Этерион

Мысль о Гаррете, сидящем в своем кресле и медленно угасающем, заставила его сжать кружку так, что костяшки пальцев побелели. Он не мог этого допустить, не мог позволить брату бросить учебу. Но что он мог? Действительно пойти воровать? Его бы поймали в первый же день. Попросить в долг? У кого? Все вокруг тянули лямку так же, как и он.

В этот момент дверь в пивнушку резко распахнулась, впустив клубы промозглого уличного воздуха и внушительную фигуру в длинном, потертом, но прочном плаще. Этот человек не был похож на местных. Его осанка была прямой, плечи — расправленными, а взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по залу, словно отыскивая что-то. На плаще, хоть и выцветшем, угадывалась нашивка — скрещенные мечи под щитом, эмблема, которую Сандор видел лишь мельком на одежде стражников у ворот в Креатос. Армия Гипериона — «Серые Плащи». Но настораживало не это. Рядовые солдаты в серых плащах не были диковинкой в Айронфордже. Тот, что вошел, был рангом повыше: в его перчатках и на гарде меча тускло светились небольшие эфирные кристаллы. Офицер.

Разговоры в таверне на мгновение стихли, затем возобновились, но уже с настороженными нотками. Незнакомец прошел к стойке, заказал кружку пива и, неспешно осушив половину, обернулся к залу.

— Слушайте все! — его голос, низкий и прокуренный, легко перекрыл гул. В нем не было ни дружелюбия, ни высокомерия. Лишь уверенность и деловая хватка. — Для тех, у кого еще не отсохли яйца и кто не хочет сгнить заживо в этой вонючей дыре, у меня есть предложение.

Он выдержал паузу.

— Гипериону нужны сильные руки и крепкие спины. Не для того, чтобы таскать мешки, а для того, чтобы держать стальной щит империи! Я вербую в орден «Серых Плащей».

В зале пронесся ропот. Кто-то фыркнул, кто-то скептически покачал головой.

— Не делайте таких умных лиц, — продолжал вербовщик, ничуть не смущаясь. — Я знаю, что вы слышали. Что это грязная работа. Что это кровь и дерьмо. Что карьера простолюдина в армии начинается и заканчивается в пехоте. И вы не ошибаетесь. Так оно и есть.

Его прямоту не оценили. Многие пробовали попытать счастье в армии. Но пехота была пехотой. Большинство погибало при первой же задаче посерьезнее патруля. Да и перспектива отдать двадцать лет службы, с призрачным шансом выжить и остаток жизни получать выплаты, мотивировала слабо.

— Но! — он снова повысил голос. — Есть и приятные моменты! Жалование — сорок золотых в месяц.

Он заговорил снова, уже без пафоса, почти по-деловому.

— Первое жалованье — вперед. Половина — сразу при подписании контракта. Остальное — по окончании подготовки в подразделении.

Сандор поднял на него глаза.

— Многие не возвращаются. Это правда. Но те, кто возвращаются… они хотя бы доживают остатки лет не в нищете.

«Половина — сразу». Эти слова прозвучали для Сандора громче любого грома. Двадцать золотых. Прямо сейчас. Этого хватило бы на оплату обучения для брата. А через пару месяцев — и на лечение для отца. Он думал только об одном: чтобы отец прожил дольше, чтобы мать перестала плакать, чтобы брат мог учиться.

Судьба лукаво улыбалась. Хотел быстрых денег? Они прямо перед тобой. Продай половину жизни — и они твои.

От одного из столов донесся пьяный голос:

— Извини, начальник, предложение хорошее, но желающих нет.

Над залом повисла тишина. Солдат хрипло выдохнул и сделал шаг к выходу.

Сандор отодвинул свою нетронутую кружку. Дерево заскрипело. Звук показался ему невероятно громким.

— Я… — его голос сорвался. Он сглотнул комок в горле и попробовал снова, глядя прямо на вербовщика. — Я готов подписать.

Вербовщик развернул перед ним контракт и протянул тонкую железную ручку.

— Если есть что взять с собой, можем повременить до завтра. Если нет — пиши своё имя и ставь подпись.

Сэм, сидевший рядом, опешил. Остальные посетители также косо поглядывали на Сандора.

Сандор сделал выдох и, подняв со стола свою кружку, залпом осушил её. Как объяснить это родителям, он не знал. Но эти деньги сейчас были единственным быстрым решением.

