Чистилище

Сиссе сидел напротив, просматривал отсканированные документы на планшете.

— Слушай, — сказал он, не поднимая головы. — Я нашёл кое-что в папке «Финансирование». Заказы на контейнеры для стадиона в Казани оплачены через счёт в казанском банке.

— Откуда деньги?

— От компании, зарегистрированной в Люксембурге. Той самой, которую мы видели в деле Гераклита — «Купель».

— Доктор Соль говорила о ней, — Кира кивнула. — «Купель» — прачечная для денег Гераклита.

— Да. Но я нашёл одно имя, которого не было в документах, переданных Хадиже. Местный куратор. Менеджер, который подписывал акты приёма-передачи контейнеров.

— Кто?

Сиссе развернул планшет. На экране — фотография мужчины лет сорока, с короткой стрижкой и бегающими глазами. Фото с корпоративного сайта, удалённого, но сохранённого в кэше.

— Ильдар Сабиров. 42 года. Директор по безопасности стадиона в Казани.

— Тот самый, кто должен был пропустить контейнеры на объект?

— Тот самый. Или тот, кто их заказал.

Кира запомнила лицо. Ильдар Сабиров. Человек, через которого Гераклит контролировал доступ к подтрибунным помещениям.

— Его нужно взять, — сказала она.

— Взять, — кивнул Сиссе. — Но с умом.

Самолёт вошёл в зону турбулентности. Стюардесса объявила: «Уважаемые пассажиры, вернитесь на свои места. Застегните ремни».

Кира застегнула ремень. Посмотрела в иллюминатор — внизу показалась Казань. Белые мечети, многоэтажные дома, синяя лента реки Казанки.

И стадион. Огромный, чашеобразный, с раздвижной крышей, на которой уже зажгли прожекторы — хотя до матча оставалось почти двое суток.

— Садимся, — сказал пилот по громкой связи.

Кира взяла рюкзак, проверила содержимое. Спутниковый телефон. Ноутбук с зашифрованными данными. Флешка с документами Петрова. И маленький конверт от Антонины — тот, который она отдала им уже на выходе, сказав: «Это от Станислава. Он просил, чтобы вы открыли это, когда будете в самолёте».

Кира открыла.

Внутри — старая фотография. Чернобыль, 1986 год. Молодой Петров и ещё один мужчина — высокий, худой, в военной форме без знаков отличия. Они стоят у вертолёта, на фоне дымящегося реактора.

На обороте — подпись: «Я справа. Слева — Чистильщик. 1986, октябрь. Прости, что не сказал раньше».

Кира показала фото Сиссе.

— Чистильщик, — сказала она. — Тот самый. Позывной заказчика с 1988 года.

— Он был в Чернобыле?

— Да. И в «Арзамасе-80». И, вероятно, на похоронах Петрова.

Сиссе взял фотографию, приблизил. Всмотрелся в лицо человека в военной форме — скулы, разрез глаз, прищур. То же лицо, что он видел в первом ряду на Троекуровском кладбище. Тот самый гражданский в дорогом костюме, с тростью.

— Мы знаем, как он выглядит, — сказал Сиссе.

— Но не знаем, как его зовут.

— Назовём его «Чистильщик». До тех пор, пока не узнаем настоящее имя.

Кира спрятала фотографию в нагрудный карман.

Самолёт коснулся взлётной полосы.

ГЛАВА 3. «Свидетель из Саратова»

Париж, квартира Хадижи. 9:47 утра.

Хадижа Мансар не спала третьи сутки. На столе перед ней дымилась чашка с турецким кофе — уже третья за последние четыре часа, — а на трёх мониторах светились базы данных, которые она просматривала одновременно. Сначала архивы Министерства обороны СССР — те, что удалось оцифровать в начале двухтысячных и которые до сих пор хранились на медленных серверах с устаревшими протоколами доступа. Потом базы данных Минобороны РФ, куда Zee предоставила ей временный — и крайне незаконный — доступ через уязвимость в системе аутентификации. Потом открытые источники: старые газеты, журналы, сборники статей по военной химии и биологии, которые были опубликованы в конце восьмидесятых — начале девяностых и с тех пор никем не переиздавались.

За окном шёл дождь. Мелкий, холодный, тот самый парижский дождь, который проникает под одежду и заставляет чувствовать себя так, будто город никогда не видел солнца. Хадижа не обращала на него внимания. Она смотрела на экран, где высветился новый результат поискового запроса, и чувствовала, как внутри поднимается знакомое напряжение.

