Чистилище

Холод означал, что он нашёл то, что искал. И что искавшее его — тоже нашло.

Оркестр заиграл гимн. Почётный караул поднял карабины — троекратный залп в честь ушедшего.

Грохот выстрелов разорвал тишину кладбища. Птицы сорвались с сосен, закружили в сером небе, напуганные звуком. Ветер донёс запах пороха — резкий, горький, похожий на запах, который Сиссе помнил по Чернобылю, когда на полигоне отрабатывали взрывы химических снарядов. Жена Петрова вздрогнула, но не вскрикнула.

Суворов не вздрогнул. Даже не моргнул. Он продолжал снимать — спокойно, методично, как будто присутствовал не на похоронах, а на учебной операции, где каждый кадр должен был лечь в отчёт.

Его напарник — коренастый — что-то сказал ему на ухо. Суворов кивнул, убрал телефон, и они оба сделали шаг назад — в тень сосны.

Сиссе решил рискнуть.

Он медленно, не привлекая внимания, двинулся вдоль ограждения, обходя толпу с левой стороны. Пара шагов — остановка, будто рассматривает надгробие. Ещё пара — завязывает шнурок на ботинке, которых и не думал развязывать. Ещё пара — смотрит на часы, изображая нетерпение.

Он приблизился к сосне на расстояние пятнадцати метров. Достаточно, чтобы слышать голоса, если ветер подует в нужную сторону.

Ветер подул.

— ...убедились? — это коренастый, голос низкий, прокуренный.

— Да, — Суворов. — Все на месте. Ковалёв, Демидов, Берестов. Те, кого Петров мог посвятить.

— И африканец? Тот, что прилетел вчера?

— Сиссе. Он не в счёт. Наблюдаем.

— Почему не в счёт?

— Потому что он не знает. Ещё.

Коренастый что-то сказал — ветер переменился, и Сиссе не расслышал. Но увидел, как Суворов кивнул в сторону центральной аллеи, и оба мужчины начали отходить от сосны, углубляясь в кладбищенские тропинки.

Сиссе не последовал за ними. Слишком рискованно. Если Суворов действительно работал на Гераклита — а у Сиссе не оставалось сомнений, — то за ними могли быть и другие. Те, кого он не заметил. Те, кто смотрел с другой стороны.

Он выждал минуту. Другую. Третью.

Потом повернулся и пошёл к своей «Волге».

Машина завелась со второй попытки — карбюратор барахлил. Сиссе выехал с кладбища через западные ворота, где не было поста ДПС. На выезде он притормозил, пропуская чёрный «Мерседес» с правительственными номерами, и только тогда выдохнул.

В зеркале заднего вида Троекуровское кладбище уменьшалось, превращаясь в серое пятно среди зелени. Сосны, берёзы, мраморные надгробия — всё это оставалось позади. Вместе с теми, кто так и не подошёл к гробу.

Он достал телефон. Набрал номер Хадижи.

— Ты где? — спросила она. Голос сонный — в Париже было около одиннадцати утра, Хадижа не спала, просто отдыхала после бессонной ночи. Сиссе слышал, как она потягивается, как в её голосе появляются бодрые нотки.

— На кладбище, — ответил Сиссе. — Только что закончилось.

— И?

— И я видел людей, о которых ты мне говорила в прошлом году. Про список 2118. Там было 84 имени. Одно из них — Суворов. Андрей Викторович. Бывший полковник ГРУ.

— Суворов? — Хадижа переспросила, будто не поверила. — Он же погиб. В 2020-м. Автокатастрофа.

— Так написано в новостях, — сказал Сиссе. — Сейчас он стоял у сосны и фотографировал скорбящих. Он жив. И он работает на того, кто убил Петрова.

Тишина. Хадижа переваривала информацию.

— Ты заснял его? — спросила она наконец.

— Да. Три фото. Сейчас скину.