Он не был бойцом. Никогда не держал в руках оружия. Не знал, что будет дальше. Но выбор был сделан.

— Вы можете отдать первую выплату моей семье?— Не вопрос, — взгляд солдата был спокойным и даже немного понимающим.

Сандор взял ручку и написал в контракте своё имя.

— Больше желающих нет? — вербовщик обвел остальных взглядом.Ответом была тишина.— Тогда пойдем, — взглядом он указал Сандору на дверь.

Провожаемые взглядами, они покинули «Хмельной поршень».

Глава 3. Новый дом.

За спиной Сандора с глухим стуком захлопнулась дверь «Хмельного поршня», отсекая последний клочок его прежней, хоть и нищей, но понятной жизни. Ночь, черная и маслянистая, как мазут в отстойнике, окончательно вступила в свои права. Воздух стал промозглым, а под ногами грязь, смешанная с копотью, за ночь приобрела прохладную, цепкую густоту. Сандор двигался вперед почти на автомате, его взгляд бездумно уткнулся в потрепанный подол серого плаща, мельтешивший перед глазами. Осознание происходящего отчаянно буксовало где-то в глубине сознания, не желая становиться реальностью. Щелчок огнива впереди, и едкий шлейф дешевого табака скользнул в ноздри, заставив сморщиться.

— Все настолько плохо? — голос вербовщика был низким, прокуренным, в нем читалась не столько жалость, сколько усталое понимание отчаяния.— Как и у всех, судя по всему, раз «Серые плащи» вербуют в помойных барах, — сорвалось у Сандора. Он тут же мысленно выругался — не известно, как его собеседник мог отреагировать на эти слова.Вербовщик, не оборачиваясь, медленно выдохнул струйку дыма. Она рассеялась в холодном воздухе, словно призрак.— Замечание справедливое, — наконец отозвался он, сделав очередную затяжку и продолжая движение. — Но в казарме советую интеллектом не блистать. А то будешь от заката до рассвета пол в сортире щеткой драить. Или «толкать землю руками» на плацу. Понял?

Разговор заглох, похороненный под аккомпанемент никогда не спящего Айронфорджа: далекий гул, металлический лязг, шипение пара — монотонная симфония рабского труда. Полчаса пути до форта растянулись в бесконечность. Решительное «Главное — деньги, а там разберемся» в голове Сандора с каждым шагом мутировало в тягостное: «Нашел. Идиот. Теперь расхлебывай». Он чувствовал себя не солдатом, а грузом, который тащат на утилизацию.

— Может, хоть совет какой дадите? — Сандора снова вынудил заговорить внутренний мандраж. Он запрокинул голову, вглядываясь в мутное, затененное смогом небо, пытаясь сменить хоть картинку перед глазами.— Совет? — очередной щелчок огнива. — Так я тебе его уже дал. Ты же не ребенок. Я думал, что понимаешь, куда вписался. Это не то, что рисуют на вербовочных плакатах. — В его хриплом голосе проскользнула усмешка, лишенная веселья. — Но если тебе от этого легче — я не врал. Не сдохнешь раньше времени, сумеешь доказать, что ты чуть лучше этой хлюпающей под ногами дряни — получишь нашивку, пенсию и остаток дней в теплой каморке, а не в отсыревшей халупе задыхаясь от кашля. Шанс есть. Мизерный, но есть.

После этого они шли молча. Айронфордж остался позади, и Сандор, к своему удивлению, почувствовал, как в легкие наконец-то поступает воздух, а не едкая взвесь. Он почти забыл, что может дышать, не морщась. Вдали, на фоне чуть менее черного неба, начали проступать угрюмые силуэты дозорных башен, острых и безликих, как гвозди, вбитые в тело мира.

Штаб ордена «Серых плащей» не был крепостью из героических баллад. Это был форт, утилитарное и мрачное сооружение, прилепившееся к восточной стене Гипериона, как старая, огрубевшая мозоль. Высокие стены из темного, пористого камня, на котором навечно осела влага и копоть, образовывали неправильный пятиугольник. По углам высились те самые башни, с узкими бойницами, где тускло мигали огни сигнальных фонарей на слабых эфирных кристаллах. Ни изящества, ни величия — только вынужденная необходимость, воплощенная в камне и железе. Ворота, тяжелые, обитые кованными полосами уже потускневшей стали, при их приближении со скрежетом отъехали в сторону. Часовой, увидев вербовщика, щелкнул каблуками и отдал честь движением, отточенным до автоматизма. В его глазах не было ни уважения, ни любопытства — только сонная обязанность.

