Мотыльковое пламя

— Если бог ненавидит нас, — проговорила она, — значит, когда-то он нас любил. Может быть, мы его так расстроили, что теперь он хочет причинить нам боль, чтобы мы поняли, как больно ему из-за нас.

— Что же, — сказал Джон, глядя ей в глаза, — когда человек ненавидит сам себя, это тоже от большой любви?

Она бы решила, что он смеётся над ней, но на его усталом лице не было ни тени улыбки. Зазвенели колокола, возвещая о начале службы и избавляя девушку от этой мучительной беседы.

Лилея всегда во время проповеди мечтала о своём, но сегодня у неё никак не получалось нырнуть поглубже в грёзы о приятном — о любящем муже, с которым они улыбаются друг другу, сидя на веранде красивого дома, который она обставит по своему вкусу, о собственной большой оранжерее, о мастерской со стеклянной крышей, чтобы света было много… В голову лез проклятый Джон Кушер.

Уже на выходе Флория потащила её попрощаться с Кушерами, и, пока матери щебетали, она тихо сказала Джону:

— Ответ на ваш вопрос — да. Человек ненавидит себя, потому что когда-то любил -таким, каким себя считал. А потом жизнь поставила ему одну подножку, другую, и вот он лежит, весь переломанный, и понимает, что он совсем не похож на то, каким себя представлял. Лежит и плачет! А надо вставать и стремиться снова к тому прекрасному образу себя!

— Мой маленький философ, — улыбнулась Флория. — Смотрите-ка, посещение лектория идёт ей на пользу!

Лилея покраснела, а Джон молча кивнул.

Вопреки сказанному у церкви, Элли-Бэт Кушер скоро прислала записку с сердечным приглашением Флории Соэл и её очаровательных дочерей на кофе.

Сырный пирог был с комочками, зато украшали его засахаренные фиалки. Кофе — крепкий до горечи, даже несмотря на щедрую порцию сливок. Лилея отодвинула чашку и попросила травяного чая, на что госпожа Кушер сжала губы и покачала головой:

— Скромность — это единственное украшение, которое ничего не стоит… Впрочем, ваша непосредственность компенсируется хорошей долей очарования.

Лилея подумала, что начинает понимать Джона, который сбежал из дома, и тут же осадила себя: госпожа Кушер пережила пропажу двух сыновей, а возвращение младшего принесло лишь новые беды.

— Быть может, — продолжала женщина, покачивая в хрупких пальцах белоснежную чашку тончайшего фарфора, — я отвыкла от женского общества. Бог одарил меня лишь несносными мальчишками. Юным дамам положено быть немного ветренными, немного… природными. Юношам же нужна жёсткая рука, а мой супруг, к великому сожалению, часто поддаётся сумасбродным идеям и не следит даже за собой. Гарт был таким, его мальчики растут мечтательными непоседами. И Джон… Он был таким живым ребёнком! Сейчас и не скажешь, верно?

Госпожа Кушер требовательно смотрела на Лилею, ожидая ответа, а та покрылась мурашками и мучительно придумывала правильные слова. Что за несносная семейка, как вести с ними разговоры?!

— Мне сложно судить, госпожа Кушер. Ваш сын неразговорчив, но другим я его не знала, — скромно улыбнулась она.

— Ах, милая, о чём я и толкую! Лилея, о милое дитя, как же вы наивны и очаровательны, вы не знаете, что делаете со мной! Как я мечтала о такой дочери! Теперь бог ответил на мои слёзные молитвы сторицей — я возьму на себя смелось называть чудесную Ириссу дочерью, да, ещё до свадьбы! Вы же простите такой каприз умирающей женщине?! А вы, Лилея, прекрасный ангел, вы должны позволить мне то же и в вашем отношении!

