Этерион

Вечером того же дня пришел приказ: сержанту Сандору, рядовым Торану и Вилламу назначен ночной патруль в Айронфордж, в район сталелитейных цехов. Стандартная проверка после недавних волнений. Натянув плащ и поправив непривычно давящие наплечники, Сандор повел свой маленький отряд за ворота форта. Элиас остался дежурным по части.

Дорога в Айронфордж была знакомой, но теперь воспринималась иначе. Он шел не как жертва, ведомая вербовщиком, и не как зеленый рекрут. Он шел как представитель власти, которую сам же презирал. Это противоречие грызло его изнутри. По пути он принял решение.— Сделаем крюк. Через Третий переулок, — сказал он своим спутникам. Торан лишь кивнул, Виллам поднял бровь, но не возразил. Они понимали куда. За множество бесед, в стенах форта, они уже знали кто и кем был до ордена.

Родительский дом в сумерках выглядел еще более обветшалым и приземистым, будто вжавшимся в землю под тяжестью мира. Сандор постучал. Дверь открыла Элис. Увидев сына в сером плаще с новыми, блестящими наплечниками, она не обрадовалась. Ее лицо исказила гримаса такого чистого, неподдельного ужаса, что у Сандора сжалось сердце.— Сандор… сынок … что на тебе, где ты был все это время? — она прошептала, не приглашая внутрь.— Повысили, мам. Я теперь сержант, — он попытался сделать голос твердым, но получилось неестественно.— Сержант… — слово повисло в воздухе, как приговор. Элис вдруг всплеснула руками и закрыла лицо, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Нет… только не это… Гаррет! Гаррет, иди сюда!

Из глубины комнаты, опираясь на палку, вышел Гаррет. Он постарел за эти недели. Кашель будто выел из него все соки, оставив кожу, натянутую на кости. Но глаза все еще горели. Увидев сына в новой форме, он не заплакал. Он осунулся. Вся его гордость, вся упрямая крестьянская стойкость, казалось, испарились в одно мгновение.— Так вот откуда деньги. Значит, вот чем ты полгода занимался, — хрипло сказал он. — До сержанта простолюдины дорастают только через трупы. Свои или чужие. Или и те, и другие.— Отец, я…— Молчи, — Гаррет махнул палкой, но это был жест бессилия, а не гнева. — Это я виноват. Я, старый хрыч, сдался. Лег и позволил тебе, единственному кормильцу, пойти продавать себя в солдаты. Чтоб мне пусто было. Мои дети продают свою жизнь...— Перестань, отец! — в голосе Сандора прорвалось отчаяние. — Я это сделал, чтобы Лиам мог доучиться! Чтобы ты лечился! Я не продался, я… я нашел способ выжить для всех нас!— Выжить? — Гаррет горько рассмеялся, и смех перешел в долгий, раздирающий кашель. — Ты теперь ходишь по тем же улицам, по которым я когда-то ходил на смену. Только ты не с ломом. Ты — с приказом. И однажды этот приказ может велеть тебе поднять оружие на таких же, как мы. На соседей. На таких же отцов, которые просто хотят, чтобы их дети не умерли в цеху. Ты исчез на полгода нихрена не сказав! Это и есть твое выживание?