— Скидывай. Я проверю по базам. Если он действительно жив, где-то должны быть следы — платежи, перелёты, телефонные звонки.

— Проверь. И ещё кое-что.

— Что?

— У него был напарник. Коренастый, с бычьей шеей. Я его не узнал. Но он назвал три имени — Ковалёв, Демидов, Берестов. Проверь их тоже.

— Ковалёв — это который выступал с речью?

— Да. Генерал-полковник, бывший замминистра.

— А Демидов и Берестов?

— Не знаю. Я не расслышал должностей. Но они были в первом ряду. Гражданские. Один в дорогом костюме, с тростью. Второй — лысый, с пронзительным взглядом.

— Поняла. Работаю.

Хадижа отключилась.

Сиссе убрал телефон и свернул на Минское шоссе. До Внуково оставалось около часа. Он хотел успеть на вечерний рейс до Женевы, где его ждала Кира.

Но сначала нужно было заехать в одно место.

Квартира Петрова всё ещё была опечатана. Следователи закончили осмотр накануне, изъяли все документы, компьютеры, телефоны. Даже личные вещи — старые фотографии, орденские книжки, письма от сослуживцев — упаковали в коробки и отправили в неизвестном направлении.

Но Сиссе знал то, чего не знали следователи.

У Петрова был второй тайник. Не в квартире. В подъезде, за электрощитом. Старый генерал показывал ему его в 2018 году, когда Сиссе приезжал в Москву на юбилей.

«Здесь самое безопасное место, Ибрагим, — сказал тогда Петров, открывая щиток. — Никто не додумается искать улики там, где пахнет горелой проводкой».

Сиссе зашёл в подъезд — никто не обратил внимания. Чужой мужчина в тёмных очках, с кейсом в руке, мог быть кем угодно — сантехником, газовщиком, сотрудником ЖЭКа. Москва привыкла к посторонним.

Он поднялся на второй этаж. Прислушался. В соседней квартире играла музыка — старая, советская, Алла Пугачёва. Значит, соседка Галина Петровна была дома. Но она не выглядывала.

Электрощит находился на лестничной площадке между вторым и третьим этажом. Сиссе открыл его монтировкой — щёлкнул замок, и железная дверца поддалась. Внутри — счётчики, автоматы, клубки проводов. И чёрный пластиковый пакет, примотанный изолентой к дальней стенке.

Он достал пакет, спрятал в кейс. Закрыл щиток.

Улица встретила его свежим ветром. Никто не смотрел из окон. Никто не вышел на балкон. Чёрный «Мерседес» с тонировкой не стоял у подъезда.

Сиссе сел в «Волгу» и поехал в аэропорт.

Внуково, зал вылета. 19:30.

Кейс прошёл через рентгеновский сканер без проблем — полиэтилен низкой плотности не вызывал подозрений. Ручная кладь, стандартный досмотр. Сиссе снял ремень, выложил телефон в лоток, прошёл через металлодетектор — тот молчал.

Он сел в зале ожидания, заказал чёрный чай без сахара (никогда не пил кофе после того, что случилось с Кирой в Майами) и открыл кейс.

Внутри были документы. Старые, пожелтевшие, с печатями и штампами, которые уже никто не использовал. Верхний лист — карта бывшего военного полигона «Арзамас-80». Нижний — отчёт о работах за 1988 год, «Совершенно секретно», «Хранить вечно».

И отдельная папка — тонкая, с надписью от руки: «2118. Чистилище. Не открывать до особого распоряжения».

Сиссе открыл.

Внутри — фотографии. Чёрно-белые, снятые на плёнку, с характерными царапинами и блицами от вспышки. На них была лаборатория. Стерильные белые столы, стеллажи с пробирками, микроскопы, центрифуги. И люди в химзащитных костюмах — старых, ещё советских, с резиновыми масками и шлангами подачи воздуха.