Лилея растерянно молчала, поражённая страстью в хриплом голосе, не смея отвести глаза и поискать безмолвного совета от матушки. Лилея готова была поклясться, что и мать, и сестра, сидели сейчас так же поражённые вспышкой. Взметнувшимся из тлеющих углей снопом искр.

В этот момент Элли-Бэт Кушер бросилась со своего кресла к ногам Лилеи, и она на мгновение решила, что у женщины припадок, но та схватила девушку за руки и страстно прошептала:

— Вы, только вы своей беззаботностью и наивностью сможете оживить его былой дух! Скажите мне, умоляю, пообещайте! Обещайте, что сделаете всё, что в ваших силах!

— Да! Да! Она обещает! — воскликнула Флория, поднимаясь с кушетки, бросаясь к госпоже Кушер, помогая ей подняться.

— Мама, Лили! — завизжала Ирисса, разом потеряв наработанное годами самообладание. — Как это чудесно! Давайте устроим двойную свадьбу!

Женщины стояли, обнявшись, рыдая, Ирисса смеялась, спрятав лицо в ладонях, а Лилея сжала кулаками ткань платья и глотала воздух, который словно пропал из комнаты.

Глава 6. Последняя лекция

Лилея не плакала больше при матери. Когда она попробовала, сразу после злополучного чаепития, Флория впервые прикрикнула на младшую дочь и назвала неблагодарной.

— Мы с отцом дали тебе всё, даже то, чего не давали старшим! И вот как ты отплачиваешь! Ты свободна была делать всё, что тебе вздумается, тебе не пришлось дожидаться подходящего жениха на третьем десятке. Нам исключительно повезло, что Кушеры решили поскорее женить Джона! От тебя только и требуется, что с благодарностью принять его предложение и потом, ничего в себе не меняя, терпеливо освещать его душу, пока оттуда не сгинет мрак.

Лилея извинилась и покорилась. Теперь только нянюшка утешала её. Расчёсывая Лилее волосы перед сном, женщина приговаривала:

— На тебя взвалили миссию, к которой не готовили, дитя. Значит, придётся, как мученицам, о которых рассказывает проповедник, готовить себя к ней самой. Ты же художница. У тебя глаза иначе устроены, богом клянусь, я в это верю! На твоих рисунках цветы всегда чудеснее, чем на самом деле.

Лилея стала присматриваться к скучному Кушеру, как присматривалась к растениям, которые рисовала. Она воображала, что где-то в глубине его тлеет уголёк, который нужно бережно раздуть, не загасив. Она думала, что Джон сразу стал бы красивым, если бы улыбнулся.

Она приходила на его лекции, особенно тщательно уложив причёску, аккуратно записывала его слова, перерисовывала графики с доски, стараясь не зевать. Зал был теперь наполовину пуст — другие слушатели по секрету поделились, что часть студентов взяли справки по болезни, другие заплатили штраф за отмену курса: ректор пошёл навстречу, заваленный гневными письмами. Остались только те, у кого не было знакомых докторов, лишних денег, а также те, кто изначально и собирался слушать лекции по статистике, а не россказни о пустоши.

Кушеры всё чаще посещали дом Соэлов, но знаков внимания от Джона больше не стало. Он слушал Лилею, рассматривал рисунки, которые она показывала, но никогда не просил показать сам, сдержанно аплодировал, когда она музицировала или пела. Зато Ирисса с Виком ворковали, держались за руки и с трудом расставались. Сестра отдалялась, Лилея чувствовала это, и сердце сжималось от грядущих неотвратимых перемен. Она старалась искать хорошее: например, Джон стал использовать меньше помады на волосах, и они лежали красивой тёмно-пепельной волной. В отличие от знакомых ей мужчин, он не скрывался от солнца, и лёгкий загар чрезвычайно украшал его лицо… Скучное, унылое, бесцветно лицо. Лилея пыталась нарисовать его и сломала от накопившейся злости грифель, а потом ругала себя за отсутствие чуткости.