Из-за занавески, отгораживающей угол, выскочил Лиам. Четырнадцатилетний парень, уже почти догнавший Сандора ростом, но еще детский в своей угловатости. Его лицо было искажено яростью и обидой.— Он прав! — выкрикнул Лиам, тыча пальцем в Сандора. — Ты пришел тут такой важный, в своих железках! Думаешь, мы должны тебе кланяться? Ты думаешь, я не знаю, что ты там делаешь? Что вы, «Серые плащи», делаете с людьми? Я в школе слышал! Вы избиваете! Вы сажаете в тюрьмы! Ты теперь один из них!— Лиам, заткнись! — рявкнул Сандор, теряя последнее терпение. Внутри все кипело от несправедливости.— Не буду! Я лучше брошу эту дурацкую школу! Пойду, как отец, на завод! Лучше сдохну от пыли, чем буду брать твои проклятые деньги, вымазанные кровью!Это было последней каплей. Гнев, усталость, боль от слов отца — все смешалось. Сандор, не помня себя, шагнул к брату и схватил его за грудки рубахи.— Ты не посмеешь бросить учебу, — прошипел он, глядя в полные слез и ненависти глаза брата, — или я лично притащу тебя обратно за шиворот. Ты понял? Ты будешь учиться. Ты будешь жить. Ты будешь иметь шанс, которого не было у меня, у отца, у матери! А для этого… да, для этого мне придется пачкать руки. И я буду это делать. Потому что иначе мы все уже сгнили бы здесь. Так что сиди и учись. Это твоя работа. А моя — следить, чтобы у тебя для этого была возможность.Он оттолкнул брата. Лиам, пошатнувшись, уставился на него, но уже без крика. Только с немым, детским укором и обидой, которую Сандор видел и в себе. В глубине души он понимал, что брат не злится на него. Он боится. Боится его потерять. И этот страх выливается в агрессию.— Я ухожу, — глухо сказал Сандор, не глядя ни на кого. — Денег в конце месяца пришлю.Он выскочил на улицу, в промозглые сумерки Айронфорджа, и глубоко, с дрожью, вдохнул. За спиной он слышал приглушенные рыдания матери и тихий, безнадежный голос отца, утешающего Лиама. Он чувствовал себя последним подонком. И в то же время — он был прав. Другого пути не было. Только вперед, в этот мрак, сжимая эфес меча, который теперь казался втрое тяжелее.

Патруль продолжился в гнетущем молчании. Торан и Виллам понимающе не лезли с вопросами. Они шли по знакомым Сандору улицам, и он смотрел на них новыми глазами. Трещины в стенах, заколоченные окна, вонь из переполненных сточных канав — все это было тем же. Но теперь он видел не просто убожество. Он видел топливо для бунта. Видел места, где можно устроить засаду. Видел слишком темные подворотни и слишком тихие дворы. Он мыслил не как житель, а как солдат. И это отчуждение было страшнее любой опасности.

Ближе к концу патруля, когда предрассветная мгла была самой густой, они свернули в узкий проулок у старой котельной. Оттуда доносились грубые голоса и всхлипы.— Давай, ушастый! Покажи свои фокусы! Говорили, ты воздух руками гнуть умеешь!Трое взрослых, явно поддатых мужиков, приперли к стене тощего, трясущегося подростка. У того из-под рваной шапки торчали заметные, остроконечные уши. Паренька тыкали в грудь, требуя «магии». Он плакал, бормоча, что это просто фокусы с монетками, что он никого не трогал.Сандор увидел в нем отражение Лиама. Такой же испуганный, такой же беспомощный. Только у этого не было старшего брата. Или был, но тому было наплевать.— Эй! — голос Сандора прозвучал громко и властно, с новой, командной ноткой, которой он сам удивился. — Разойдись! По домам!Мужики обернулись. Увидели три серых плаща, один — с наплечниками. Пьяная храбрость мгновенно испарилась.— Да мы… мы просто… он маг, говорят… — забормотал один.— Он не маг, — холодно отрезал Сандор, подходя ближе. — Он — ребенок. А вы — взрослые мужики. Стыдно должно быть. Или хотите провести ночь в холодной под арестом за хулиганство?Угроза сработала. С натужным бурчанием троица быстро ретировалась. Подросток, ушастый паренек, смотрел на Сандора широко раскрытыми, полными слез и удивления глазами.— Спасибо… — прошептал он.— Винни меня зовут. Я… я просто показывал фокусы, чтобы монетку заработать. А они…— Знаю, — Сандор махнул рукой. — Валяй отсюда. И больше не позорься перед пьяницами. Ищи нормальную работу.— Обязательно! — Винни вдруг выпрямился, в его глазах блеснул азарт. — Я вам должок верну! Честное слово! За мной не заржавеет!И прежде чем Сандор что-то ответил, паренек юркнул в ближайшую подворотню и исчез во тьме, как призрак.— Должок… — усмехнулся Виллам. — Чем он нам заплатить собрался? Покажет фокус?— Он заплатил тем, что не стал еще одним трупом в отчете, — мрачно сказал Торан. — И тем, что не заставил нас этих алкашей задерживать. Бумажной возни много.Сандор кивнул. Его мысли уже были далеко. Он думал о брате. О том, что в этом городе тысячи таких Лиамов и Винни. И что его новая власть, его наплечники, были ничтожно малы, чтобы что-то изменить. Но для этого одного паренька… возможно, они что-то и значили.