Она искала сослуживцев Петрова.

Архивы Минобороны хранили списки личного состава войск РХБЗ за 1986–1991 годы — три папки, каждая по нескольку сотен страниц, отсканированных с ужасным качеством, с пропущенными страницами и нечитаемыми печатями. Хадижа просматривала их вручную, страница за страницей, потому что текстовая вычитка не справлялась с расплывчатыми буквами и старым шрифтом пишущих машинок.

Она искала тех, кто служил с Петровым в «Арзамасе-80».

Сначала она нашла Ковалёва — генерал-полковника в отставке, который выступал с речью на похоронах. Он значился как «начальник отдела перспективных разработок» в 1989–1992 годах. Потом — Берестова, гражданского специалиста по биоинженерии, который привлекался к работам на полигоне в 1990–1991 годах. Потом — ещё несколько имён, которые ничего ей не сказали.

Но одно имя привлекло её внимание.

Полковник Виктор Сергеевич Громов. 1988–1991 — начальник лаборатории биологических испытаний на Объекте 2118. Доктор биологических наук. После развала СССР уволен в запас. Место жительства — Саратов.

Хадижа проверила другие базы данных.

Громов жив. В 2026 году ему исполнилось 80 лет. Он не умер, не исчез, не попал в список 2118. О нём не было ни одного упоминания в новостях за последние десять лет. Ни интервью, ни публикаций, ни даже записи в соцсетях — хотя для человека его возраста это было неудивительно.

Он был единственным из всей группы Петрова, кто остался в живых и не был под контролем Гераклита. Или, по крайней мере, не был найден.

Хадижа нашла его телефон. Не мобильный — домашний, проводной, с кодом Саратова. Старый номер, который не менялся с девяностых. Она набрала и слушала длинные гудки.

Раз, два, три, четыре, пять.

— Алло? — Голос старческий, с хрипотцой, но бодрый. Человек, который не потерял интереса к жизни.

— Виктор Сергеевич? Меня зовут Хадижа Мансар. Я журналист, расследую обстоятельства гибели генерала Петрова.

Молчание. Такое долгое, что Хадижа подумала — связь оборвалась.

— Откуда у вас мой номер? — спросил Громов.

— Из архивов Минобороны. Вы значитесь как начальник лаборатории на Объекте 2118.

Снова молчание.

— Я не говорил об этом тридцать пять лет. И не собираюсь начинать.

— Генерал Петров мёртв, Виктор Сергеевич. Его убили. За то, что он знал. За то, что он молчал слишком долго.

— Я знаю, что он мёртв. Я был на похоронах.

Хадижа удивилась. В списках присутствующих, которые она видела, Громов не значился.

— Вы были? Я не видела ваше имя.

— Потому что я не подходил к гробу. А стоял в отдалении — как провожающий. Федеральная служба охраны пропустила меня по старой памяти — я когда-то работал с их начальником. Но имя моё нигде не светилось. Я не хотел, чтобы меня заметили.

— Заметили те, кто убил Петрова?

— Те, кто его заказал.

Хадижа почувствовала, как холод пробежал по спине.

— Виктор Сергеевич, мне нужно с вами встретиться. Лично.

— Зачем?

— Чтобы вы рассказали то, чего нет в архивах. Что такое 2118. Кто такой «Чистильщик». Как работают контейнеры с комарами.

Громов вздохнул. Она услышала, как он закурил — щелчок зажигалки, затяжка, выдох. Старая привычка, от которой не могли отучить ни жена, ни врачи.

— Приезжайте, — сказал он. — Но одна. Никаких операторов, никаких камер. Только вы и я.

— Когда?

— Сегодня вечером. Вокзал Саратов-1. Я встречу вас на перроне. Не берите такси — сядьте в мою машину. И не говорите никому, куда едете.

— Почему?

— Потому что если они узнают, мы оба умрём раньше, чем вы успеете задать второй вопрос.

Он отключился.

Хадижа набрала номер Киры.

— Кира, я лечу в Саратов. Свидетель. Тот, кто работал с Петровым на Объекте 2118.

— Глухарь нас предупреждал, — ответила Кира. — Старых свидетелей убирают. Ты уверена?

— Он слишком стар, чтобы быть агентом. И слишком напуган, чтобы врать.

— Тогда лети. Но держи спутниковый телефон включённым. Каждые два часа выходи на связь.

— Договорились.