Войдя внутрь, Сандор попал в иной мир, но столь же безрадостный. Внутри форта царила строгая, полуказарменная геометрия. Площадь, вымощенная грубым булыжником, была пустынна, если не считать замерзших в неподвижности голых деревьев в редких глиняных кадках. Основное пространство занимали длинные, приземистые здания казарм с бесконечными рядами одинаковых заиндевевших окон. От них веяло холодом и скукой. Справа притулились конюшни, откуда доносилось фырканье и терпкий запах навоза, лошадиного пота и кожи. Где-то в глубине виднелись кузнечные мастерские — оттуда лился красноватый отблеск и слышались удары молота о наковальню, ритмичные, как биение огромного металлического сердца. Воздух здесь пах не смогом, а ледяной сыростью, дегтем, вареной кашей и железом.

Серый плащ, не замедляя шага, двинулся к боковому входу — низкой, обитой железом двери, рядом с которой, прислонившись к стене, дремал часовой в таком же потертом плаще. Тот открыл один глаз, кивнул своему начальству и снова его закрыл. Никакой помпы, никакой церемонии. Рутина.. Дверь открылась с пронзительным скрипом. Внутри казармы запах сменился на малоприятный коктейль из пота, дешевого мыла, влажной шерсти и плесени, пропитавшей старые деревянные стены. Длинное помещение было слабо освещено тусклыми эфирными светильниками, чьи кристаллы, размером с горошину, едва боролись с мраком отбрасывая слабое голубоватое свечение в пространство казармы. По обе стороны от центрального прохода тянулись в два яруса деревянные нары. На них, на грубых серых одеялах, сидели, лежали, тихо переговаривались мужчины облаченные в затертые рубашки и штаны. Их лица, освещенные сверху мерцающим светом, казались вырубленными из того же темного камня, что и стены форта — усталые, замкнутые, со стертыми эмоциями. Вербовщик, наконец, обернулся.— Меня зовут Бранн. Лейтенант. Завтра твоя жалкая задница будет принадлежать ротному, а пока — ищи себе свободную койку.Все местные обитатели были такими же, как Сандор: простолюдины, чьи семьи задыхались в долгах, или обедневшие дворяне низших сословий, чьи фамилии ничего не значили без денег, юноши с пустыми глазами и сжатыми кулаками. Разорившиеся торговцы, сыновья разжалованных чиновников, вчерашние батраки — все собрались здесь, в этом общем котле отчаяния.

— Сколько можно глазами хлопать, — вербовщик ткнул пальцем в свободное место на нижних нарах. — Подъем в пять. Завтрак в шесть. Строевая в семь. Не опаздывать. Опоздаешь — ощутишь всю ценность моих советов. Остальное узнаешь по ходу.

Он развернулся и ушел, его плащ мелькнул в дверном проеме и исчез. На Сандора никто не обратил особого внимания. Лишь несколько пар глаз скользнули по нему, оценивающе и без интереса. Поверх кровати лежал грубый матрас, набитый, как показалось, соломой и камнями. Мысли в голове, наконец, прояснились, но ясность не принесла покоя. Сандор сел на свою койку. Жестко. Одеяло пахло дезинфекцией и чужим потом. Он сгреб его в ногах и уперся спиной в холодную стену. Мысли, которые гнали его сюда, теперь обрушились с новой силой, но уже без паники. С холодной, отчетливой ясностью.«Итак. Я здесь. Контракт подписан. Первую выплату завтра отправят отцу. Значит, Лиам продолжит учебу. Значит, хоть что-то я смог решить. Теперь нужно выжить здесь. Не стать первым, кого списали. Не стать последним, кого все гнобят. Найти свою щель. Надеюсь, мама не будет слишком сильно волноваться».«Хорошо, — думал Сандор, закрывая глаза. — Здесь та же фабрика. Только станки — люди. Те же рычаги, те же шестерни. Нужно понять механизм. Кто крутит, кого крутят. Не высовываться, но и не дать себя в грязь затоптать. Держать дистанцию. Смотреть. Учиться»....Подъем в пять утра был ознаменован не трубой, а резким, рвущим душу скрежетом железной заслонки на двери и хриплым криком дежурного: «Салаги, подъем!» Дальше — несколько минут суматохи, топота, ругани. Сандор, привыкший к ранним сменам, был одним из первых на ногах. Он получил свою форму — грубый, серый комплект из штанов свободного кроя, зауженных от колена к низу, приталенной куртки на пуговицах и того самого длинного плаща, крепящегося на плечи, который и дал ордену название. Ткань была жесткой, негнущейся, пахла дегтем и плесенью. Затем — завтрак в общей столовой: безвкусная овсяная болтушка, кусок черствого хлеба и мутный кипяток, называемый чаем. Перед входом в местную столовую, всем непрозрачно намекнули, что им здесь не харчевня. Те, кто не успеют поесть за выделенное время, будут ходить голодными. Ели быстро, молча, под присмотром таких же серых, угрюмых сержантов.