Возвращение в форт пришлось на раннее, сырое утро. Предельная усталость давила на веки. Сдав отчет дежурному, они уже расходились по казармам, как Сандор, идя по внутреннему двору к своему бараку, услышал приглушенные, но резкие голоса из-за угла склада. Один — низкий, напряженный — принадлежал капитану. Другой — хриплый, пропитанный дешевым самогоном и цинизмом — был ему незнаком.Любопытство, смешанное с инстинктом, заставило Сандора замереть в тени водостока.

— …я больше не могу, Отто! — говорил капитан, и в его обычно железном голосе слышалось несвойственное отчаяние. — Начальство из столицы начинает копать. Проверки документов, списки личного состава за последние тридцать лет! Они что-то подозревают.— Пускай подозревают, — хрипло ответил второй голос. — Им ничего не доказать. Бумаги, которые ты подменял, сожжены. Свидетели… их нет.— Но ты есть! — капитан почти прошипел. — Ты, старый пьяный упырь, который таскает форму «Серых плащей» и делает вид, что ты кладовщик! Ты думаешь, они слепые? Тебя же рано или поздно вычислят! А за тобой потянутся ко мне. К нам!— А ты думал, что услуга, которую я оказал твоему отцу, когда тот был зеленым пацаном, а я — чуть не сдох, перед тем как попал в этот самый гарнизон, была бесплатной? — голос, принадлежавший Отто, зазвучал ядовито. — Я вытащил его задницу из той мясорубки под Красными скалами, когда все сдохли, а остался только я. Я сделал так, что в отчете он числился героем, а не дезертиром, каким он почти стал от страха. И за это он, а теперь и ты, в неоплатном долгу. Долгу чести. А честь, капитан, — самое дорогое и самое неудобное, что есть у солдата. Так что придумывай. Ври, подделывай новые бумаги, говори, что я — твой дальний убогий родственник, взятый из милости. Но прикрывай. Пока я дышу.

Последовала тяжелая пауза. Слышно было, как капитан тяжело дышит.— Черт бы тебя побрал, старик. Как ты вообще умудрился в тот раз...? Алкаш, чертов. Ты похоронишь нас обоих.— Мы уже давно мертвы, — прозвучал леденяще спокойный, полный бездонной усталости ответ. — Просто еще ходим. Делай что должен.

Раздались шаги. Капитан, мрачный, с опущенной головой, вышел из-за угла и почти столкнулся с Сандором. Он резко остановился, его глаза сузились, оценивая — сколько тот слышал.— Сержант. Вы здесь почему?— С патруля возвращаюсь, господин капитан, — ответил Сандор, делая вид, что только что подошел.Капитан несколько секунд изучал его лицо. Сандора выручили годы работы под взглядами надсмотрщиков — он научился не выдавать своих мыслей.— Вижу, — наконец сказал капитан, и в его голосе вернулась обычная суровая официальность. — Раз уж вы здесь, сэкономите время. Завтра с утра, до построения, зайдите к нашему кладовщику, Отто. В складское помещение номер семь. Ваше обмундирование как сержанта требует соответствия. Получите у него новые перчатки, сапоги и плащ. Сержант должен выглядеть… достойно. Для субординации. Для иерархии. Понятно?— Так точно, господин капитан.— Иди. Отдыхай.Капитан прошел мимо, его шаги отдавались тяжело и устало. Сандор остался стоять, глядя ему вслед. В его ушах звучал хриплый, пьяный голос старика по имени Отто. Кладовщик. Бывший сержант. Человек, который когда-то спас отца капитана. И который теперь, судя по всему, скрывался здесь, под защитой сына своего старого должника. Что он скрывал? От кого? И что за «мясорубка под Красными скалами», о которой нет официальных записей, разговоров, да даже слухов?

