорит вслух.

— Перестановки? — переспросил Винни, его уши чуть дёрнулись. — Какие перестановки?

— Этого никто не знает. Но один мой знакомый лакей, он работает в крыле кронпринца Казимира, сказал, что там всю ночь ходили какие-то люди. Не слуги, не стража. Чужие. В тёмных плащах.

Винни медленно кивнул, переваривая информацию.

— Это плохо, — тихо сказал он. — Это очень плохо. Если Казимир что-то затеял, это коснётся всех нас.

Коренастый парень, слушавший с мрачным интересом, вдруг оживился:

— Слушай, Винни. Раз такое дело, может, нам подпортить дела Серым? Мы знаем их маршруты, знаем, где у них склады. Можно устроить пару поджогов, добавить хаоса. Заодно и поживиться чем-нибудь.

Он говорил с азартом, явно предвкушая возможность действовать, а не просто сидеть и слушать. Но Винни молчал. Он смотрел на язычок пламени в масляной лампе, и его лицо было сосредоточенным, почти мрачным. Потом он медленно покачал головой.

— Нет. Запрещаю. И передай всем остальным — пока избегайте любых контактов с Серыми плащами. Не лезьте к ним. Не дразните их. Не качайте лодку ещё сильнее.

Коренастый нахмурился.

— Но почему? Они же наши враги! Они гоняли нас, хватали наших, сажали в ямы...

— Потому что, — резко перебил его Винни, поднимаясь с ящика и делая шаг к парню, — ты, кажется, забыл кое-что. Забыл, благодаря кому твои парни не подохли от голода и холода совсем недавно? Забыл, кто дал денег на ту еду и тёплую одежду, что сейчас на тебе?

Коренастый отступил на шаг, но Винни продолжал наступать.

— Это был один из Серых плащей, понял? Один из тех, кого ты хочешь «подпортить». Сандора. Сержант, которого вы все считали просто ещё одним солдафоном в серой форме. Это он дал мне те деньги. Это благодаря ему вы живы. И я не позволю тебе — или кому-то ещё — нападать на Серых только потому, что тебе, видите ли, скучно сидеть в подвале.

В голосе Винни не было угрозы. Была сталь. Холодная, твёрдая, как клинок, спрятанный за пазухой. Он схватил коренастого за ворот куртки и притянул к себе.

— Мы не воюем со всеми подряд. У нас есть враги, да. Мы ненавидим тех, кто нас притесняет, — и это правильно. Но не все, кто носит серый плащ, — наши враги. Если ты этого не понимаешь, то ты не умнее той крысы, что роется в мусоре за углом.

Он отпустил парня, и тот отшатнулся, тяжело дыша, но в его глазах не было злобы — только удивление и смущение.

— Ладно, — буркнул он, поправляя воротник. — Как скажешь, Большие Уши. Передам всем.

Винни отступил, его лицо смягчилось. Он оглядел всех троих, стоявших перед ним — уставших, грязных, но живых. Его парней. Его ответственность.

— Идите. На сегодня всё. Завтра жду новых докладов.

Они кивнули и, не произнося больше ни слова, один за другим скрылись в узком лазе, оставив Винни одного в полумраке подвала. Масляная лампа слабо мерцала, бросая на стены дрожащие тени.

Он постоял мгновение, глядя им вслед. Потом медленно подошёл к груде ящиков, заменявшей стол, и опёрся на него обеими руками. Пальцы, всё ещё хранившие ловкость опытного карманника, вцепились в шершавое дерево.

— Не переживай, Сандор, — прошептал он в пустоту, и его голос был тихим. — Я знаю, ты хороший парень. Ты спас меня, когда я был никем. Ты отдал всё, что имел, чтобы помочь тем, кого даже не знаешь. И пока я жив... пока я дышу... Айронфордж будет на твоей стороне.

Он поднял голову, и в свете лампы его глаза блеснули — не влагой, а той самой, особой решимостью, которая заставляла его, тощего ушастого мальчишку, вести за собой других, бросать вызов судьбе и выживать там, где выжить было невозможно.

Глава 23 Короли не правят вечно.

Покои кронпринца Казимира были окутаны тишиной — не той умиротворённой, какая бывает в предрассветный час, когда весь мир ещё спит, а тяжёлой, удушающей, как саван, наброшенный на ещё не остывшее тело. Шторы из плотного, тёмно-бордового бархата, расшитого золотыми нитями, были задёрнуты наглухо, не пропуская в комнату ни лучика утреннего солнца. Воздух был спёртым, пропитанным запахом остывшего воска от догоревших свечей, пота и того особого, едва уловимого аромата страха, который не выветривается никакими благовониями.