Как-то после очередного визита они валялись с сестрой, как раньше, в одной кровати и делились переживаниями.

— Рис, прошло два месяца, а он так и не сделал мне предложение! Он не улыбается почти, я для него словно… словно предмет мебели или букет в вазе!

— Да брось! Когда ты не видишь, он надолго задерживает на тебе взгляд, все это замечают. А предложение сделает, куда денется. Свадьба назначена на конец лета.

— Но это твоя свадьба, — возразила Лилея, накручивая на палец прядь волос.

— Поверь, что наш отец, что господин Кушер не станут тратиться на две свадьбы, если можно ограничиться одной. Они не потому разбогатели, что кидались деньгами направо и налево. Да и госпожа Элли-Бэт, о, представь, Лили, она настаивает, чтобы я называла её матушка Элли-Бэт! Она постоянно закатывает истерики Джону, мне Вик рассказывает. Я не знаю, как бедняга ещё с крыши Лектория не спрыгнул! Вик говорит, что того только чувство вины здесь держит — не хочет, чтобы мать ещё больше из-за него страдала.

— Значит, жениться на мне он не хочет, — прошептала Лилея, смахивая слёзы.

— Ерунду не говори! В зеркало посмотрись внимательно и скажи, какой мужчина тебя не захочет!

— Ой, Рис! — ахнула девушка.

— А я Вику грудь показала, — хвастливо сообщила сестра.

— Рис! — чуть не задохнулась Лилея.

— Да брось! — хохоча, Ирисса обняла сестру. — Он не просил, это я уже дождаться не могу. Видела, какой он довольный ходит с недавнего времени? Вот. Мужчинам много не нужно.

— А как… Ну, когда, где?..

— Ой, не могу, сестричка, ты как карп в пруду, когда он рот открывает и закрывает! В одной из гостевых комнат. Мы только целовались, мы всегда сбегаем и целуемся, а тут я чувствую, он прямо сгорает. Ну я вообще-то тоже, но мне Азалия говорила, что это для мужчины опаснее. Он вот сюда меня целовал, — Ирисса провела рукой по шее под ухом, и Лилея заметила розовое пятно, покраснела и спрятала лицо в ладонях. — Ну не придуривайся! Он руками мне грудь через платье гладил. И я почувствовала… как…

— Ну что, что? — рассмеялась Лилея в ответ на смех сестры.

— …как его естество тянется ко мне.

— Ой-ой-оооой!

— Не ой! А ох! Ах! — томно вздохнула Ирисса. — Ну я пуговки на блузке и расстегнула. Так что, Лили, оживёт твой Кушер, ещё как оживёт.

Настало лето. Семестр близился к завершению, и это была последняя лекция по сбору данных, систематизации и статистике. Мать лично прибежала в гардеробную, заставила Лилею сменить хлопковую блузку и юбку на шёлковое платье с кружевом.

— Мама, но никто в Академии не наряжается, как на бал! Я только всех насмешу! Все студентки одеты современно и скромно!

— А ты не просто девушка, ты — Лилея Соэл, дочь генерала! Пускай смеются — это от зависти!

Лилея всё же отвоевала право надеть платье без кружева, просто голубое, но тут Флория выудила из ящичка белую ленту.

— Мама, да ты что! Меня точно засмеют! Для слушателей Академии это традиция из веков невежества!

— Семестр в лекторий походила и умная стала, с матерью спорить! — проворчала Флория, завязывая ленточку у груди. — Джон завтра на две недели уезжает в столицу, у него какая-то аттестация или доклад. Как вернётся — будет принимать экзамены. Порадуй его, вы почти месяц не увидитесь!

«Как будто есть разница, видимся мы или нет», — съязвила про себя Лилея и расстроилась от своей невыдержанности.