Утром ему предстояло встретиться с этим призраком из прошлого. Он посмотрел на свои новые наплечники, тускло блестевшие в свете поднимающегося солнца. Звание обязывало. И, как выяснилось, обязывало не только к командованию, но и к встрече с призраками. Он повернулся и побрел к своей казарме, где его ждали сон, товарищи и тяжелое, неспокойное завтра.

Глава 6. Пьяный мастер.

Утро после ночного патруля не принесло желанного покоя. Сон не шел, хоть веки и слипались. Вместо него, под рёв крови в висках, в голове стоял тот самый хриплый, пропитанный дешёвым перегаром и бесконечной усталостью голос из-за угла склада. Отто. Старик, от которого пахло тайной, дешёвым алкоголем и меланхолией. И теперь этот пьяница становился его новой, нежеланной обязанностью.

Капитанский приказ был простым. Пренебречь — значило подставить себя под первый же удар, доказать, что звание сержанта для него — случайность. Сандор поднялся с нар, когда остальные участники вчерашнего патруля ещё спали тяжёлым, животным сном выжатых людей, не надевая "парадные" наплечники, лишь накинув серую куртку поверх рубашки. Форт в предрассветной сизой мгле был пуст и беззвучен, словно вымер. Его шаги эхом отдавались от замшелых камней мостовой, единственный звук в этом каменном гробу. Складской район находился в самой дальней, заброшенной части укреплений, у самой подошвы восточной стены, куда даже утреннее солнце, будто брезгуя, заглядывало нехотя, косо и ненадолго.

Склад №7 не был строением. Это был каменный бункер, вросший в основание стены, словно огрубевшая мозоль на теле крепости. Вход — не дверь, а тяжёлый щит из грубых, почерневших от времени досок, стянутых полосами железа, покрытыми пухлой, рыжей чешуёй ржавчины. Замка не было видно. Сандор упёрся плечом и толкнул. Древесина с протяжным, душераздирающим скрипом поддалась, впустив его в царство забвения и равнодушия.

Воздух ударил в лицо — тяжелый, спёртый, многослойный, как утро после зарплаты. Верхняя нота — пыль. Не простая, бытовая, а тяжёлая, металлическая пыль десятилетий, смешанная с трухой сгнившей древесины ящиков, песком, занесённым ветрами, и чем-то неуловимо похожим на вонь старой шерсти и пергамента. Ниже — запах старой стали, оружейного масла, прогоркшего и загустевшего от времени, едкой окиси и затхлой, вечной сырости, сочащейся из камней. И фундамент, основание этой вони — едкий, сладковато-горький перегар дешёвого зернового самогона и ещё чего-то крепче, вперемешку с кислым, застарелым потом немытого тела и плесенью. Света здесь почти не существовало. Тускло теплилась единственная эфирная лампа, подвешенная к балке; её кристалл был настолько мутным, потрескавшимся и покрытым копотью, что вместо света источал голубоватую, болезненную муть, лишь подчёркивающую сгущающуюся до абсолютной черноты тьму по углам.

