Якорь

В голове всплывает одна из переписок с Ксюшей. Я скинул ей тогда мой топ советских фильмов, на что получил ответ.

Ксения: Никогда бы не подумала, что вы смотрите такие фильмы!

Константин Владимирович: Почему?

Ксения: Ну... мне казалось, что вы смотрите Тарковского, Триера, Звягинцева, Бергмана2[5]…

Константин Владимирович: Я настолько... зануден?

Ксения: Ну нет. Просто это такое высокоинтеллектуальное кино, где есть смыслы, образы, визуалы.

Константин Владимирович: Я, конечно, смотрел и фон Триера, и Тарковского, но на работе я так устаю, что порой хочется простого — человеческого, лёгкого, весёлого. А смыслы есть и в «Весёлых ребятах», и в «Цирке» — просто надо уметь смотреть.

Ксюша тогда долго не отвечала, хотя плашка «печатается» висела. К моему удивлению, ответ пришёл подозрительно короткий.

Ксения: Вы меня поразили!

Тогда мне стало тепло от этих слов. А сейчас я думаю: Ксюша, как и Аркаша, была до этого уверена, что я какой-то робот для офисной работы. Впрочем, не был ли я им долгие годы — в угоду собственному отцу?

Отвратительное чувство самобичевания выливается в какую-то самоагрессию. Ну раз так, то будем селфхармиться по-жёсткому. Цинично усмехаюсь и ловлю взгляд Мирона в зеркале заднего вида.

— Дождись меня сегодня, или кого из пацанов пришли, — коротко прошу. Тот лишь молча кивает, не позволяя себе комментариев. Хотя даже глаза его выглядят осуждающе.

Однако именно сегодня мне глубоко плевать. Меня несёт по волнам обиды, горечи и какой-то детской зависти.

Клуб встречает меня басами и совершенно безумной подсветкой в цвет стен, а они тут вырвиглазные. Да и не только стены: мебель, одежда персонала, декорации и всё остальное — яркие, с ядрёно-жёлтой, барбиподобной розовой, леопардовой или зебровой расцветкой. Господи, кто это всё придумал?

В воздухе висит густой, насыщенный сладковато-пряный дух коктейлей — будто кто-то разом открыл все бутылки с сиропами и полил сверху смесью джина, рома и водки. Или это так пахнут кальяны? Хотя их-то я в зале и не вижу, но в ВИП-ложах, наверняка, найдутся. Хорошо, что клуб дорогой и вместе с этим безумием здесь не воняет потом, протекающей канализацией и дешёвым куревом. Пару раз в студенческие годы мне доводилось бывать и в таких местах. Тоже в пику отцу — тогда я ещё иногда бунтовал.

К счастью, сразу за диваном — жертвой моды на животные принты — я вижу название комнаты, которое скинул брат. Да-да, пафос на уровне: у вип-зон не номера, а названия.

Хотя я рано радовался. Внутри меня встречает ярко-оранжевая комната. Просто слепящая. Там всё — этого кислотного оттенка: пол, диваны, стол, потолок, стены, в которые вписаны шкафы с дорогим алкоголем.

— Костян! — встречает меня объятиями уже изрядно выпивший Аркаша. — Девочки, смотрите — это мой братан, МегаМозг всея Москвы!

Вежливо улыбаюсь, оглядывая компанию. Помимо Аркаши, здесь — пара его друзей по другим бизнес-проектам. Я их шапочно знаю, потому уверенно жму руки в приветствие. Мужскую компанию разбавляют несколько девушек, по которым непонятно: то ли они тут от любви к искусству и в поисках обеспеченного папика, то ли, скажем так, — по работе.

Выглядят все одинаково: длинные гладкие тёмные волосы, острые скулы, подкачанные губы. Цвет глаз разный, но всматриваться нет никакого желания. Не найду я в них ни живого ума Ксении, ни её тонкой насмешки над местным дизайном, ни вечного ироничного прищура. Желания общаться, заводить знакомства или пользоваться банальным советом про «клин клином» нет совершенно. Знаю, что не сработает. Потому, окинув женскую половину быстрым взглядом, сажусь на пустующий диван.