Одна фотография привлекла его внимание. Молодой Петров — тогда ещё полковник — стоит рядом с высоким человеком в штатском. На заднем плане — большие металлические контейнеры, похожие на те, что они видели в бункере «Арзамас-80». На контейнерах — маркировка, не русская, английская: «Biohazard. CL-2118. Live insects. Handle with care». (пер. «Биологическая опасность. CL-2118. Живые насекомые. Обращаться с осторожностью»)

Живые насекомые.

Комары.

Сиссе перевернул фотографию. На обороте — каллиграфическим почерком Петрова: «1988, сентябрь. Лаборатория 11. Первые испытания переносчика. Результат — 100% летальность через 72 часа. Заказчик — неизвестен. Позывной «Чистильщик». Документы прилагаются».

Сиссе достал спутниковый телефон. Набрал номер Киры.

— Я нашёл подтверждение, — сказал он. — Петров не бредил. В Арзамасе-80 действительно была лаборатория. И они работали с комарами ещё в 1988 году.

— Кто «они»? — спросила Кира.

— Не знаю. Петров пишет о заказчике с позывным «Чистильщик». Может быть, тот самый «Голос», о котором говорила Доктор Соль.

— Голоса. Верхушка Гераклита. Четыре-пять человек.

— Да. И один из них был замечен на похоронах.

— Кто?

— Суворов. Мёртвый полковник ГРУ. Он жив. Он работал на них.

Кира замолчала. Сиссе слышал, как она дышит — ровно, сосредоточенно.

— Возвращайся в Женеву, — сказала она наконец. — У нас есть 48 часов до футбольного матча. Если контейнеры с комарами где-то в Казани, мы должны найти их раньше, чем они найдут нас.

— Я уже на посадке.

— Скинь фото Суворова Хадиже. Пусть проверит его связи.

— Уже.

— И ещё, Сиссе.

— Да?

— Береги себя. Если этот «Чистильщик» узнает, что ты был на похоронах и видел его людей...

— Тогда мы встретимся раньше, чем я планировал.

Он отключился.

В динамике объявили посадку на рейс до Женевы. Сиссе захлопнул кейс, встал, пошёл к выходу на посадку.

За окном аэропорта садилось солнце. Красное, как кровь.

ГЛАВА 2. «Архивная пыль»

Москва, Котловка. Квартира Антонины Петровой. 9:47 утра.

Кира Соболева стояла у подъезда дома семнадцать по улице Дмитрия Ульянова и смотрела на облупившуюся краску, ржавые козырьки и выцветшие объявления о сборе средств на капремонт, которые здесь же, на доске объявлений, тут же заклеивали рекламой ритуальных услуг и срочного выкупа квартир. Контраст между величием похорон на Троекуровском кладбище и убожеством этого дома бил в глаза, как пощёчина. Генерал, которого хоронили с оркестром и почётным караулом, жил в хрущёвке, где лифт не работал с девяностых, а мусоропровод заварили ещё при Лужкове.

Она прилетела в Москву ранним утром рейсом «Аэрофлота» из Женевы. Хадижа через свои каналы сделала ей аккредитацию журналиста «Новой газеты» — удостоверение, которое открывало многие двери, но не все. Для этой двери нужен был другой пропуск: доверие вдовы.

Кира поднялась на второй этаж. Дверь квартиры двадцать два была обита старой коричневой дермантиновой обивкой, с вырванными пуговицами и протёртыми до дыр местами. Замок — простой, сувальдный, который можно открыть любой скрепкой. Сиссе уже был внутри — он приехал на час раньше, чтобы поговорить с Антониной Петровой, подготовить её к приходу «журналистки из Европы».

Она постучала. Три удара — пауза — два — код, который они с Сиссе договорились использовать в Москве.

Дверь открыл сам Сиссе. Он был в гражданском — тёмные брюки, серая рубашка с длинным рукавом, никаких знаков отличия. Выглядел как обычный мужчина за пятьдесят, которых в Москве тысячи, — чуть уставший, чуть настороженный, но не вызывающий подозрений.