Пространство было хаосом, застывшим во времени. Груды ящиков с нечитаемыми клеймами, многие из которых сгнили и провалились внутрь самих себя. Покосившиеся стеллажи, кренящиеся под тяжестью забытого барахла: потрескавшиеся, как земля в засуху, кожаные доспехи, кирасы, покрытые ржавчиной, словно коростой, бесформенные горы старых сапог, похожих на высохшие трупы неведомых существ. Везде — паутина, толстая, как войлок, седая от пыли, с висящими в ней мёртвыми комьями — пылевыми коконами, хранящими тайны давно умерших насекомых. И в самом центре этого царства распада, за грубым столом, сколоченным на скорую руку из ящичных досок, восседал его хранитель.

Отто не соответствовал ни одному романтичному образу старого воина. Он был обломком, щепкой, выброшенной на берег времени. Невысокий, жилистый, сгорбленный так, будто нес на своих узких плечах невидимый груз всех лет, всех грехов и всех разочарований, что скопились в этой яме. Его волосы, когда-то, возможно, тёмные, теперь были цвета грязной стали и засаленного полотна, сбиты в неопрятные, жирные пряди. Лицо — изрезанное морщинами, глубинными и резкими, как высохшее русло горной реки на карте нищеты, с обвисшей, дряблой кожей на щеках и запавшими, но невероятно, пугающе живыми глазами. Сейчас эти глаза были затянуты мутью — то ли от недавнего сна, то ли от очередной дозы алкогольного забвения. Образ дополняла борода, которую по ощущениям подравнивали топором. На нём болталась форма «Серых плащей», но такая же мёртвая, как и всё вокруг: выцветшая до неопределённого серо-бурого цвета, с оторванными пуговицами, заплатами, грубо пришитыми суровыми нитками, пропитанная тем же перегаром и потом. Перед ним на столе стояла почти пустая стеклянная бутылка без этикетки и гранёный стакан с мутными остатками на дне.

Сандор переступил порог, а старик даже не повернул головы. Он смотрел куда-то в пространство перед собой, сквозь стены, сквозь годы, словно видел там нечто бесконечно более интересное и важное, чем очередной визитёр.— Закрой, мать твою, дверь, — проскрипел Отто. Голос оказался именно таким, каким Сандор слышал его вчера: низким, хриплым, будто пересыпанным битым стеклом, пеплом и горечью. — Сквозняк. И так продувает.

Сандор толкнул дверь. Громкий скрип прозвучал в тишине, как крик.— Сержант Сандор. По приказу капитана, для получения нового обмундирования, соответствующего званию, — отчеканил Сандор, стараясь вложить в голос официальную твёрдость, неуместную в этом царстве абсурда.

Отто медленно, с видимым усилием, словно каждая кость стонала от неподвижности, повернул к нему голову. Его серые, цвета зимней слякоти глаза, скользнули по фигуре Сандора — от замызганных сапог до напряжённого лица — оценивающе, без тени интереса, как смотрят на очередной предмет, подлежащий инвентаризации.— А… Этот мальчишка прислал, решил так свой характер показать — пробормотал он. — Новоиспеченный сержантик. Грезил, хоть сегодня обойдусь без вашего брата, назойливого, как мухи у помойки. Ан нет. — Он хрипло рассмеялся, и смех тут же перешёл в приступ сухого, лающего, раздирающего кашля. Отто схватился за грудь, выпрямился, откашлялся и вытер губы тыльной стороной ладони. — Ну что ж, получит своё. Сапоги… плащ… перчатки… — он безучастно, почти с отвращением махнул рукой в сторону одного из стеллажей, где груда тёмной ткани ничем не отличалась от окружающего хлама. — Ройся. Бери, что приглянется. Всё одно — рванье и ветошь, одна видимость.

Раздражение, знакомое, едкое, начало подниматься в груди Сандора. Он подошёл к указанному стеллажу, сгрёб первую попавшуюся пару сапог. Кожа была твёрдой, негнущейся, как камень, со складками-трещинами, готовыми превратиться в дыры. Плащ, который он потянул следом, был выцветшим до белизны в некоторых местах, с проплешинами и грубыми штопками. Это не было обновлением. Это было откровенным издевательством, проверкой на покорность.— Капитан говорил о новом обмундировании. Соответствующем. Сержантскому званию, — произнёс Сандор, бросая сапоги обратно в кучу. Голос прозвучал жёстче, чем он планировал.