Казимир сидел в огромном, обитом тёмной кожей кресле с высокой спинкой, которое когда-то, в дни его детства, казалось ему троном великана. Теперь оно было просто креслом — слишком большим, слишком холодным, слишком пустым для одного человека. Он сидел, откинувшись назад и уставившись в потолок невидящим взглядом. Его поза, обычно столь заученно-величественная, была сломленной: плечи опущены, руки безвольно лежали на подлокотниках, пальцы чуть подрагивали. На нём всё ещё был тот же камзол, что и сутки назад — роскошный, расшитый золотом, но теперь измятый, с расстёгнутым воротом и винным пятном на манжете, которого он даже не заметил.

День назад он был наследным принцем. Теперь он был... кем? Цареубийцей. Отцеубийцей. Императором без короны. Или просто убийцей, чей отец знал всё и выпил яд, глядя ему в глаза.

Воспоминания нахлынули без спроса, безжалостно, как морской прилив, захлёстывая сознание с той же неумолимостью, с какой вода заполняет лёгкие утопающего...

////Днём ранее.

Казимир расхаживал по своим покоям, когда гудение устройства связи разорвало тишину. Этот звук, похожий на резонанс тонкого стекла, он уже научился распознавать мгновенно, и каждый раз оно отдавалось в его груди смесью возбуждения, страха и жадного, пожирающего предвкушения. Он бросился к тайнику, достал кристаллическую пластину, активировал её. Над поверхностью возникло знакомое, размытое, искажённое изображение, и тот самый механический, многослойный голос, который не принадлежал ни мужчине, ни женщине, ни человеку, заполнил комнату.

— Ваше высочество. Время пришло.

Казимир замер. Сердце пропустило удар, затем забилось вдвое быстрее. В горле пересохло.

— Что... что вы имеете в виду?

— Время реализовывать ваши амбиции. Момент, которого вы ждали. Всё подготовлено. Спуститесь в сад за королевским дворцом, к восточной аллее, туда, где старая беседка, увитая плющом. Там вас будет ожидать человек. Он передаст вам дальнейшие инструкции и всё, что понадобится. Всё, что нужно для того, чтобы устранить последнее препятствие на вашем пути к трону. Вы готовы, принц Казимир?

Готов ли он? Этот вопрос жёг изнутри. Он мечтал об этом моменте неделями, представлял его в красках, смаковал в бессонные ночи после каждого унижения, каждого косого взгляда отца, каждого намёка на то, что Людвиг может стать фаворитом. Но теперь, когда слова были произнесены, когда абстракция стала реальностью, Казимир почувствовал, как что-то внутри него сжалось в холодный, тугой ком.

— Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал гордо и уверенно. — Я готов.

— Тогда действуйте. И помните: будущее Гипериона в ваших руках. Император.

Связь прервалась. Голограмма погасла. Казимир остался стоять с устройством в руках, глядя в пустоту. «Император». Это слово, которого он ждал всю жизнь, сейчас прозвучало не как триумф, а как приговор. Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, расправил плечи, придал лицу выражение холодной, надменной решимости. Но внутри, где-то глубоко, под слоем амбиций и тщеславия, что-то затряслось мелкой, противной дрожью.

Он спустился в сад.

Восточная аллея в этот час была пустынна. Старая беседка, увитая пожухлым, почерневшим от осени плющом, стояла в тени вековых дубов, чьи голые, искривлённые ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы мертвецов. Казимир шёл быстрым, нервным шагом, озираясь по сторонам, вздрагивая от каждого шороха листьев под ногами. В его голове крутились обрывки мыслей — «а если это ловушка», «а если за мной следят», «а если отец уже знает» — но он гнал их прочь, внушая себе, что это просто предстартовый мандраж, что так бывает со всеми великими людьми перед великими свершениями.

В беседке никого не было. Он остановился, тяжело дыша, и вдруг понял, что воздух вокруг стал холоднее. Буквально — температура упала на несколько градусов, и из его рта вырвалось облачко пара. Затем из тени деревьев, оттуда, где, казалось, только что была сплошная чернота, выскользнула фигура. Человек в длинном, тёмном плаще с глубоким капюшоном, полностью скрывавшим лицо. Двигался он абсолютно бесшумно, словно призрак, и его появление было настолько внезапным, что Казимир невольно отшатнулся, чуть не поскользнувшись на влажной траве.