— Проходи, — сказал он тихо. — Она ждёт.

Антонина Петрова сидела на кухне — той самой, где убили её мужа. За те четыре дня, что прошли с момента смерти генерала, она почти не выходила из этой комнаты. Ей казалось, что если она останется здесь, если будет сидеть на том же стуле, на котором сидел он, если будет смотреть в ту же стену, на которой висела фотография Чернобыля, то сможет удержать его — не тело, не душу, а хотя бы память.

Она была маленькой, сухонькой, с седыми волосами, собранными в пучок на затылке, и толстыми линзами очков, которые увеличивали глаза, делая их похожими на два встревоженных озера. Руки её лежали на коленях — узловатые, с выступающими венами, с обручальным кольцом, которое она носила шестьдесят два года и не сняла до сих пор.

— Здравствуйте, Антонина Ивановна, — сказала Кира, входя.

Она говорила по-русски с заметным акцентом — учила язык в университете, потом практиковалась с Сиссе, но до сих пор путала падежи. Антонина подняла голову, посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом.

— Вы та самая из Женевы? — спросила она. Голос — слабый, но в нём чувствовалась сталь. Женщина, которая пережила войну, перестройку, развал страны и смерть мужа, не сломалась. Она ждала.

— Я та самая, — ответила Кира. — Соболева. Расследую обстоятельства смерти вашего мужа.

— Ибрагим мне рассказал, — Антонина кивнула в сторону Сиссе, который стоял у входа в кухню, скрестив руки на груди. — Вы работали с ним в Майами. Вы те, кто остановил тот корабль.

— Мы, — сказала Кира. — Но не остановили. Только отложили.

Антонина помолчала. Её пальцы сжались на коленях, побелели костяшки.

— Что вы хотите знать? — спросила она.

— Всё, что муж рассказал вам в последние дни. Любые мелочи. Любые странности. Он звонил кому-то? Кто приходил к нему? Что он говорил о прошлом — об «Арзамасе-80», о 2118?

Антонина закрыла глаза. Когда она открыла их снова, в них стояли слёзы, но она не позволила им пролиться.

— За две недели до смерти он стал другим, — начала она. — Беспокойным. Не спал ночами. Вставал в три-четыре утра, садился на кухню, писал что-то в блокноте.

— В том самом, который нашёл Сиссе?

— Да. Я не читала. Он не показывал. Но я видела, что его мучает. Спрашивала — отмахивался. «Старость, Тоня, старость. Память шалит».

— Что вы имеете в виду — «память шалит»?

— Он вспоминал прошлое. Всё чаще. То Чернобыль, то какие-то учения в конце восьмидесятых, то лабораторию, где он работал до развала Союза. Говорил, что видел там то, что не должен был видеть. Что если когда-нибудь правда выйдет наружу, его убьют.

— Он называл имена? — спросил Сиссе.

— Нет. Но однажды — это было за неделю до смерти — к нему приходил человек. Я не видела лица — Станислав сказал мне оставаться в спальне. Но я слышала голос. Мужской. Спокойный, властный. Они говорили о «старых долгах» и о «чистилище». А потом человек ушёл, а Станислав вернулся в спальню бледный, как стена.

— Вы узнали бы этот голос, если бы услышали снова? — спросила Кира.

Антонина покачала головой.

— Я плохо слышу. Только интонацию — холодную, как лёд.

Кира записала в блокнот. «Голос — холодный, как лёд». Может быть, тот самый «Чистильщик»?

— Где архив вашего мужа? — спросила она. — Документы, фотографии, старые отчёты. То, что следователи не изъяли?

Антонина встала со стула — медленно, опираясь на трость, которую держала у ножки стола. Кира хотела помочь, но старуха отмахнулась — «сама, сама».

— Идите за мной, — сказала она.