Отто причмокнул губами, наливая в стакан последние, густые капли из бутылки. Жидкость была мутной, цвета мёда, разведённого в грязной воде.— Звание? Ага. Вижу, Аж глаза блестят. А тут… — он обвёл рукой полукругом, — тут всё одно — дерьмо на дерьме. Как и везде в этом королевстве, сержантик. Разница только в запахе и консистенции. Здесь пахнет тленом и ржавчиной. А там, вон, в Креатосе, — он кивнул куда-то вверх, будто пробивая взглядом камень, — пахнет разложением, но прикрытым дорогими духами и пудрой. И те, и другие воняют смертью. Просто здесь она честнее. Привыкай нюхать. Различать оттенки.

Сандор сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в загрубевшие ладони. Этот старый, пропитой циник был отвратителен. Но вчерашний разговор, украдкой подслушанный, не давал покоя. В этом человеке, в этом сгустке презрения, была тайна. Знание. Что-то, чего капитан, железный и непреклонный, боялся и опасался.— Капитан обмолвился… что вы служили с его отцом, — начал Сандор, меняя тактику, пытаясь нащупать хоть какую-то человеческую струну. — Должно быть, вы многое повидали. Наверное, знаете о… о механизмах, о кристаллах куда больше, чем пишут в уставах для черни.

На мгновение в мутных, заплывших глазах Отто мелькнула искра. Не интереса, не ностальгии, а чего-то другого — едкой, язвительной насмешки, смешанной с глубочайшим презрением.— Кристаллы? — он растянул слово, словно пробуя его на вкус, как гурман пробует дорогое вино, и находя его отвратительным. — О, да, сержантик. Я знаю о кристаллах. Знаю, что вы, сопляки, не имеете о них ни малейшего понятия. Воображаете, будто это батарейки для ваших игрушечных мечей и щитов? Красивые камушки, которые дают силу по мановению руки аристократа? — Он фыркнул, и звук был похож на шипение лопнувшего меха. Допил остатки, поставил стакан с глухим стуком. — Вы даже не подозреваете, на чём стоите. На какой древней, чудовищной кости воздвигнут ваш блестящий, технократический Гиперион. Но тебе-то что? Чтобы лучше драить пряжку? Или чтобы, наконец, понять, как тебя надули, когда всучили эти железные побрякушки? — Он язвительно кивнул на наплечники Сандора.

— Чтобы выжить! — вырвалось у Сандора резко, с неожиданной для него самого горячностью. — Чтобы в следующий раз, когда из темноты выйдет очередной… такой, с руками, что режут воздух, я не был размазан по стене, как те несчастные сержанты! Чтобы у меня был шанс! Хотя бы просто устоять на ногах!

Отто замер. Всё его существо, только что расслабленное и пропитанное апаией, вдруг сфокусировалось. Взгляд стал острым, пронзительным, сканирующим. Он медленно отодвинул стакан и облокотился на стол, костяшками пальцев упёршись в грубую древесину.— Выжить… — повторил он задумчиво. — Интересное слово. Все его хотят. Но мало кто понимает его цену. Ты думаешь, знание о кристаллах поможет выжить? Оно, мальчик, может заставить тебя захотеть сдохнуть. Потому что пока не знаешь — спишь в уютной колыбели лжи. Узнаешь — проснёшься в холодной постели правды. А правда… она тяжелее любой кирасы. Она давит не на плечи. Она давит на разум. На душу, если она у тебя ещё осталась. Сводит с ума медленно, но верно. — Он помолчал, его взгляд будто смотрел сквозь Сандора, в какие-то далёкие, страшные воспоминания. — Но ты, я смотрю, настырный. Как и тот, твой капитан, в молодости. И его отец. Все вы, молодые идиоты, лезете, лезете куда не надо, будто смерть — это приз в игре. Ну что ж… — Он вдруг поднялся.