В аудитории сегодня царила жара, некоторые утомлённые студенты положили головы на столы и переговаривались, не понижая голоса. Джона было плохо слышно с последнего ряда, где обычно садилась Лилея. Она, конечно, не предприняла никаких попыток вслушаться и занялась набросками в альбоме для рисования. Подходил к концу четвёртый час, самый тяжёлый. Солнце било в окна, сместившись значительно правее и бросая на пол тень от рамы, похожую на клетку. Кушер, наконец, отложил листы с заметками.

— Напоминаю, следующие две недели занятий не будет, — сказал он, чем привлёк, наконец-то, внимание. – Свободные слушатели отправляются на каникулы до осени. Для остальных будет ещё две встречи — консультация и экзамен. Вопросы?

— Вы едете в пустошь? — спросил кто-то.

В полной тишине Джон выпрямился, оглядел аудиторию и коротко сказал:

— Нет.

— Там же опять погасло мотыльковое пламя, люди погибли! — встал с места парень и потряс газетой. — Егери не справляются! Я готов ехать помогать!

— Егери справляются, — тихо сказал Кушер, и вся аудитория как будто потянулась вперёд, чтобы расслышать хоть что-то о пустоши из его уст. — Отводы гаснут время от времени. Патрули проходят по точкам каждый день. Если вы действительно хотите помочь, господин Рейас, то изобретите способ остановить распространение пустоши, более стабильный источник пламени или хотя бы прочную ограду, которая удержит шипоногов.

Господин Рейас бросил газету на пол и вышел.

— Все свободны, — сказал Джон. — Госпожа Соэл, задержитесь, пожалуйста.

У госпожи Соэл сердце упало куда-то в район рёбер. Она запихнула тетради, карандаши и письменный наборчик в портфель и на негнущихся ногах спустилась по лестнице к кафедре.

Когда зал опустел, Кушер вдохнул через рот, отбил ритм ладонью по бедру и произнёс, глядя не на девушку, а в окно:

— Это формальность, наши родители обо всём договорились.

Лилее снова начало казаться, что из помещения исчезает воздух. А Джон пошарил рукой по своим бумагам на столе, как будто в поисках шпаргалки.

— Ваша… Ваш свет, ваша невин… наивность и добрый взгляд на окружающий мир… Ваш артистический взгляд на мир… Вы как фонарь…

Он выдохнул, вдохнул, а Лилея знала, что на её лице сейчас проступает выражение страха, а никак не радости, но ничего не могла поделать.

— Вы как маяк. Маяк. Свет, разгоняющий тьму. Несмотря на мрачность мира… вы остаётесь светом.

Он замолчал, прикрыл глаза и потёр лоб.

— Простите. Вы… покорили моё сердце, и я прошу вас стать моей женой. Я буду вам достойным мужем и постараюсь сделать нашу жизнь счастливой.

Он, даже не встав на одно колено, достал из кармана коробочку, открыл, а Лилея ничего не видела — в глазах помутнело. Она прошептала: «Хорошо», а не все те нежные слова из грёз о прекрасном муже, с которым они держатся за руки, вместе смеются и плачут… Она как во сне протянула руку, и Джон надел ей на палец кольцо.

Впору.

— Спасибо, — сказал Джон и прикоснулся сухими губами к её ладони, а потом, словно сомневаясь, и к уголку её губ. — Я приглашу вас на ужин в ресторан. Чуть позже. Сегодня я занят.

Они расстались в коридоре — Джон поспешил к ректору, а Лилея, поражённая полным отсутствием мыслей в голове, вцепилась обеими руками в ручку портфеля и пошла по знакомому маршруту к выходу, но почему-то свернула не к дальнему, где у сквера ждали экипажи, а вышла вместе другими студентами через двустворчатые двери на улицу.

На неё со всех сторон обрушилась мельтешащая жизнь, так не похожая на ту, к которой она привыкла в особняке родителей. Она бывала в городе редко, только на занятиях, куда её привозили и увозили, и в гостях у сестры.