Подготовка была выверенным, методичным адом. Сержант — жилистый, обветренный мужчина с лицом, похожим на потрескавшуюся кожаную перчатку, — почти не кричал. Он говорил тихо, сипло, но так, что каждое слово впивалось в сознание, как лезвие под ноготь. Его инструкции не обсуждались. Они просто выполнялись, пока тело не начинало отказываться, а потом — еще немного.

Муштра. Бесконечная строевая под монотонный счет, где один неверный шаг означал дополнительные круги по плацу. Плац к ноябрю превратился в поле вязкой, ледяной грязи, и каждое утро они бегали по нему, облепленные этой коричневой жижей, в полной экипировке. Вес кирасы, старой и потрескавшейся, но все еще способной гнуть спину, стал для Сандора привычным, как некогда вес кувалды. Но здесь была иная усталость — не жаркая, взрывная, как в цеху, а холодная, тотальная, проникающая в кости. Их не учили фехтовать. Их учили правильно держать древко тяжелой алебарды, чтобы не выронить его от дрожи в уставших руках; не искусству боя, а тому, как подставить свой щит, сцепленный с соседним, чтобы образовать плотную, неподвижную стену. Философия была простой и циничной: из человека нужно выбить всё лишнее — мысли, гордость, страх. Оставить лишь послушное, выносливое тело, винтик в механизме.

Сандор глотал эту науку, стиснув зубы до хруста. Его фабричная выносливость давала небольшое преимущество — мышцы, привыкшие к постоянному напряжению, медленнее сдавались. Но и здесь, под ледяным дождем, он ловил себя на знакомом чувстве: он снова стал частью конвейера. Только теперь конвейер молчал и двигался по команде. Он выполнял всё с безжизненной автоматичностью, не ввязываясь в склоки, но и не опуская глаз перед теми, кто пытался самоутвердиться за его счет. Мозг отключался, спасаясь. Оставалось только тело, боль и тихий, сиплый голос сержанта.

День за днем, неделя за неделей, с каждым новым утром тело Сандора становилось чуть крепче, реакция острее, разум тверже. Так перед глазами пронеслись три месяца.

Постепенно, в этой серой, стриженой под одну гребенку массе, начали проступать личности. Это не было дружбой в её привычном понимании. Это было инстинктивным сближением товарищей по невзгодам.

С Тораном, бывшим угольщиком, судьба его столкнула спустя ещё три недели, на общей "боевой задаче" — чистить отхожие места. Молчаливый исполин с руками толщиной в голову Сандора, лицом ребенка обросшего щетиной и добродушным взглядом, работал не спеша, но невероятно эффективно. Когда Сандор, измученный предыдущим днем, едва не уронил тяжелую бочку, Торан молча подставил плечо, приняв на себя большую часть веса. Ни слова. Лишь кивок. Позже, в казарме, тот же Торан, увидев, как Сандор сдирает с окровавленных волдырей портянки, молча протянул свою щепотку странно пахнущей мази и грубыми, неловкими движениями показал, как наматывать тряпье, чтобы не стереть ноги в хлам. Его помощь была такой же необременительной, как его присутствие.

Минуя ещё полмесяца к дуэту Сандора и Торана пристроился Элиас, тощий юнец с лихорадочным блеском в зеленоватых глазах, вечно хитрой миной на лице и руками длиннее обычных. Сын разорившегося аптекаря, он был нервным и терялся на плацу, но его ум был острым клинком. Когда вся рота корпела над уставными листами, коверкая непонятные формальные фразы, именно Элиас, шепотом и с нервной усмешкой, растолковал Сандору суть: «Здесь написано «соблюдать доблесть и честь», но между строк — «не думай, повинуйся». Это просто приказ в красивой обертке». Он отлично разбирался в самых сложных документах и формах и бюрократических бумажках. Своим характером подбешивал он безусловно многих, но наличие рядом Сандора и Торана отваживало от конфликта большую часть раздраженных им сослуживцев — молчаливый обмен практичности на знания.

