Разорванная память

Голова поражала своей непропорциональностью — слишком большая для такого тела, она сидела на короткой, почти отсутствующей шее, отчего Сквик напоминал гриб-переросток или заводную куклу, которую собрал безумный кукольник. Но самым жутким в этой голове были глаза.

Два основных — по бокам широкого, приплюснутого носа, чёрные и блестящие, как надкрылья майского жука. Вертикальные зрачки в них пульсировали, сужаясь и расширяясь в ритме, не синхронизированном с дыханием. Казалось, каждый глаз живёт своей жизнью. Но третий глаз — тот, что располагался на лбу, чуть выше переносицы, — заставил сердце Анны пропустить удар. Сейчас он был полуприкрыт тяжёлым, морщинистым веком, и видна была только узкая полоска золотистого свечения. Когда Сквик моргал основными глазами, третий оставался неподвижным. Когда он удивлялся — а Анна заметила, как век дёрнулось, когда она встала, не цепляясь за стену, — третий глаз приоткрывался шире, и тогда становилось видно, что у него нет зрачка. Вообще. Только ровное, мягкое свечение цвета расплавленного золота.

Рот был широким настолько, что, казалось, разрезает лицо от уха до уха. Губы отсутствовали — вместо них серая кожа стягивалась прямо к дёснам, обнажая частокол мелких острых зубов, растущих в два хаотичных ряда. Не ровной акульей челюстью, а именно хаотичных — одни зубы торчали вперёд, другие загибались назад, третьи вообще росли под углом, словно их втыкали в дёсны наугад. Когда Сквик закрывал рот, они не смыкались полностью — между верхним и нижним рядами оставались щели, и сквозь них со свистом выходил воздух. Язык — длинный, тёмно-синий, раздвоенный на конце — постоянно двигался, пробуя воздух, облизывая зубы, проверяя, все ли на месте.

Одежда на демоне была под стать его облику — функциональная до уродства. Кожаный фартук, протёртый до блеска на животе, покрывал грубую тунику из мешковины. Фартук был весь в карманах — больших и маленьких, пришитых кривыми стежками, — и из каждого что-то торчало или звякало. Склянки с мутными жидкостями — одна зеленоватая, вторая янтарная, третья тёмная, почти чёрная, с осадком. Инструменты непонятного назначения: что-то вроде пинцета с зазубренными концами, металлическая трубочка, свёрнутая спиралью, связка костяных игл на грязной бечёвке. Амулеты, прицепленные к петлям: один — птичий череп с рубиновыми глазами, другой — спираль из неизвестного металла, третий — просто засохший палец с когтем. За спиной у Сквика висел заплечный мешок, сшитый из шкуры существа, которое Анна не смогла бы опознать, — пятнистая, с редкими пучками жёсткой шерсти, стянутая по краям сыромятными ремешками.

Ноги демона были устроены иначе, чем человеческие, — с «обратными» коленями, как у собаки или кошки, и заканчивались босыми ступнями с тремя длинными чёрными когтями. Руки, напротив, были длиннее человеческих пропорций и имели по четыре пальца — цепких, узловатых, с короткими когтями, покрытых ороговевшими мозолями на подушечках.

Сквик шагнул в сторону, освобождая проход, и Анна наконец увидела коридор за дверью. Узкий, вырубленный в скальной породе, освещённый тем же багровым светом, который сочился откуда-то сверху — словно по трещинам в породе струилась лава.

— Выходи, — скомандовал Сквик. — Или боишься? Правильно боишься. Умная. Но бойся молча. Терпеть не могу визг.

Анна сделала шаг к выходу, но демон внезапно выбросил вперёд руку, преграждая путь.

— Стой. Сначала — смотри.

Он обошёл её кругом. Медленно, деловито, как покупатель на рынке обходит лошадь. Его когти цокали по камню, и звук этот отдавался в груди Анны глухой вибрацией. Она стояла неподвижно, сжав кулаки до боли в суставах, и позволяла разглядывать себя — потому что вариантов не было.