Серо-чёрная дорога, пыльно-оранжевые стены домов, зелёные пятна редких деревьев, танцующие тени и яркие солнечные пятна. Кто-то пробежал мимо серым пятном, чуть не толкнул. Кони ржут, повозки стучат колёсами по булыжнику, кучеры орут. Порыв ветра взметнул белую ленточку на груди. Лилея сдёрнула её, бросила под ноги и вдруг наткнулась взглядом на раздавленного голубя.

Она зачарованно подошла к краю тротуара и присела на корточки. Вытащила из портфеля альбом и карандаш и принялась переносить чёрным графитом на белый лист месиво внутренностей и разломанные, смятые перья.

Дома, так и не дождавшись от самой себя слёз, она капнула на рисунок сиреневой и красной акварелью и подписала: «Помолвка».

Глава 7. Сочувствие

Утром Лилея не могла есть, только выпила три чашки кофе, и теперь её мутило. Хотя мутило и без них. Ей показалось спросонья, что вчерашний день ей приснился: этого просто не могло быть! Помолвка в лектории?! Неловкие, плохо заученные слова от теперь уже жениха? Кто вложил их в его уста? Мать? Участвовали ли Вик и Ирисса? Про голубя она вообще не помнила, пока взгляд не упал на рабочий стол. Она поспешила спрятать рисунок под другие, чтобы нянюшка не увидела.

Ирисса сначала сравнивала их кольца: у неё было тонкое, с большим камнем, а у Лилеи — потолще, посередине бриллиант, а по бокам от него два сапфира.

— Как твои глаза, сестричка! А посередине — это твой внутренний свет. Всё он правильно сказал, не ругайся. Ну не поэт он, что ты сделаешь!

И тогда Лилея наконец-то улыбнулась: и правда, всё не так плохо. Всё вообще не плохо, а после рассказов Ириссы о планах стало даже почти хорошо. У Кушеров есть особняк недалеко от особняка Соэлов, немного подзаброшенный, но слуги регулярно наезжают, чтобы проверить, всё ли в порядке. Родители останутся в городской резиденции — у Норберта Кушера много работы и встреч, а Элли-Бэт желает, чтобы врачи прибегали по её первому стону. Их внукам в городе тоже интереснее — сколько музеев и образовательных мероприятий! Поэтому особняк уже готовят к переезду не одной, а двух молодых пар. Как чудесно, не придётся расставаться с сестрой!

Ирисса притащила в гостиную все свои заметки со свадебными планами и заставила Лилею разбираться, советовалась по сочетанию цветов, по блюдам и напиткам, кого с кем посадить… Это было весело — напоминало игры с кукольными домиками, когда переставляешь мебель и наряжаешь фарфоровые фигурки.

А потом зашла мать.

— Мне нужно поговорить с тобой о серьёзных вещах, Лилея. Ирисса, дай нам время побыть вдвоём.

Ирисса хихикнула в ладонь и убежала.

— Дочь, — начала Флория, присаживаясь в кресло. — Тебе повезло, что у тебя есть два маленьких брата. Ты ещё ребёнком видела, как выглядит мужское тело, и тебя этим не смутить.

Лилея только и смогла, что поднять брови. Ирисса рассказала, что мать говорила с ней о мужчинах после того, как Вик сделал предложение, но наотрез отказалась передавать точное содержание беседы. Смеялась, что хочет потом увидеть лицо Лилеи. Правда, заметила, что от служанок узнала больше.

— …естественно, ты и сама понимаешь, что мужчины отличаются от мальчиков. Моя лекция нужна, чтобы в первую брачную ночь твоё лицо не было таким, как сейчас, словно ты позируешь для рисунка в газету в раздел карикатур, а главное, чтобы ты знала, как соблюдать гигиену.