Хадижа отключилась, сунула ноутбук в рюкзак, накинула плащ — тот самый, старый, потёртый на локтях, который она носила уже пять лет. Выходя из квартиры, она оглянулась на белый фургон с дипломатическими номерами — он всё ещё стоял у её дома. Как напоминание о том, что Гераклит не спит.

Она села в такси и поехала в аэропорт Бове. Ближайший рейс до Саратова был через три часа.

Саратов, вокзал Саратов-1. 19:47 вечера.

Хадижа вышла из вагона — поезд «Москва — Саратов» прибыл с опозданием на двадцать минут. Серое здание вокзала встретило её запахом дешёвой выпечки, сигаретного дыма и бензина. Носильщики тащили тележки с чемоданами, проводницы в синей форме проверяли билеты, цыганки с младенцами на руках клянчили мелочь.

На перроне её ждал старик.

Высокий, сутулый, в старом армейском плаще защитного цвета, который помнил ещё Афганистан. Лицо изрезано морщинами — глубокими, как трещины на сухой земле. Глаза — светлые, выцветшие, но цепкие. Тонкие губы, сжатые в ниточку. В руке — трость, которую он не использовал для опоры — нёс как символ, как привычку.

— Хадижа? — спросил он, подходя ближе. Голос — скрипучий, но без надрыва.

— Виктор Сергеевич?

— Пойдёмте. Машина на стоянке.

Он повернулся и пошёл к выходу из вокзала, не оглядываясь, уверенный, что она последует.

Хадижа последовала.

Машина оказалась старой «Нивой» — грязно-белой, с потёками ржавчины на колёсных арках и подтеками масла под двигателем. Внутри пахло бензином, старыми сигаретами и собакой — на заднем сиденье лежал выцветший плед, покрытый рыжей шерстью.

— Садитесь, — сказал Громов, открывая переднюю дверцу.

Она села. Он завёл двигатель — со второго раза, карбюратор чихнул и заработал. «Нива» выехала с вокзальной площади и направилась в сторону Волги.

— Куда мы едем? — спросила Хадижа.

— Ко мне домой. Энгельс, на другой стороне моста. Там тихо. Никто не подслушает.

— Вы один живёте?

— Жена умерла пять лет назад. Дочь в Москве. Сын в Германии. Только я и пёс.

— Как его зовут?

— Джек. Овчарка. Старый, как я.

Машина въехала на мост через Волгу. Хадижа смотрела в окно — река была широкой, серой, с медленным течением. На том берегу виднелись огни Энгельса — города, который когда-то назывался Покровск, а потом переименовали в честь немецкого философа, о котором Гераклит, возможно, даже не слышал.

— Почему вы согласились говорить? — спросила Хадижа.

Громов не ответил сразу. Он переключил передачу, обогнал фуру, включил поворотник и свернул на съезд.

— Потому что Станислав был моим другом, — сказал он наконец. — Мы вместе начинали. Вместе учились в академии. Вместе ездили в Чернобыль. Вместе работали в Арзамасе. А потом я ушёл, а он остался. Я думал, что жизнь рассудила нас по-своему — ему слава, мне тишина. Но оказалось, что слава — это смерть. А тишина — это жизнь.

— Вы знали, что его убьют?

— Догадывался. Он звонил мне за месяц до смерти. Сказал: «Витя, они идут по старому списку. Я следующей». Я спросил: «Кто — они?» Он ответил: «Чистильщик». Тот самый, что заказывал нам программу.

— Вы знаете, кто это?

— Никто не знает. Даже тех, кто с ним работал, он представлялся по кодовому имени. Голос в телефоне. Или курьер с конвертом. Лицо я видел только раз — в 1988 году, когда он приезжал на полигон принимать испытания. Но сейчас он изменился. Другой человек.

— Как он выглядел тогда?

Громов помолчал.

— Высокий. Худой. Военная форма без знаков отличия. Глаза — светлые, почти белые. Без бровей и ресниц — может быть, результат облучения, может быть, генетика. Он говорил тихо, спокойно. Но каждое слово резало, как нож.

— Вы запомнили его черты?

— Я запомнил его руки. Длинные пальцы, как у пианиста. Серебряное кольцо на мизинце — с печаткой. На печатке была волна.

Хадижа похолодела.

— Волна? Стилизованная?

— Да. Как будто воду нарисовали. Три линии, изогнутые. Я спросил у Станислава, что это значит. Он сказал: «Всё течёт, всё меняется».

— Гераклит, — прошептала Хадижа.

— Что? — не расслышал Громов.