— Живая, — бормотал Сквик себе под нос. — Абсолютно живая. Это удивительно. После Перехода обычно — каша. Кости в труху, мозги в кисель, кровь через уши. Разрыв ломает всё. А ты целая. Интересно-интересно.

Он принюхался. Его ноздри — две вертикальные щели на плоском носу — расширились, втягивая воздух. Раздвоенный язык высунулся и затрепетал, считывая запахи, которые Анна не могла даже вообразить.

— Пахнешь... по-другому. Человеком — да. Пот, страх, кровь. Но под этим... — он замер, и его третий глаз приоткрылся, выпуская в коридор узкий луч золотистого света. — Золото. Слабое, едва-едва. Но золото. Так не бывает. У людей не бывает золотой ауры. Золото — цвет Высших.

Он зашёл спереди и уставился на Анну всеми тремя глазами. Это было жуткое зрелище: два чёрных блестящих шара и один светящийся — неподвижный, немигающий, гипнотический.

— Ты связана с Высшим? — спросил он требовательно. — Контракт? Метка? Долг крови?

— Я не понимаю, о чём вы, — ответила Анна. Голос всё ещё дрожал, но она заставила себя выдержать этот тройной взгляд. — Я обычный человек. Художник. Из Москвы.

— Моск-ва, — повторил Сквик, пробуя слово на вкус. Язык щёлкнул. — Не знаю такого места. Верхний мир? Далеко. Давно не было переходов из Верхнего мира. Очень давно. И все — трупы. Кроме тебя.

Он снова замолчал, почёсывая когтем подбородок. Анна видела, как в его голове крутятся шестерёнки расчёта — буквально видела, потому что эмоции Сквика она чувствовала. Это было... иначе. Не как с людьми. Люди транслировали сложные, многогранные волны. Сквик транслировал что-то простое, как басовая нота: жадность, любопытство, опаска. Три чувства, никаких полутонов.

— Думай, Сквик, думай, — бормотал он, расхаживая туда-сюда по коридору. — Человечка — редкость. Очень большая редкость. Можно продать на органы. Человеческое сердце — деликатес. Анна сглотнула. Человеческая печень — афродизиак. Её затошнило. Глаза — для зелий. Она перестала дышать. В бордель можно продать — есть спрос на экзотику, хотя ты тощая, много не дадут. Можно стражам сдать — они в Собор отведут, Собор награду даст. Маленькую. Но гарантированную.

Анна слушала этот деловитый монолог, и её ужас смешивался с ощущением сюрреалистичности происходящего. Этот маленький демон с тремя глазами обсуждал продажу её органов с той же интонацией, с какой она сама обсуждала бы сдачу стеклотары: «Можно в этот автомат, дадут три рубля за бутылку, а можно оптом сдать, выйдет дешевле, но меньше возни».

— Но золото, — Сквик остановился и ткнул в неё когтистым пальцем. — Золото меняет всё. Если ты связана с Высшим — нельзя продавать. Высшие мстительны. Очень мстительны. Разорвут на лоскуты, душу скормят Гончим. Сквик не хочет к Гончим. Сквик хочет жить долго и умереть богатым.

Он придвинулся ближе. Анна почувствовала запах, исходящий от него, — не вонь, как она ожидала, а сухой, пряный аромат, похожий на запах старых книг и корицы, смешанный с металлическим привкусом озона.

— Ты помнишь контракт? — спросил он раздельно, словно говорил с ребёнком или слабоумной. — Контракт с Высшим. Обещание. Долг. Клятва. Что-нибудь.

— У меня нет никаких контрактов, — ответила Анна. — Я вообще не знаю, кто такие Высшие. Я художник. Я рисую иллюстрации к книгам. Вчера у меня был дедлайн, я вышла в парк, и...