К счастью, говорить что-либо мешает долбящая клубная музыка, и я, как могу, вежливо всем улыбаюсь. Получается очевидно не очень — даже обрадованные моим приходом девочки невольно отодвигаются подальше.

Подхватываю протянутый братом бокал с какой-то янтарной жидкостью и залпом выпиваю. Это последнее, что я помню в этот вечер. И не только...

— Константин Владимирович, придите в себя, — будит меня голос Мирона.

А следом за ним в мою голову врезаются сотни уведомлений об ошибках. Ну или, по крайней мере, звон в ней очень похож на спам-атаку. Глаза не открыть, тело ощущается варёным, желудок болит, в голове — вой. Боже, что это?

— Костя? — острой иглой боли в сознание врезается тревожный голос Аркаши.

— Я сейчас вызываю частную скорую, пусть прокапают его, — опять Мирон, его тембр более низкий и не так бьёт по сознанию.

Судя по ощущению мусорного ведра во рту, тяжести во всём теле, тошноте и остальным симптомам, у меня похмелье. Сколько же я выпил в итоге?

— Чёрт, я ж не знал, что его так снесёт, — вещает братец, вбивая каждым словом иглы в моё сознание. — Да и кто ж знал, что у него дома целый алкомагазин?!

— Потому что вам тоже надо иногда головой думать, — непривычно зло отрубает мой личный начбез.

Делаю пару глубоких вдохов, с трудом преодолевая тошноту. Усилием воли разлепляю глаза — и то лишь со второй попытки. Из окна моей спальни льётся яркий дневной свет, заставляя слеповато щуриться. Один глаз так и норовит закрыться обратно от этого света. Так, наверное, чувствуют себя вампиры.

Свет. Значит, уже день. Это что, получается, воскресенье? Потому что после бара я точно ещё бухал дома в субботу.

Сутки проспал!

— А-э-ах, — вырывается из меня стон, когда пытаюсь сесть.

— Ну куда!? — подрывается Мирон, страхуя меня, потому что из положения сидя я норовлю встретиться лицом с полом. — Сейчас прокапаем — и вас отпустит.

— Сколько времени? — спрашиваю просаженным голосом. Хриплый, надсадный, он совершенно не похож на мой.

С удивлением осматриваю себя: рубашки на мне нет, а вот брюки — ещё пятничные, правда, в совершенно непотребном виде. Понимаю, что от меня отвратительно воняет алкоголем и потом. В глазах всё ещё слегка плывёт, и, пожалуй, я не против этих чудо-лекарств. Мирон дурного не посоветует.

— Почти час, — отвечает Аркаша.

— Ничего себе я выспался: час дня воскресенья, — хочу покачать головой, но внутри разливается такая боль, что не рискую. Мутит чудовищно.

— Воскресенья? — язвит Аркаша. — А вторника не хочешь? Ты ушёл в запой, а вчера никого домой не пускал. Сегодня Мирон, как домушник какой-то, квартиру вскрывал, потому что там папенька твой гневаться изволит.

— Вторник? — закатываю глаза. Очуметь можно. Пытаюсь вспомнить что-то, но все события с пятничной ночи и до момента пробуждения слились в сплошной калейдоскоп алкоголя и загонов.

Никак не комментирую ситуацию, мужественно выношу все подколки брата и молчаливое недовольство Мирона. Под капельницу, которую споро ставит хорошенькая медсестра, опять вырубаюсь.

Второй раз пробуждение моё уже нормальное: ни долбящих колокольчиков в голове, ни ежей в животе и внутренние часы не сбоят. Дело к вечеру: часов пять или шесть.

— Пришли в себя? — спрашивает Мирон, заходя в комнату с кружкой, от которой тонкой струйкой идёт пар. Голос его воспринимается привычно и никаких спецэффектов в голове не вызывает. Отличное лекарство было!