Лилея напросилась в гости к старшей сестре. Для Азалии тратить на дорогу туда и обратно три часа, даже для того, чтобы поздравить сестру, было непозволительным расточительством времени, которое она посвящала заучиванию каких-то дат и имён.

Генерал Соэл купил старшей дочери два этажа в пятиэтажном доме поближе у Академии, как только она начала учиться. На третий год она уже была помолвлена с подающим надежды зоологом Георгом Паттеном, который теперь, спустя девять лет, стал признанным специалистом и профессором Академии. Вскоре они смогли выкупить и остальные этажи здания.

Тёмная, на северную сторону, тесная гостиная не была предназначена для приёмов, но казалась уютной и идеально подходящей для того, чтобы делиться с сестрой секретами. Квартиры выкупили у вдовы библиотекаря Академии, поэтому частью обстановки были бесчисленные шкафы, заполненные книгами, старыми и очень старыми книгами, списанными из основной библиотеки Академии — устаревшими или просто ненужными.

— Мне очень жаль, Лилея, — сказала Азалия вместо поздравлений, чем вызвала у сестры недоумение. Прикрытый недоумением, где-то глубоко в душе распускался бутон страха.

— Почему? — воскликнула Лилея. — Да, предложение он сделал некрасиво, но он спешил, у него аттестация и потом экзамен… Он спокойный и малоэмоциональный, разве же это плохо? Матушка говорит, что это благо!

— Лили, я же знаю. Во-первых, у него в Академии репутация человека, который сделает всё, что ему скажут. Над ним смеются, про него анекдоты рассказывают в пивных. Куда он, кстати, не ходит вовсе.

— Так это же разве…

— Нет, не плохо. Для другого. А для Кушера — часть портрета. Во-вторых, я видела его мельком три года назад, когда он вернулся из пустоши с той женщиной. Он сразу, по своей инициативе, взялся догонять программу, даже выиграл на каких-то спортивных состязаниях. А главное, Лилея — он улыбался.

— Значит, он это умеет, — ответила девушка. — Значит, сможет улыбнуться снова, только надо…

— Ты невнимательна и чересчур романтична, сестра. Я сказала матери, что она совершает огромную ошибку, выдавая тебя за Джона Кушера, но она слишком рада и не слушает доводов рассудка. Он сломался. Ты его не починишь. Мой муж, а его суждениям я доверяю, считает, что Джона нужно отдать в психиатрическую лечебницу, а не подкладывать под него молоденьких девиц.

— Азалия! — ахнула Лилея.

— Именно так. Тебе никто, кроме меня, правды не скажет. А я за всю свою учёную карьеру приучилась не охать, а анализировать. Георг считает, что Джон сломлен и сам своей же покорностью чужим решениям наказывает себя, падая всё глубже в бездну. Он и тебя развратит своей чернотой, затопит твой огонёк своим горем.

— Но я же не могу ничего сделать! — воскликнула Лилея. — Помолвку не разорвать! Зачем ты пугаешь меня? Как будто он — какое-то чудовище! Не может такого быть, чтобы тот, кто когда-то был прекрасным человеком, не смог бы стать обратно собой. Всегда нужно вставать после падения! А если рядом будет любящая преданная жена — будет на кого опереться и с кем разделить печали! Вы с Георгом слишком углубились в теорию, а живые люди устроены иначе, сложнее. В какой-то твоей книге описаны чувства, когда пробуждаешься от того, что луч солнца коснулся лица? Или радость, когда в волосах застрял лепесток цветущей вишни? Или когда босыми ногами входишь в ручей, и щекотно, и песок ласкает кожу?!

— Ох, Лилея… Может, мать и права, — улыбнулась Азалия. — В Академии я и правда отвыкла от того, что кто-то говорит с таким жаром. Если, конечно, это не касается бухгалтерских отчётов по экспедициям. Ты сказала, что хотела что-то у меня узнать?

Лилея прижала ладони к покрасневшим щекам и выдохнула:

— Про мужское естество…

— Тебе должна была всё рассказать мама, — удивилась Азалия.