— Дед-лайн, — повторил Сквик, и его язык издал скрежещущий звук, который, вероятно, был смехом. — Смешное слово. Дед-лайн. Как старая смерть. Нет, человечка, у тебя нет дед-лайна. У тебя есть аура с золотой искрой. Ты либо связана с Высшим и забыла об этом — что маловероятно, Высшие не забывают, — либо ты сама по себе интересная. Очень интересная.

Он помолчал, и его третий глаз закрылся полностью — теперь это была просто складка на лбу, похожая на старый шрам.

— Есть Господин, — сказал он медленно, словно пробуя идею на вкус. — Архонт Гнева. Кай. Очень сильный. Очень старый. Очень злой. Коллекционирует редкости. Ценит необычное. Если человечка с золотой аурой — необычное, Господин может заинтересоваться. Если Господин заинтересуется — Сквик получит награду. Большую. Очень большую. Больше, чем за органы.

— Если нет? — спросила Анна. Вопрос вырвался сам собой, и она тут же пожалела о нём.

Сквик пожал плечами — движение вышло странным из-за отсутствия нормальной шеи.

— Если нет — всегда можно продать позже. Органы не портятся, если носитель жив. — Он улыбнулся своей жуткой улыбкой. — Шучу. Почти. Ладно, человечка. Ты идёшь со Сквиком. Сквик отведёт тебя к Господину. Если повезёт — будешь жить в клетке, а не в кастрюле.

Анна заставила себя думать. Паника отступала — медленно, неохотно, но отступала, уступая место холодной, почти неестественной ясности. Этот демон был торговцем. Торговцами движет выгода. Если она сможет убедить его, что живая и целая она ценнее, чем мёртвая и разобранная на запчасти, — у неё появится шанс.

— Если я такая ценная, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — ты должен сохранить меня в целости. Отведи к своему Господину. Но дай воды. И не связывай.

Сквик уставился на неё. Его основные глаза моргнули — не синхронно, а по очереди, создавая жутковатый эффект. Третий глаз приоткрылся снова, и золотистый свет упал Анне на лицо — она почувствовала его, тёплый, как луч солнца через увеличительное стекло.

— Торгуешься? — проскрипел демон. В его голосе звучало не возмущение, а удивление. — Смешная человечка. Маленькая, слабая, только что из каменного мешка, а уже торгуется.

Он засмеялся — и это был именно тот звук, которого Анна боялась с самого начала. Скрежет металла о металл, высокий и низкий одновременно, как будто ржавую дверь пытаются открыть, раскачивая её в петлях.

— Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — Дам воды. Но без фокусов. Если дёрнешься — укушу. Зубы видела? Яд. Не смертельный, но очень, очень больно.

Он скинул с плеча мешок и начал копаться в нём — долго, придирчиво, вынимая и откладывая в сторону какие-то свёртки, флаконы, инструменты. Наконец извлёк флягу — металлическую, помятую, с пробкой из тёмного дерева. Протянул Анне.

Она взяла флягу обеими руками. Пальцы всё ещё дрожали, и несколько капель воды пролилось на подбородок. Вода была тёплой и отдавала металлом — вкус был таким, словно её набрали из старого котла, — но после сухости, которая мучила Анну последние часы, она казалась божественной. Она сделала три больших глотка и вернула флягу.

— Спасибо, — сказала она.

Сквик снова удивился. Его глаза моргнули, третий приоткрылся, и он склонил голову набок.

— «Спасибо», — повторил он, словно пробуя незнакомый фрукт. — Давно не слышал. Люди обычно кричат. Или молятся. Или пытаются убить. «Спасибо» — новое. Интересное.

Он спрятал флягу в мешок и закинул его за спину.

— Теперь слушай правила, — сказал он, и его голос стал деловым, лишённым интонаций. — Первое: идёшь за мной. Не отстаёшь. Не обгоняешь. Не сворачиваешь. В Нижнем городе легко потеряться. Если потеряешься — найдут другие. Другие — не Сквик. Другие съедят.