— Ничего. Продолжайте.

Дом Громова стоял на окраине Энгельса, в частном секторе, среди таких же старых, покосившихся изб с палисадниками и железными гаражами. Двор зарос бурьяном, крыша покрылась мхом, но в окнах горел свет — жёлтый, тёплый, живой.

Внутри было чисто и бедно. Старая мебель — ещё пятидесятых годов, с плюшевыми подлокотниками и деревянными ножками. На стенах — фотографии: Громов в молодости, в форме, с орденами на груди. Громов с женой на Чёрном море. Громов с собакой — крупная немецкая овчарка, положившая голову ему на колени.

Джек лежал на половике у порога — старый, седой, с мутными глазами. Когда Громов вошёл, пёс приподнял голову, вильнул хвостом и снова уронил её на лапы.

— Проходите на кухню, — сказал Громов. — Чай будете?

— Спасибо, не откажусь.

Он поставил чайник, достал из шкафа две кружки — с трещинами, но чистые. На стол положил пачку печенья — «Юбилейное», в красной упаковке.

— Вы сказали, что программа 2118 — это штаммы оспы, устойчивые к вакцинации, — начала Хадижа, когда чайник закипел. — Расскажите подробнее.

Громов разлил чай, сел напротив.

— В 1988 году нам, войскам РХБЗ, поступило задание, — начал он. — Официально — разработка средств защиты от биологических угроз. Неофициально — создание биологического оружия нового поколения.

— Какое оружие?

— Оспа. Натуральная оспа. Вирус, который был официально уничтожен в восьмидесятых. Но образцы сохранились — в Новосибирске, в «Векторе». И в нескольких других местах, о которых не принято говорить.

— Вы использовали эти образцы?

— Нам предоставили штамм «Индра-3». Он был выведен в Индии в семидесятых и отличался высокой летальностью — до тридцати процентов. Наша задача была сделать его устойчивым к существующим вакцинам.

— Зачем?

— Затем, что если есть вакцина, оспа не страшна. А если вакцина не работает, оспа становится идеальным оружием. Её боятся. Её нельзя остановить. Она убивает медленно и мучительно.

— Вы разработали такой штамм?

Громов опустил глаза.

— Да. В 1990 году. Штамм «2118» — мы назвали его так в честь номера заказа. Он был устойчив к вакцине, которую применяли в СССР. И к той, что применяли в США.

— Что с ним стало?

— После развала Союза финансирование прекратилось. Лабораторию законсервировали. Образцы — по крайней мере, те, что были в открытом доступе — уничтожили. Но не все.

— Что значит «не все»?

— Станислав говорил мне, что в 2019 году, когда он уже был в отставке, к нему пришли люди. Представились новыми владельцами «Арзамаса-80» — частная организация, связанная с «Гераклитом». Они сказали, что штамм «2118» жив. Они восстановили его по старым записям и даже усовершенствовали.

— Усовершенствовали? Каким образом?

— Им нужен был носитель. Комары.

Громов встал, подошёл к книжному шкафу, достал с верхней полки старую папку — выцветшую, с потрёпанными краями. Вернулся, положил на стол.

— Здесь чертежи, — сказал он. — Те самые, что мы делали в конце восьмидесятых. Схема контейнера для переноски насекомых. Система подачи воздуха. Терморегуляция — чтобы комары не замерзали и не перегревались. И триггер.

— Триггер? Тот самый, о котором говорил Петров в письме?

— Да. Споры грибка «белая плесень». Мы нашли его случайно — в одной из пещер в Крыму. Грибок вырабатывает споры, которые при контакте с хитиновым покровом комара выделяют вещество, активирующее вирус внутри насекомого.

— То есть комар не заразен, пока не коснётся спор?

— Именно. Заражённый вирусом, но неактивный комар — это безопасно. Его можно перевозить, хранить, даже использовать для учёбы. Но как только он садится на поверхность, покрытую спорами — или когда споры распыляют в воздухе, — вирус активируется. И комар становится смертельным на 72 часа.

— А если комар не сядет на споры?

— Тогда он умрёт естественной смертью через 30–40 дней. Вместе с вирусом внутри. Безопасно.

Хадижа записала. «Триггер — споры белой плесени. Активация при контакте с хитином комара. Контейнеры, вероятно, содержат и комаров, и споры. Или комаров — в одном контейнере, а споры распыляются отдельно».

— Где сейчас эти споры? — спросила она.