Движение было неожиданным. Ещё секунду назад он казался дряхлым, едва живым. Теперь же встал — плавно, без суеты, с пугающей, неестественной для его вида лёгкостью. Он обошел стол и встал напротив Сандора. Запах от него ударил с новой силой — перегар, пот, пыль, и под всем этим — что-то холодное, металлическое, как запах старой, чистой стали.— Предлагаю сделку, сержантик, — прохрипел Отто. — Ты жаждешь секретов? Хочешь правды, энциклопедических знаний? Я дам тебе шанс. Бой. Здесь. Сейчас. Голыми руками. Без дурацких доспехов. Если положишь меня на лопатки — расскажу один, всего один маленький, но сочный секрет о кристаллах. Такой, что твой уютный мирок перевернётся с ног на голову. Если же… — в его глазах вспыхнул знакомый, циничный огонёк, — если уложу я тебя — ты покупаешь мне выпивку. Самую лучшую, какую только найдёшь в этой дыре. И будешь покупать. Каждую получку. До конца моей жалкой жизни. Или до твоей, что, уверяю, куда вероятнее. Согласен?

Предложение было чистым безумием. Худой, пьяный старик, который, казалось, развалится от порыва ветра, против него — закалённого фабричной работой и армейской муштрой, молодого, сильного, полного ярости и обиды. Но что-то в самой позе Отто, в этой внезапной собранности, в его взгляде, сбросившем пелену, кричало об опасности. Это был не вызов. Это была ловушка. Сандор вспомнил отчаянный шёпот капитана: «Ты погубишь нас обоих». Этот старик был не тем, за кого себя выдавал. Гораздо больше. И гораздо опаснее.— Боишься, орлёнок? — язвительно протянул Отто, и на его губах играла кривая усмешка. — Боишься проиграть старикашке-пропойце? Тогда делай, что пришёл — хватай свою рвань и проваливай. И не суй свой нос в дела, которые пахнут старой кровью и прахом. Твоё место — маршировать и слушаться.

Вызов был брошен прямо в лицо. Гордость, та самая, которую он пытался задавить, взметнулась пламенем. Ярость от беспомощности перед магом, стыд от поражения, отчаяние от понимания собственной слабости — всё это слилось в единый, жгучий клубок.— Хорошо, — коротко бросил Сандор, встряхивая руками. — Держись, старик. Не обижайся потом.

Бой начался не так, как ожидал Сандор. Он не бросился в яростную, слепую атаку. Сделал шаг вперёд, пытаясь сохранить дистанцию, оценить противника. Отто стоял, слегка сгорбившись, руки висели вдоль тела свободно, расслабленно. Его стойка не была боевой — она была… естественной. Как будто он был не человеком, а частью этого хаоса — таким же непредсказуемым и опасным.Сандор решил закончить быстро, без церемоний. Резкий выпад вперёд, цель — схватить старика за плечо, использовать свой вес и силу, бросить его на пол, придавить. Его рука, сильная, с рельефными мышцами, вытянулась, пальцы сжались в захват…И схватили пустоту.Отто даже не отпрыгнул. Он сдвинулся. Всего на дюйм, повернув корпус с непостижимой, почти призрачной лёгкостью. Рука Сандора пролетела в сантиметре от его потрёпанной куртки. И в тот же миг Сандор почувствовал лёгкое, почти невесомое касание своей выставленной вперёд лодыжки. Не удар, а точное, быстрое движение. Он не успел понять, что происходит, как центр тяжести сместился, равновесие было безнадёжно потеряно. Он тяжело, с глухим стуком, рухнул на спину, подняв целое облако вековой пыли. Боль была не сильной — больше от неожиданности и унижения. Удар был не в мускулы, а в саму идею его превосходства.