Анна кивнула, сглатывая ком в горле.

— Второе: не смотри в глаза теням. Здесь тени — не просто тени. Они смотрят в ответ. Если посмотришь — запомнят. Если запомнят — придут. Если придут — Сквик не поможет.

Анна снова кивнула. Смысл сказанного доходил до неё урывками, как сквозь толщу воды, но она запоминала каждое слово.

— Третье: не говори без спроса. Нижний город любит тишину. Громкие звуки привлекают... всякое. Шёпотом — можно. Криком — нельзя.

— Я поняла, — сказала Анна.

— Хорошо. Тогда — вперёд.

Сквик развернулся и двинулся по коридору. Его босые лапы с когтями ступали по камню почти бесшумно, и только лёгкое цоканье выдавало его шаги. Анна, напротив, шумела при каждом шаге: её ботинки на толстой подошве, идеальные для московской слякоти, здесь казались неуклюжими и громкими.

Коридор был низким, и ей приходилось пригибаться, чтобы не задеть макушкой каменный потолок. Стены были грубо вырублены в породе — тёмной, с красноватыми прожилками, которые в багровом свете казались кровеносными сосудами гигантского зверя. Воздух был тёплым и влажным, как в бане, и с каждым вдохом в лёгкие попадал всё тот же запах — сера, сырая земля, мускус.

Они шли уже несколько минут, когда Анна рискнула заговорить:

— Сквик... можно вопрос?

Демон не обернулся, но хвост — она только сейчас заметила, что у него есть хвост, тонкий и голый, как у крысы, — дёрнулся из стороны в сторону.

— Задала. Уже. Но ладно, спрашивай. Тихо.

— Этот Архонт... Кай. Он убьёт меня?

Сквик фыркнул.

— Может. Может, нет. Кай непредсказуем. Сегодня — гнев, завтра — скука. Если заинтересуешься его — будешь жить. Если разозлишь — умрёшь быстро. Если наскучишь — умрёшь медленно.

— Это не очень обнадёживает.

— А что такое «обнадёживает»?

— Ну... даёт надежду.

Сквик издал тот же скрежещущий смех, что и раньше.

— Надежда. Странное человеческое слово. Здесь нет надежды. Есть сделки. Есть долги. Есть сила. Надежды нет.

Они вышли из коридора в более широкое пространство — нечто вроде естественной пещеры, свод которой терялся в темноте. Здесь багровый свет был ярче, и Анна увидела его источник: трещины в скальной породе, по которым струилась светящаяся жидкость, медленная и вязкая, как лава. Свет пульсировал — тускнел и разгорался снова, — и от этого казалось, что стены пещеры дышат.

— Не смотри в трещины, — бросил Сквик через плечо. — Там живут теневые черви. Вылезают, когда чувствуют взгляд. Очень быстрые. Очень голодные.

Анна поспешно отвела глаза и сосредоточилась на спине демона, маячившей впереди. Его кожаный фартук поскрипывал в такт шагам, а склянки позвякивали, создавая ритм — почти музыкальный, почти успокаивающий.

Они пересекли пещеру и вошли в новый коридор — более широкий и высокий, с неровными ступенями, ведущими вверх. Сквик взбирался по ним легко, как ящерица, а Анна спотыкалась на каждой ступени. Мышцы ног всё ещё не слушались до конца, и она дважды хваталась за стену, чтобы не упасть.

— Долго ещё? — спросила она, переводя дыхание.

— Долго — это сколько? — отозвался Сквик. — Час? День? Год? У вас, людей, странное время. Маленькое. Делите на кусочки. Здесь время большое. Течёт как смола. Привыкнешь. Или нет.

Он остановился на очередной ступени и обернулся. Его жёлтые глаза блеснули.