— Не знаю. Но знаю, что они уже в Казани. На стадионе. Станислав говорил мне перед смертью — он перехватил информацию через старых знакомых в ФСБ. Кто-то заказал доставку двух контейнеров на стадион под видом оборудования для системы вентиляции.

— Двух? А не четырёх, как на Hondius?

— Двух. Споры и комары. Активный и пассивный компоненты. Комбинированная доставка.

Хадижа закрыла блокнот.

— Виктор Сергеевич, вы знаете, кто заказчик?

Громов посмотрел на неё долгим взглядом. Его глаза — светлые, выцветшие — стали вдруг жёсткими.

— Знаю. Но если я скажу вам его имя, вы умрёте в течение суток. Как Станислав. Как те, кто пытался говорить раньше.

— Я готова рискнуть.

— А я — нет. Я слишком стар, чтобы брать на себя ответственность за вашу смерть. Но я дам вам то, что поможет вычислить его самостоятельно.

Он вытащил из папки лист бумаги — старый, пожелтевший, с машинописным текстом.

— Здесь список заказов на оборудование для Объекта 2118 за 1989-1991 годы. Все поставки шли из одной компании — «Интербио», зарегистрированной в Швейцарии. В те годы это было прикрытие для закупок западного оборудования через третьи страны.

— А сейчас?

— Сейчас эта компания называется «Helix Bio». Штаб-квартира в Цюрихе. Офшоры, подставные счета — всё, как вы любите. Но у «Helix Bio» есть один реальный владелец. Гражданин России. Бывший сотрудник того же отдела, где служил Петров. Уволен в 1995 году за "нецелевое использование бюджетных средств". С тех пор занимается частным бизнесом — инвестиции в фармацевтику, биотехнологии, венчурные фонды.

— Его имя?

Громов взял ручку и написал на салфетке. Четыре буквы. Потом сложил салфетку и протянул Хадиже.

— Откроете, когда будете в безопасном месте. Не раньше.

Хадижа взяла салфетку, не разворачивая. Спрятала во внутренний карман.

— Спасибо, Виктор Сергеевич.

— Не благодарите. Я делаю это не для вас. Для Станислава. Он не заслужил такой смерти — на кухне, в окружении таблеток и лжи.

Хадижа встала.

— Мне пора. У меня рейс через три часа.

— Я отвезу вас на вокзал.

— Не надо. Я возьму такси. Так безопаснее — для вас.

Громов кивнул. Проводил её до двери. На пороге остановился.

— Передайте полковнику Сиссе, — сказал он. — Я служил с его отцом в восьмидесятых, в Сенегале. Хороший был человек. Погиб, когда Ибрагим был ещё мальчиком.

— От чего?

— Автокатастрофа. Военный грузовик перевернулся на трассе. Я тогда не поверил в случайность. И сейчас не верю. Гераклит начал свою игру задолго до того, как мы узнали о нём.

Хадижа вышла во двор. Старый пёс Джек проводил её мутным взглядом, но даже не поднял головы.

Такси до вокзала поймала быстро — водитель, местный, с казацкими усами, не задавал лишних вопросов. Дорога заняла полчаса. Всё это время Хадижа сжимала в кармане сложенную салфетку, не решаясь развернуть.

В поезде, в купе, она закрыла дверь, достала салфетку.

Четыре буквы. Имя, которое Громов написал дрожащей рукой.

«Левин».

Хадижа достала телефон, набрала Киру.

— Кира, у меня есть имя. Владелец «Helix Bio». Бывший сотрудник Минобороны РФ, уволенный за хищения. Сейчас — частный инвестор. Его фамилия — Левин. Проверь по своим базам.

— Левин? — переспросила Кира. — Какой у него инициалы?

— Не знаю. Громов не сказал. Только фамилию.

— Проверю. Я сейчас в Казани. Мы нашли контейнеры на стадионе. Два. Один с комарами, другой со спорами.

— Споры? Значит, то, о чём говорил Громов — правда.

— К сожалению. Сиссе и Глухарь готовят проникновение. Zee отключает камеры. Мы выходим завтра ночью.

— Я лечу к вам. Как только доберусь до аэропорта.

— Не надо. Ты нужна в Париже. Хадижа, ты единственная, кто может легализовать нашу информацию. Если мы погибнем в Казани, ты должна опубликовать всё — имена, документы, фотографии. Чтобы мир узнал.

Хадижа замолчала. Она знала, что Кира права. Но это не делало задачу легче.

— Хорошо, — сказала она. — Я остаюсь. Но будьте осторожны.