— Вы пришли, — произнесла фигура. Голос был низким, шершавым, лишённым каких-либо интонаций — не столько человеческая речь, сколько воспроизведённый звук. — Хорошо. У нас мало времени. Возьмите.

Из складок плаща показалась рука в чёрной перчатке, державшая небольшой свёрток из тёмной, промасленной ткани. Казимир, стараясь унять дрожь в пальцах, принял его. Свёрток был лёгким, почти невесомым.

— Внутри — экстракт, — продолжал незнакомец, и каждое его слово падало, как камень в тихий пруд. — У него нет вкуса. Нет цвета. Нет запаха. Он не оставляет следов ни в теле, ни в памяти металла или дерева. Действует быстро. Цель должна принять его внутрь. Как вы это обеспечите — ваша забота. Больше мы с вами не увидимся.

И, не дожидаясь ответа, фигура развернулась и шагнула обратно в тень деревьев. Казимир моргнул — и на том месте уже никого не было. Только холодный ветер шелестел сухими листьями да бешено колотилось сердце в груди.

Он стоял, сжимая свёрток, и смотрел в темноту. Внутри него боролись два чувства: леденящий ужас перед тем, что ему предстояло, и странная, почти наркотическая эйфория от того, что он, Казимир, наследный принц, наконец-то делает то, что должен. Что он не слабак, не марионетка, не посмешище для отцовских советников. Что он — сила. Что он — власть. Что он — император.

Трясущимися руками он развернул ткань. Внутри лежал крошечный, стеклянный бутылёк с прозрачной, как вода, жидкостью. Казимир быстро спрятал его под камзол, прижав к груди, и, всё так же нервно озираясь, зашагал обратно к дворцу.

Путь до императорских покоев был пыткой.

Каждый шаг отдавался в голове пульсирующим эхом. Каждый встречный слуга, каждая тень на стене казались свидетелями его преступления, которые уже всё знают и только ждут момента, чтобы разоблачить его. Казимир то ускорял шаг, почти переходя на бег, то, наоборот, замедлялся, цепляясь за стены, борясь с приступами тошноты. В висках стучало. Ладони вспотели, и он то и дело вытирал их о камзол, оставляя на дорогой ткани влажные следы. В голове крутился один и тот же вопрос: «Как? Как я это сделаю? Как я заставлю его выпить?»

Его метания были жалки. В одну секунду он убеждал себя, что это справедливость, что отец сам виноват, что старый, больной дурак, унижавший его прилюдно, заслужил участь. В следующую — перед глазами вставало лицо отца, не властное и холодное, каким он привык его видеть на советах, а такое, каким он запомнил его в детстве: склонённое над его кроваткой, с усталой, но тёплой улыбкой, когда он рассказывал ему сказку о Драконе-Хранителе. Но эти воспоминания были старыми, выцветшими, почти стёртыми годами обид и пренебрежения. Он отмахивался от них, как от назойливых мух. «Он сам выбрал. Он оттолкнул меня. Он заслужил».

И вот, перед самыми дверями в императорские покои, когда Казимир уже протянул руку, чтобы постучать, из бокового коридора вышел слуга. Молодой парень в скромной, но опрятной ливрее, нёсший в руках маленький серебряный поднос, на котором стояли знакомый хрустальный стакан с мутноватой, зеленоватой жидкостью — лекарственной смесью, которую император принимал каждый день, — и маленький кувшин с водой, чтобы запить. Слуга почтительно склонил голову, увидев кронпринца.

— Ваше высочество, — пробормотал он. — Я как раз нёс его величеству...

Казимир замер. На мгновение его мозг, перегруженный страхом и адреналином, отказался работать. А затем на него накатила волна пьянящей, почти истеричной эйфории. Вот оно. Вот он, знак. Сама судьба, сам мироздание, всё складывается как нельзя лучше, как будто невидимая рука ведёт его к триумфу. Как можно сомневаться, когда всё так очевидно? Он — избранный. Он — истинный наследник.

— Передай мне, — сказал он, и его голос, к собственному удивлению, прозвучал ровно и властно. — У меня к отцу личный разговор. Я сам отнесу лекарства.