А потом был Виллам, под формой которого скрывалась рубашка с бархатными отворотами. Кудрявый, с острыми скулами, пронзительным взглядом и настолько прямой осанкой, будто к его спине примотали лом. Тот, чей род обеднел два поколения назад, но в чьей потрепанной сумке все еще лежал бархатный камзол, аккуратно завернутый в ткань. Он научился балансировать, используя обрывки аристократических манер, мог найти подход и к солдату и к офицеру. Почти сливаясь, с любым обществом в котором находился, он всегда умудрялся извлечь из ситуации чуть больше чем другие. Однажды после изматывающего кросса Виллам, позеленевший, стоял, прислонившись к стене, и судорожно глотал воздух. Сандор, проходя мимо, молча протянул ему свою флягу. Виллам взял, выпил, кивнул с надменной сдержанностью, но в его взгляде мелькнуло что-то кроме спеси — он почуял перспективу возможно полезных связей, а такие он не упускал.

Они не стали друзьями. Между ними возникло что-то более ценное в этих стенах — молчаливое братство по несчастью, сеть негласных договоренностей и мелких услуг. Торан — сила, Элиас — ум, Сандор — выносливость и фабричная хватка. Виллам- мастерство заговаривать зубы. Это был не союз, а взаимовыгодный симбиоз выживающих, где главной валютой было молчаливое понимание и рука помощи, поданная вовремя.

Через неделю, без лишних объяснений и торжеств, их построили в самом большом, неотапливаемом зале штаба. Перед ними, на низком деревянном помосте, стоял капитан — человек с пустым, официальным лицом. В руках у него был свиток. Присяга была короткой и бездушной. Один за другим их вызывали вперед. Процедура была до безобразия проста: положить руку на увесистый фолиант Устава, повторить за капитаном казенные слова о верности королю, ордену, командирам до последнего вздоха. Когда очередь дошла до Сандора, он шагнул вперед. Кожа фолианта была холодной и шершавой. Слова текли сами собой, пустые, лишенные смысла. Он видел перед собой не капитана, а лицо отца. И лицо барона Лэмворта. Он клялся им. Молча. Про себя. Клялся выжить. Клялся не сломаться. Хаотичная смесь ответственности и ненависти. Официальная же клятва была просто необходимым звуковым фоном для этой, настоящей. Никто не слышал в этих словах чести или долга. Это была формальность, последний гвоздь в крышку гроба их гражданской жизни. Сандор повторял слова, глядя куда-то поверх головы капитана, и думал о том, что теперь он официально — расходный материал. Винтик. Но винтик, за который уже заплатили. В этом был какой-то извращенный, но надежный смысл.

А на следующий день в их жизнь ворвался Криг.

Он явился не во время занятий, а вечером, когда рота, измотанная, возвращалась в бараки. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В проеме стоял молодой человек в идеально сшитом сером мундире лейтенанта. Его надменное, выражение лица — кричало о превосходстве, купленном и оплаченном. Сын графа, отчисленный из Академии Креатоса. Слухи о нем ползли еще с первого дня. Неуспеваемость, пьяные дебоши, скандалы. Но фамилия и мешок золота открыли двери туда, куда другим путь был заказан годами службы. В его руке был не стандартная алебарда, а легкая, изящная шпага. И в ее гарде, в изысканной оправе, мерцал эфирный кристалл — небольшой, но настоящий, живой, источник силы, недоступной простолюдинам.

Криг обвел взглядом бараки, и его губы скривились в брезгливой усмешке.— Так-так. Новое мясо. Пахнет уже. — Его взгляд упал на Сандора, который как раз пытался зашить оторвавшийся подол плаща. — Ты. Говорят, ты у нас местный герой? С завода? Показал бы, на что способны заводские крысы.

Тишина повисла густая, как кисель. Сандор медленно поднял голову. Внутри все сжалось в ледяной ком. Это был вызов. Не сержанта, а системы. Аристократической спеси, купленных привилегий, всего того, что он ненавидел.— Я солдат, господин лейтенант. Выполняю приказы, — произнес он ровно, глядя куда-то в пространство перед грудью Крига.— Приказ — показать, на что ты годен. Встать. Взять это, — Криг кивком указал на тренировочные деревянные мечи, сложенные в углу.