Она провела их в спальню. Маленькую, тесную, с двуспальной кроватью, застеленной выцветшим покрывалом, с тумбочкой, на которой стояла лампа под жёлтым абажуром, и с большим платяным шкафом, который занимал почти половину комнаты. Шкаф был старым, ещё советским, из ламинированного ДСП, с выдвижными ящиками и антресолью, до которой можно было дотянуться только со стремянки.

Антонина подошла к шкафу, открыла дверцу. Внутри — одежда: костюмы генерала, платья Антонины, парадный мундир Петрова в чехле.

— Смотрите, — сказала она, нажимая на заднюю стенку шкафа.

Стенка подалась — с тихим щелчком открылась ниша. Сантиметров пятнадцать глубиной, от пола до верха. Там лежали папки. Десятки папок. Пожелтевшие, с выцветшими надписями, с печатями и штампами, которые никто не использовал уже тридцать лет.

— Он сказал: «Если меня не станет, отдай это тем, кто ищет правду», — сказала Антонина. — Я не знала, кому отдать. Пока не пришёл Ибрагим.

Сиссе подошёл к нише, осторожно вытащил первую папку. На обложке — надпись чёрным маркером: «СССР. МО. Войска РХБЗ. Сектор 11. 1989».

Он открыл. Внутри — машинописные листы, синька, схемы, фотографии. Качество печати ужасное — буквы расплывались, схемы были нарисованы от руки. Но содержание...

— Это планы лаборатории на полигоне «Арзамас-80», — сказал Сиссе, пробегая глазами страницы. — Схема расположения корпусов, система вентиляции, энергоснабжение. И допуски. Сотрудники, имевшие доступ к «Объекту 2118».

— Объекту 2118? — переспросила Кира.

— Да. Петров называл его «Арзамас-80». Но в документах он проходит как «Объект 2118». Тот же код, что в первой книге. Только на единицу больше.

Кира подошла ближе, заглянула в папку. В глаза бросилась карта — старая, выцветшая, с тушью, которая местами выцвела до коричневого цвета. Юг Нижегородской области, лесной массив вокруг посёлка Сатис. Точка, обведённая красным: «Объект 2118». И подпись от руки, каллиграфическим почерком Петрова: «Здесь мы создали то, что нельзя было создавать. И то, что нельзя уничтожить. 1988–1991».

— Он был уверен, что лаборатория работает до сих пор? — спросила Кира.

— Он говорил, — Антонина перекрестилась, — что «Гераклит» не даст закрыть то, что приносит деньги. Что бывшие сотрудники Минобороны ушли в частные компании и продолжают свои эксперименты.

— Какие эксперименты?

— Я не знаю. Он не рассказывал. Только обмолвился однажды: «Комары, Тоня. Мы тогда использовали комаров. Это был идеальный носитель. Никто не обращает внимания на комаров».

Кира переглянулась с Сиссе. Их догадки подтверждались.

Они потратили три часа на изучение архива. Сиссе отбирал самые важные документы — те, что касались «Объекта 2118», комариных носителей, заказчиков. Кира фотографировала каждую страницу — не только для себя, но и для Хадижи, которая ждала материалы в Париже. Хадижа обещала провести независимую экспертизу подлинности документов через знакомых историков и криминалистов.

Среди бумаг они нашли странный конверт — кремового цвета, плотной бумаги, без обратного адреса. На конверте было написано от руки: «Вскрыть после моей смерти».

Сиссе открыл. Внутри — письмо. Две страницы убористого текста, написанного шариковой ручкой. Почерк старческий, дрожащий, но разборчивый. Дата: 25 апреля 2026 года — за две недели до смерти.