Слуга, не смея перечить наследному принцу, покорно кивнул, передал поднос и удалился, пятясь и кланяясь. Казимир дождался, пока его шаги стихнут, и остался один в широком, сводчатом коридоре перед массивными дверями императорских покоев. Его руки, державшие поднос, тряслись так, что стакан позвякивал о серебро. Он огляделся по сторонам — никого. Достал из-под камзола бутылёк, зубами вытащил крошечную пробку и, не давая себе времени на раздумья, влил прозрачную жидкость в мутноватое лекарство. Экстракт растворился мгновенно, не оставив ни следа, ни запаха, ни изменения цвета. Всё было именно так, как обещал незнакомец.

Казимир спрятал пустой бутылёк обратно, глубоко вздохнул, толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл.

Императорская спальня тонула в полумраке, разбавленном лишь слабым светом одинокой масляной лампы на прикроватном столике и тусклыми лучами закатного солнца, пробивавшимися сквозь неплотно задёрнутые шторы. Огромная комната, обитая тёмно-зелёным бархатом и украшенная старинными, потемневшими от времени картинами с изображениями императорских предков, казалась склепом. Воздух был густым от запаха лекарств, воска и того особого, сладковато-гнилостного аромата, который сопутствует долгой, изнурительной болезни. В углу, на треноге, стоял большой, погасший кристаллический светильник — его, видимо, не зажигали уже несколько дней, потому что яркий свет причинял императору боль.

Эдвард I, повелитель Гипериона, сидел в глубоком кресле у окна, закутанный в несколько одеял, несмотря на то, что в комнате было тепло. Его состояние, и без того тяжёлое, с последнего раза, когда Казимир его видел, ухудшилось катастрофически. Кожа, натянутая на костях черепа, была почти прозрачной, с желтовато-серым оттенком. Глаза, глубоко запавшие в орбиты, казались двумя тлеющими углями в черепе — они единственные ещё сохраняли жизнь и ясность. На коленях у него лежала какая-то старая, потрёпанная книга, но он не читал её — просто держал, глядя в окно на ночное небо. Услышав шаги, он медленно, с видимым усилием, повернул голову.

— Казимир, — произнёс он, и его голос был слабым, хриплым, но всё ещё нёс в себе отголоски прежней силы. — Ты? Сам? Не припомню, чтобы ты когда-либо утруждал себя визитами в мои покои, тем более с лекарствами.

Казимир заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой, как маска, надетая второпях. Он подошёл ближе, стараясь, чтобы поднос в его руках не звенел.

— Отец, — начал он, и сам удивился тому, насколько фальшиво звучит его голос. — Я много думал. Обо всём, что вы сказали. О моих... действиях. Я хочу... я хочу загладить. Я понял, что вёл себя недопустимо. Я пришёл, чтобы сказать, что сожалею.

Он протянул стакан. Эдвард медленно, очень медленно поднял руку — худую, почти прозрачную, унизанную перстнями, которые теперь болтались на иссохших пальцах — и взял его. Но не стал пить. Вместо этого он опустил взгляд в мутную жидкость и долго, очень долго смотрел в неё, будто пытаясь разглядеть там что-то, видимое только ему.

— Когда ты и твой брат были совсем маленькими, — произнёс он тихо, и Казимир вздрогнул от неожиданности, — я и подумать не мог, что всё обернётся так. Ваша мать... она умерла от неизвестной болезни. Врачи разводили руками. Я остался один с двумя сыновьями и империей, которая требовала каждого моего мгновения. Я погряз в делах. Я думал, что поступаю правильно — обеспечиваю вам будущее, защищаю границы, укрепляю державу. Я совсем не занимался вами. Отдал нянькам, учителям, советникам. Я думал, что любовь императора — это порядок и стабильность, а не колыбельные на ночь. Я ошибался.

Он поднял глаза и посмотрел прямо на Казимира, и в этом взгляде было столько всего — боль, усталость, разочарование, но и странная, горькая любовь, — что Казимир невольно отступил на полшага.

— Ты никогда не умел врать, сын мой, — произнёс Эдвард, и его губы тронула слабая, печальная усмешка. — Даже в детстве, когда ты разбил любимую вазу твоей матери и сказал, что это сделал Людвиг. Ты всегда был слишком прямолинеен, слишком горяч, слишком... несдержан. Империя не прощает таких качеств. Император должен быть холоден. Должен уметь скрывать. Ты не научился. Я не научил тебя.