— Постараемся.

Кира отключилась.

Хадижа посмотрела в окно. За стеклом проплывали ночные поля — тёмные, бескрайние, как тайга. Где-то там, в Казани, её друзья готовились к смертельной миссии.

Она сжала салфетку с именем «Левин».

Это был не просто свидетель. Это был ключ.

ГЛАВА 4. «Ночной визит»

Москва, Котловка. Квартира Антонины Петровой. 23:47.

Ночь опустилась на город тяжело, как бетонная плита. Свет от уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на стенах полосы — жёлтые, дрожащие, как предчувствие беды. Ветер хлопал ставнями на первом этаже, гнал по асфальту прошлогоднюю листву, и в этом шорохе слышалось что-то живое, крадущееся, нечеловеческое.

Кира Соболева сидела на кухне, перед ней на столе громоздились папки с документами Петрова — те самые, которые они не успели забрать днём. Слишком много бумаг, слишком мало времени. Она фотографировала страницу за страницей, упаковывая информацию в цифру, чтобы потом, в безопасности, разобрать её на части — по датам, по именам, по географии.

Антонина Петрова спала в спальне — вернее, дремала, подремывала, потому что полноценного сна у неё не было уже третьи сутки. Сиссе сидел в прихожей, на старом табурете, прислонившись спиной к стене, и слушал. Не музыку — тишину. Тишину подъезда, дома, улицы. Любой звук, выпадающий из общего шума, означал опасность.

Скрипнула лестница. Сиссе открыл глаза.

Он знал этот звук. Старые ступени, которые прогибаются под весом человека, — деформация дерева за десятилетия создала сотни микротрещин, и каждая из них издавала свой, уникальный звук при нагрузке. Сейчас кто-то поднимался на второй этаж. Не один — по крайней мере трое. Шаги были почти бесшумными — профессиональная походка, перекат с пятки на носок, минимум шума. Но Сиссе услышал.

Он поднял руку, показывая Кире: тихо, замри.

Кира выключила настольную лампу. Комната погрузилась в темноту — только свет фонарей пробивался через щели в шторах, оставляя бледные полосы на полу.

Шаги остановились у двери.

Кто-то возился с замком — короткие, уверенные движения. Не подбирал ключ — воровал отмычкой. Сиссе знал этот звук: металл скользит по металлу, пружины щёлкают одна за другой, и вот последняя поддаётся — замок открыт.

Дверь распахнулась.

Первый вошёл бесшумно — высокий, плечистый, в чёрной форме без знаков отличия. Ни погон, ни нашивок, ни флага. Однотонная ткань, впитывающая свет. Лицо скрыто балаклавой, только глаза — холодные, светлые, как у человека, который не сомневается в своей безнаказанности.

За ним — второй, такой же. За вторым — третий.

Без масок, без перчаток. У них не было оружия в руках, но Сиссе знал: оружие при них — пистолеты под мышкой, ножи на поясе, может быть, электрошокеры. И опыт.

Они не были полицией — полиция стучит громче, представляется, требует открыть дверь. Не ФСБ — те хотя бы кричат «ФСБ, работаем!» для протокола. Эти действовали, как профессионалы, которые не обязаны отчитываться ни перед кем.

Второй включил фонарик — узкий луч скользнул по стенам, по мебели, по полу. На секунду замер на пустом табурете в прихожей — там, где только что сидел Сиссе.

— Чисто, — сказал первый. Голос приглушённый, без акцента, без эмоций.

— Комнаты проверить? — спросил второй.

— Сначала бабку.

Они двинулись в спальню.

Сиссе не стал ждать.

Он выскользнул из прихожей за секунду до того, как луч фонаря прошёл по тому месту, где он стоял. Прямо за дверью, в маленьком закутке между шкафом и стеной, где вешали пальто. Здесь было тесно, темно, пахло нафталином и старой кожей.

Он прислушался.

Третий остался у входной двери — стоял на страже, держа руку под курткой, наготове. Двое пошли в спальню. Первый толкнул дверь — та открылась без скрипа, Сиссе сам смазал петли днём, после того как Кира уехала в аэропорт. Профессиональная привычка: всегда готовь пути отхода.

— Бабка, вставай, — голос первого, жёсткий, командный. — Вопросы есть, ответишь.

Антонина не вскрикнула. Сиссе услышал только шорох одеяла — старуха села на кровати, но не издала ни звука. Она была женой военного, генерала. Она знала, что такое враг.