— Знаешь, что странно? Ты не кричишь. Не плачешь. Не пытаешься ударить. Все человечки, которых я видел, — а видел я троих, и все были мёртвые, но когда они падали, они кричали, — так вот, все кричат. А ты — нет. Торгуешься. Спрашиваешь. Скажи, почему.

Анна задумалась. Она не знала, как объяснить то, что происходило с ней, — эту холодную ясность, это странное спокойствие, которое снизошло на неё в камере и теперь держало на плаву. Может, это было шоком. Может — действием адреналина. А может — прав был Сквик, и с ней действительно что-то не так.

— Я не знаю, — ответила она честно. — Наверное, я ещё не до конца поверила, что это реально.

Сквик снова фыркнул:

— Поверишь. Обязательно поверишь. Когда увидишь Господина — поверишь сразу. У Кая очень... убедительная аура.

И он продолжил подъём, не дожидаясь ответа.

Анна двинулась следом, и чем дальше они шли, тем сильнее становилось чувство, которое она не могла описать. Не предчувствие. Не страх. Что-то другое. Словно она приближалась не к неведомой угрозе, а к чему-то, что ждало её всю жизнь. К чему-то, что было предопределено задолго до её рождения.

Золотые глаза из снов. Голос, зовущий по имени.

«Кай», — подумала она, и имя это отозвалось в груди глухим, низким эхом, как будто она всегда его знала.

Лестница закончилась внезапно.

Анна ожидала увидеть ещё один коридор, ещё одну дверь, ещё одну каменную кишку, уводящую вглубь скалы. Но вместо этого каменные ступени оборвались на площадке, заваленной щебнем, а за ней обнаружился проём — неровный, рваный, словно его пробили в породе ударом исполинского кулака, — и в проём этот вливался воздух.

Другой воздух.

Анна остановилась, подставив лицо сквозняку, и закрыла глаза. После спёртой, пропитанной серой атмосферы подземелья этот ветер казался почти живым — он двигался, дышал, нёс на себе десятки новых запахов, которые врезались в обонятельные рецепторы, как иглы в подушечку для булавок. Сладковатый дым, похожий на сандал, но с примесью чего-то химического. Горячий металл — так пахнет сварка или кузнечный горн. Гниющая плоть и свежая кровь, смешанные в тошнотворный коктейль. И поверх всего — запах цветов. Лилии. Точно лилии, но с гнилостным оттенком, как будто букет простоял в вазе месяц и начал разлагаться.

— Стой, — скомандовал Сквик. Он поднял свою узловатую ладонь, призывая к тишине. — Перед выходом — запомни. Нижний город не любит гостей. Нижний город не любит слабых. Ты — гость, и ты — слабая. Держись меня. Не отходи. Не привлекай внимание. Если кто-то спросит — ты моя. Поняла?

— Твоя? — переспросила Анна.

— Моя собственность. Товар. Люди не ходят по Нижнему городу сами. Только как чья-то вещь. Если ты вещь — тебя не тронут. Если ты сама по себе — разорвут. Таков закон.

Анна сглотнула и кивнула. Собственность. Товар. Вещь. Каждое слово било наотмашь, но у неё не было сил на гордость. Гордость умерла где-то между третьей и четвёртой ступенью лестницы, когда мышцы ног начало сводить судорогой, а в глазах всё ещё стояла картина: оскаленная пасть Сквика и слова «Архонт ждать не любит».

— Хорошо, — сказала она. — Я твоя вещь. Я поняла.

Сквик удовлетворённо дёрнул хвостом и первым вышел в проём.

Анна последовала за ним — и замерла на пороге, пытаясь осмыслить то, что увидела.

Небо было неправильным.