Кира начала читать вслух:

«Дорогой Ибрагим. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет в живых. Не верь официальной версии — я не ушёл сам. Меня ушли. Те, кто называет себя «Чистильщиками». Они — часть «Гераклита», о котором ты уже знаешь. Они зачищают свидетелей, которые могут рассказать о программе 2118. Я — последний из тех, кто работал в «Арзамасе-80» в конце восьмидесятых. Остальные либо умерли своей смертью — или не своей.

Что ты должен знать. В 1988 году нам, войскам РХБЗ, поступил заказ от "специального отдела" Министерства обороны. Нужно было создать систему доставки биологического агента, которая была бы незаметной, дешёвой и эффективной. Мы предложили комаров. Их тысячи, они летают, они кусают, они не вызывают подозрений. Мы модифицировали штамм оспы так, чтобы комары могли его переносить, но сами не умирали. Испытания на полигоне "Арзамас-80" прошли успешно — 100% летальность подопытных животных в течение 72 часов. Затем заказчик — позывной "Чистильщик" — потребовал модификацию: чтобы вирус активировался не сразу, а через несколько дней. Для этого нужен был триггер, как в проекте 2117 — кофе. Но здесь триггер другой. Извини, не могу сказать больше — даже в зашифрованном письме.

После развала СССР проект закрыли. Лабораторию законсервировали, образцы уничтожили. Но в 2019 году я узнал, что работу продолжили — уже не военные, а частная организация, связанная с «Гераклитом». Они нашли старые чертежи, реактивы, даже живые образцы — ту самую модифицированную оспу. И начали подготовку к новой фазе. Она называется «Чистилище».

Ибрагим, ищи старые отчёты. В них — имена заказчиков, даты, координаты складов. И помни: комары живут 72 часа. Если где-то произойдёт массовая активация — значит контейнеры были открыты за три дня до этого. У тебя будет три дня, чтобы остановить эпидемию.

Прости, что не сказал раньше. Я боялся. Боялся за себя, за Тоню, за тебя. Но сейчас страх прошёл. Осталась только надежда — на тебя и твоих друзей.

Станислав».

Кира дочитала, опустила письмо.

— Триггер, — сказала она. — Другой, не кофе.

— Что это может быть? — спросил Сиссе.

— Не знаю. Но если мы узнаем, сможем найти способ деактивации.

— Или предотвращения.

Антонина, которая слушала молча, подала голос:

— Он говорил о чём-то белом. Как пыльца. «Эта пыльца активирует их, Ибрагим. Стоит комарам коснуться её — они становятся смертельными на 72 часа».

— Пыльца? — переспросила Кира.

— Да. Цветочная пыльца. В лаборатории, где он работал, стояли контейнеры с чем-то белым, похожим на муку. Он сказал — это споры. Споры грибка, который растёт только в одном месте на земле. Где — не сказал.

— Споры? — Сиссе нахмурился. — Грибок?

— Станислав называл его «белая смерть».

Кира записала. «Белая смерть. Споры. Триггер — пыльца (споры грибка)».

— Где этот полигон? — спросил Сиссе. — «Арзамас-80» — это закрытый город? Я слышал, его расселили в девяностых.

— Расселили, — ответила Антонина. — Но бункеры остались. Под землёй. Несколько уровней. Станислав показывал мне схему — он хранил её в папке с пометкой «Не открывать».

Кира нашла эту папку — нижнюю, самую большую, с надписью «2118 — Архив» чёрным фломастером. Открыла.

Внутри — схема бункера. Несколько уровней: наземный корпус, подземный этаж для лабораторий, второй подземный этаж для хранения. И третий — секретный. На схеме он был заштрихован красным, с пометкой: «Доступ только у "Голосов". Вход — с восточной стороны, через технический тоннель».

— Нам нужно туда, — сказал Сиссе.

— Туда, — согласилась Кира. — Но сначала — найти, где сейчас эти контейнеры с комарами. Если они активировались на полигоне, мы опоздаем.

— Zee.

— Zee, — кивнула Кира. — Она работает над спутниковыми снимками.