Сопротивляться было бессмысленно. Сандор взял тяжелую, неудобную деревяшку. Вдвоем они вышли из барака, остальные же облепили окна и проходы, готовясь к показательному выступлению. Криг даже не снял мундир. Он просто принял изящную стойку, держа шпагу одной рукой, как трость. Бой длился три движения. Сандор, помня уличные драки, попытался войти в дистанцию, навязать грубую силу. Он сделал резкий выпад, чтобы сбить клинок противника. Криг даже не пошевелился. Он лишь слегка повернул запястье. Кристалл на гарде вспыхнул тусклым синим светом. И Сандор ощутил, как воздух перед ним вздыбился и ударил его в грудь сплошной, невидимой стеной. Его отбросило на пять шагов назад. Он тяжело рухнул на спину, деревянный меч вылетел из онемевших пальцев. В ушах зазвенело, в груди захлестывала не боль, а шок от полной, абсолютной беспомощности.

Криг медленно опустил шпагу. Кристалл погас.— Как я и думал. Мусор. Сила не в мускулах, чернь. Она — в этом, — он легонько коснулся кристалла. — В том, что вам никогда не принадлежало и не будет принадлежать. Учите матчасть.

Он повернулся и вышел, оставив за собой гробовую тишину. Унижение жгло изнутри. Сандор лежал, смотря в закопченный потолок, и чувствовал, как по щекам ползут капли грязной воды с пола. Он проиграл. Не потому что слабее. А потому что у противника был "ключ от всех дверей", в которые все остальные вынуждены были барабанить голыми руками.

Но когда он попытался подняться, чья-то сильная рука схватила его за локоть и поставила на ноги. Это был Торан. Молча. Рядом стоял Элиас, и в его быстрых глазах горел не сочувственный огонек, а холодная, яростная солидарность. Сослуживцы, и простолюдины, и те самые обедневшие дворяне, смотрели на него. Не с жалостью к побежденному. С уважением к тому, кто встал. Кто принял бой, зная, что обречен. В этом мире такая смелость была единственной валютой, которую нельзя было отнять или купить. Даже Виллам, тот самый парень с бархатными отворотами, кивнул ему едва заметно, с презрительной усмешкой, направленной явно не в его сторону, а вслед ушедшему Кригу.

Вечером, когда боль в груди утихла до глухого нытья, а ярость перебродила в холодное, расчетливое упрямство, в казарме царила своя жизнь. Торан, растирая плечи густой, вонючей мазью, бросил через помещение хриплым басом:— Сандор, а правда, на вашем заводе, если пресс заедал, вы его не ремонтировали, а просто звали барона — он так орать начинал, что от вибрации все само расхаживалось?Несколько человек фыркнуло. Сандор, начиная уже настоящую, железную алебарду, ответил не сразу.— Барон? Нет. Мы просто кричали: «А ну-ка, заработай, сука!» И он, бывало, зарабатывал. От страха, что его на переплавку.Раздался сдержанный смех. Элиас, что-то чертивший на обрывке бумаги, добавил, не отрываясь:— Наш лейтенант, я слышал, в Академии как сквозняк в щель вылетел. Да папаша отстоял. Видимо, решил, что здесь он хоть не в отцовскую щель дуть будет, сидя дома.— Его кристалла хватит разве что пердежь сержанта сдуть, — проворчал кто-то с верхних нар.— И то, если дунет сильно, — добавил Виллам с нарочитой грустью, полируя пряжку. — Жаль, стоящей магии в нем нет. Одна показуха.Раздался сдержанный, но всеобщий смех. Это не было дружбой. Это было братство по несчастью, временное перемирие в войне всех против всех, скрепленное общей грязью, общим начальством-самодуром и общим противником в лице спесивого Крига. Сандор прислонился к холодной стене, слушая этот грубоватый гул голосов. Деньги уже, наверное, у отца. Значит, Лиам учится. Значит, хоть что-то сделал верно. А здесь… здесь нужно просто держаться. Шаг за шагом. Рычаг за рычагом. Впереди была тьма, холод и бесконечная серая муштра. Но в этой казарме, среди таких же, как он, обреченных и отчаянных, он нашел не опору, а точку сопротивления. Этого пока хватало. Завтра будет новый день. А он будет встречать его уже не одиноким фабричным работягой, а солдатом «Серых плащей». Солдатом, который начал учиться правилам новой, жестокой игры.