Она не сразу поняла, что именно вызывает у неё это ощущение, — мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию, потому что она противоречила всему, что мозг знал о небе. Вместо бесконечной синей глубины, вместо облаков, вместо солнца — над головой нависал купол. Гигантский, уходящий за горизонт, сотканный из плотной, рваной ткани багрово-чёрного цвета. Ткань эта двигалась — медленно, как поверхность океана, если смотреть на неё с глубины, — и по ней то и дело пробегали разряды. Алые молнии, беззвучные, как в немом кино, вспыхивали на секунду, выхватывая из темноты очертания чего-то огромного, многогранного, пульсирующего, — и гасли, оставляя после себя фиолетовые пятна на сетчатке.

В трёх — нет, четырёх — местах ткань была прорвана. Сквозь прорехи лился свет — не солнечный, не лунный, не электрический. Чистое, ослепительное золото, которое казалось инородным здесь, в этом багровом полумраке, почти болезненным для глаз. Анна прищурилась, отводя взгляд, и почувствовала, как по щеке скатилась слеза — не от эмоций, от физической рези в глазах.

— Не смотри на Разрывы, — прошипел Сквик, дёргая её за край куртки. — Свет Верхнего мира жжёт сетчатку. Долго посмотришь — ослепнешь. Навсегда.

Анна послушно опустила глаза и увидела город.

Он раскинулся внизу, в огромной каменной чаше, окружённой скальными стенами, — лабиринт из чёрного камня и багровых огней. Здания громоздились друг на друга без всякой логики, словно их строили разные архитекторы, каждый из которых ненавидел предыдущего. Одни уходили вверх острыми шпилями, похожими на клыки. Другие расползались в стороны бесформенными наростами. Третьи вообще висели над улицами, прилепившись к скальным выступам, как ласточкины гнёзда, — и было непонятно, на чём они держатся: на контрфорсах из застывшей лавы или на чистом безумии.

Камень, из которого всё это было построено, был чёрным, но не однородно-чёрным. В нём мерцали вкрапления — красные, оранжевые, иногда синие, — словно в породу вплавили осколки витражей. Вены багрового света, похожие на те, что освещали подземелье, бежали по стенам домов, пульсируя в медленном ритме. Анна проследила взглядом за одной такой веной и увидела, что она уходит в землю, разветвляясь, как корневая система, — и где-то там, в глубине, бьётся сердце. Или несколько сердец. Или нечто, чему у неё не было названия.

Улицы были лабиринтом. Не фигурально — буквально. Узкие проходы между домами внезапно расширялись в площади, заваленные мусором, обломками, какими-то костями, — а потом снова сужались до щелей, где, наверное, и одному человеку пришлось бы протискиваться боком. Лестницы вели в направлениях, которые противоречили логике: одна поднималась на три метра вверх, но выводила на тот же уровень, с которого начиналась. Другая шла горизонтально вдоль стены, но идущий по ней поднимался на несколько метров над землёй. Геометрия здесь была сломана, искорёжена, перекручена в узел, и от попытки понять её у Анны начала кружиться голова.

Освещение было сюрреалистичным. Факелы с синим пламенем горели на стенах через неравные промежутки, но не давали теней. Анна заметила это не сразу — просто почувствовала: что-то не так. Она подняла руку, посмотрела на стену рядом с факелом. Никакой тени. Словно свет проходил сквозь неё. Или она сама была недостаточно реальна для этого света. От этой мысли холодок пробежал по позвоночнику, и она отдёрнула руку, спрятав её в карман куртки.

В других местах светились грибы — бледно-зелёные, растущие прямо из трещин в камне, похожие на раздутые трупы, и от них исходил удушливый запах, от которого першило в горле. А кое-где темнота была настолько густой, что казалась осязаемой, — маслянистая, плотная, она не рассеивалась от факелов, а просто стояла стеной, и Сквик обходил такие участки стороной, бормоча что-то про «теневых червей, которые разрослись».