Она достала телефон. Спутниковая связь в Москве работала через одного оператора — того самого, чьим ключом пользовалась Zee ещё во время первой книги. Кира набрала сообщение, зашифровала, отправила.

Ответ пришёл через минуту:

«Нашла. 55.796, 49.106. Казань. Стадион. 40 000 человек. Контейнеры под южной трибуной. Таймер — 48 часов. Поторопитесь».

Кира показала экран Сиссе.

— 48 часов, — сказала она.

— Успеем?

— Должны.

Они собрали папки. Сиссе взял самые важные — с планами бункера, с отчётами об испытаниях, с фотографиями. Кира — письмо Петрова и схему «Объекта 2118». Антонина смотрела на них, как на последнюю надежду.

— Вы вернётесь? — спросила она.

— Обязательно, — сказал Сиссе. — Я приеду, как только закончим.

— Не обещайте, — старуха покачала головой. — Станислав тоже обещал. В 1988-м, перед командировкой в «Арзамас». «Я вернусь, Тоня. Через две недели». Вернулся. Другим. Молчаливым.

И ноги грязью. Сколько я отмывала ту грязь... будто не с полигона, а с болота.

— Какой была грязь? — спросила Кира.

— Белая. Мелкая, как пыль. Воняло сладко, приторно. Он сказал — не спрашивай. Я и не спрашивала.

Кира записала. «Белая грязь. Сладкий запах. Споры?»

— Спасибо, Антонина Ивановна, — сказала она. — Вы очень помогли.

— Спасите других, — ответила старуха. — Станислав не даст соврать — других надо спасать.

Выйдя из подъезда, Кира и Сиссе сели в «Волгу». Водитель — тот самый парень, которого Сиссе нанял в первый день — ждал их с заведённым двигателем.

— В аэропорт, — сказал Сиссе.

— В Шереметьево?

— В Жуковский. Там частный сектор. Нас ждёт самолёт.

Кира посмотрела на часы. 13:47. До матча — 46 часов.

— Успеем? — спросила она снова.

— Если будем лететь, а не ползти, — ответил Сиссе.

Машина выехала на Нахимовский проспект. Позади остался дом семнадцать — серая хрущёвка, где генерал-полковник готовился к смерти, писая письма и пряча архивы за фальшивой стенкой старого шкафа.

В салоне было тихо. Кира перебирала фотографии документов — смотрела на схему бункера, на лица людей в химзащите, на контейнеры с маркировкой CL-2118.

— Посмотри на это, — сказала она, протягивая телефон Сиссе.

На экране — фотография той самой лаборатории, 1988 год. Снимок сделан с верхней точки, возможно, с балкона или лестницы. В кадре — пять человек в химзащитных костюмах. Четверо стоят вокруг стола, пятый — чуть поодаль, у стены с контейнерами.

— Узнаёшь кого-нибудь?

Сиссе приблизил изображение. Пятно, шум, низкое качество — но черты угадывались.

— Вот этот, — он ткнул пальцем в пятого, стоявшего у стены. — Высокий, худой, даже в костюме видно. Посадка головы — как у человека, привыкшего командовать. Мне кажется, я его видел.

— Где?

— На похоронах. В первом ряду. Гражданский с тростью. Ковалёв? Нет, Ковалёв был военным. Другой.

— Демидов? Берестов?

— Не знаю. Но он там был.

— Если он работает на Гераклита и был на похоронах, значит, он не просто наблюдатель, — сказала Кира. — Он участник.

— Или заказчик.

Машина свернула на МКАД. Впереди — Жуковский, частный самолёт и Казань.

Внутри самолёта. 16:30.

Лёха Кравчук арендовал «Гольфстрим» — белый, с кожаными креслами и мини-баром, где стоял коньяк, который никто не пил. Кира сидела у иллюминатора, смотрела на облака. Под ними проплывала Россия — леса, реки, города, которые Гераклит собирался превратить в чистилище.