И тогда Лилея передала весь неловкий разговор, похожий на инструкцию к какому-то сложному и страшному механизму. Огромному механизму!

— А потом она вытащила из шкатулки что-то, похожее на маленький чулок, и сказала, что это защита, — прошептала Лилея, всхлипывая. — Это что такое огромное она защищает?! Куда это оно должно?.. Это меня от этого надо защищать!

Азалия рассмеялась, потом покачала головой:

— Что ж, чего я хочу от женщины, у которой любовная жизнь закончилась шесть лет назад.

— А за шесть лет в любви что-то изменилось? Подожди… А как же отец?

— А у отца любовницы, — отрезала Азалия.

— Нет! — воскликнула поражённая Лилея и вскочила со стула. — Не может быть! Он изменяет маме? Ты знаешь и не говоришь?

— Успокойся, всё она знает!

— Как?.. — Лилея опустилась на стул.

— А вот так. Я подозреваю, много кто знает. Люди на приёмах в лицо улыбаются, а потом шепчутся за закрытыми дверями. Чего не знают — додумывают. А стоит чему-то правдивому просочиться, так у них праздник! Так что именно ты хотела узнать?

— Оно… Он такой большой, правда? — выдохнула Лилея. — Это должно быть больно, почему все говорят, что это хорошо и приятно?

— Я сравнительный анализ не проводила, — грубо ответила Азалия. — Член у всех мужчин разный. Могу показать тебе книгу прошлого века с непристойными картинками из коллекции бывшего владельца квартиры или попросить у Георга медицинский справочник, но боюсь, ты только напугаешься. Дождись — сама увидишь.

— И он правда делает то, что мама сказала? Когда мужчина рад своей жене, его естество стремится к ней?..

— Лилея, о мой бог! Да, вот так, — Азалия показала рукой. — И тогда на него надевают защиту. Но не спрашивай меня и об этом, пожалуйста! Ты же знаешь, мы с Георгом пытались завести ребёнка много лет. И только сейчас бог смиловался над нами, но с присущим ему чувством юмора подгадал предполагаемую дату родов на аттестацию.

— Мама сказала, что госпожа Кушер считает, что внуками её будут радовать Ирисса и Вик, а Джон сначала должен восстановиться…

— Поэтому я и выражаю тебе своё сочувствие, сестра, — без улыбки сказала Азалия.

Глава 8. Не всё новое

Лилея рисовала, рисовала, рисовала. Когда она следила за изгибами растений и переносила их на бумагу, когда смешивала краски, стараясь попасть тон в тон — она забывала обо всём. Только обручальное кольцо на пальце иногда ловило луч солнца и било прямо в глаза. Лилея стирала слезу и продолжала упорно рисовать. Только не находилось слов, чтобы описывать маленькие радости летних дней. Мать радовалась — теперь нарисованные цветы можно, наконец-то, оформлять в рамы и развешивать по дому.

— Твоё мастерство растёт день ото дня! — хвалила она дочь. — Смотри, как хорошо повлияла на твой талант помолвка. Скоро мы сможем дарить твои картины друзьям на праздники!

Джон Кушер прошёл аттестацию в столице, вернулся в город. Шеана пересказала все слухи, собранные от слуг других домов, пока смешивала крема и масла в ванной — как на экзамене один студент, говорят, на все вопросы отвечал анекдотами, как другой уселся на преподавательский стол, а третий и вовсе молчал. В итоге даже эти хулиганы получили от Джона удовлетворительные оценки, за что его ещё больше стали презирать.

Ирисса придумала развлечение — съездить в горы и устроить пикник на вершине. Флория категорично сказала, что или они едут со слугами и нянюшкой, или не едут вообще: что за фантазия, отпускать две молодые пары одних в леса и холмы за месяц до свадьбы! Что люди скажут!