Они начали спускаться — сначала по каменной лестнице, вырубленной в скале, потом по кривым улочкам, вымощенным плитами, которые ходили ходуном под ногами. Звуки города накатывали волнами: низкочастотный гул, пронизывающий всё, — Анна чувствовала его не столько ушами, сколько грудной клеткой, как басовую ноту на рок-концерте; далёкие крики — боли? ярости? экстаза? — искажённые расстоянием до неузнаваемости; скрежет когтей по камню, такой близкий, что она вздрагивала, но не видела источника; и шёпот. Множественный, неразборчивый, доносящийся из теней, которых не должно быть, но которые были. Шёпот словно комментировал её прохождение, обсуждал её, оценивал.

Она не разбирала слов, но ощущала интонации — голод, любопытство, предвкушение.

— Не слушай, — бросил Сквик, не оборачиваясь. — Шептуны питаются вниманием. Слушаешь — кормишь. Покормишь — вырастут. Вырастут — вылезут.

Анна заткнула уши, но это не помогло. Шёпот шёл не снаружи — он звучал в голове.

Первая площадь, на которую они вышли, была рынком.

Несколько прилавков из грубого камня — просто обтёсанные глыбы, поставленные в круг, — были завалены товаром. То, что Анна сначала приняла за груду тряпья, при ближайшем рассмотрении оказалось одеждой из кожи неизвестных существ — тонкой, эластичной, с чешуёй, которая переливалась в багровом свете. Рядом стояли банки — стеклянные, мутные, залитые чем-то вроде формалина, и в них плавали органы. Сердца. Глаза. Что-то похожее на печень, но с щупальцами. Анна заставила себя отвести взгляд, но тут же наткнулась на следующий прилавок: амулеты из костей, ожерелья из зубов, какие-то светящиеся камни, разложенные на истлевшем бархате. И клетки. Кованые, тёмные, с мелкими прутьями, за которыми копошились живые твари — мохнатые, чешуйчатые, многоногие, издающие тонкий, жалобный писк.

Продавец за ближайшим прилавком заметил Анну. У него было четыре руки — тонких, суставчатых, с пальцами без ногтей, — и лицо без глаз. Вместо глаз — гладкая костяная пластина, как забрало шлема. Рот открывался прямо на шее — вертикальная щель с бахромой из мелких присосок, и когда он заговорил, присосок зашевелились.

— Человечек! — голос был булькающим, как будто он говорил под водой. — Свежий! Сколько хочешь? Продай! Дам хорошую цену!

Четыре руки одновременно выбросили вперёд товар — и Анна увидела, что он держит. Человеческие пальцы. Отрубленные, посиневшие, с обломанными ногтями, нанизанные на бечёвку, как бусы.

Желудок Анны подпрыгнул к горлу. Она отшатнулась, врезавшись спиной в Сквика, и почувствовала, как по пищеводу поднимается кислота — жгучая, неудержимая. Она согнулась пополам, и её вырвало — прямо на каменную мостовую, прямо под ноги четырёхрукому торговцу. Скудное содержимое желудка — вода, выпитая полчаса назад, с привкусом металла и желчи, — растеклось по плитам.

Она стояла, согнувшись, и чувствовала, как к горлу снова подступает тошнота. Четырёхрукий торговец смотрел на неё — и в его пустой костяной «маске» не было ничего, что могло бы выразить эмоции. Но она слышала, чувствовала его недовольство. Поток чужой эмоции ударил в неё, и она пошатнулась.

— Э! — возмутился продавец. — Товар портишь! Плати!

Сквик отдёрнул Анну за шкирку, как котёнка, и заслонил собой.

— Моя, — сказал он коротко. — Не продаётся. Извиняй, уважаемый. Переход, шок, сама не своя.

Четырёхрукий пожевал присосоками рта, словно пробуя воздух на вкус.

— Сквик, — узнал он. — Давно тебя не было. Всё живой? Удивительно. Ладно, забирай свою человечку. Только убери блевотину.

Сквик пнул ногой кучку мусора, присыпав лужу, и потащил Анну дальше, вглубь рынка.