— Вполне, — нахожу в себе силы сесть и даже улыбнуться.

— Пейте, а потом в душ. Вам надо прийти в себя. Завтра — совет директоров, ваш отец жаждет крови.

— Отлично, мне как раз нужен был повод, — улыбаюсь. — Мирон хмурится на мою радость. — Значит, так: со следующей недели вы у меня в бессрочном оплачиваемом отпуске. Вся оплата будет идти в полном объёме, потихоньку будете присматривать за компанией, на связи — там висеть, удалённые просьбы по мелочи.

— Не понял, — хмурит брови начбез. — А вы?

— А я? — широко улыбаюсь. — А я тоже в отпуск. Первый нормальный за десять лет!

— А компания? — не скрывает своего шока Мирон.

— А там вон — пусть Аркаша с отцом разруливают! — залпом выпиваю вонючее зелье и рывком встаю — в душ. Решение, пришедшее ко мне в пьяном бреду, сейчас кажется самым лучшим в жизни.

Правда, судя по нахмуренному взгляду, Мирон со мной не согласен.

— Ой, ну выскажись уже вслух! — не выдерживаю и легкомысленно подначиваю начбеза.

— Да я вот думаю: мне сразу белых братьев вызвать и на курорт с мягкими стенами отправить вас или ещё чем прокапать? — вполне серьёзно спрашивает Мирон, вызывая у меня приступ хохота.

— Вы кем там себя под градусом возомнили? Наполеоном? Лениным? Что врачам‑то говорить? — продолжает под мой громкий смех.

— Это не белая горячка! Выдыхай, Мирон Сергеич! — говорю, отсмеявшись. — Просто в алкогольном бреду я понял, что никогда в этой жизни не выбирал себя. Всегда была какая‑то мифическая надежда увидеть маму, обрадовать отца, не подвести компанию. А где в этом я?

— Поэтому вы решили нажраться? Закрыть гештальт? — закатывает глаза Мирон.

— В том числе, — задумчиво тру непривычно для меня заросший щетиной подбородок. — Пару лёгких вечеринок в универе и столько же свиданий — вот и всё, что я имел, кроме секса за бабло. Как‑то не вдохновляет. Я не готов отпустить единственное настоящее, что случилось в моей жизни, из‑за компании, даже не попытавшись добиться своего.

— А! Я понял! — нарочито хлопает себя по лбу.

— Что?

— Это у вас запоздалый пубертат: бунт против родителей, «меня никто не понимает», первая любовь? — Очевидно, я сильно достал Мирона за это время, раз он сейчас плещет ядом. Впрочем, делает это совершенно беззлобно, как будто не гадюка шипит, а уж. Это скорее дружеский подкол, чем полноценный укол.

Задумываюсь ненадолго о его словах. Что‑то ведь в этом есть.

— Ну‑у‑у, может, ты и прав, — киваю, задумчиво разглядывая собственное несвежее отражение в экране телевизора. — Гештальт так гештальт, но закрыть я его обязан!

Держись, Ксения Владимировна, я еду к тебе в гости!

Глава 13. Возвращение домой

Музыка: «У всего есть год спустя» (Марат Мэлхарт)

Ксюша

Ощущение родной деревни началось задолго до того, как я въехала в сам посёлок.

Сначала в открытые из-за жары окна такси ворвался непередаваемый запах родных краёв — это чудесная смесь коровьего навоза, свежескошенной травы, парного молока и склок наших соседей. Ощущения непередаваемые: меня сразу отбросило на много лет назад, в ностальгию, когда мы с родителями приезжали в эту деревню к бабушке. И вот я уже не суровая тётка-руководитель за тридцать с регалиями и психотерапевтом, а тонкая и звонкая девчонка, которая на тихий шёпот соседок: «Гля, как вырядилась» — отвечает звонким смехом.

Места здесь всегда были колоритными, яркими, душевными, но за годы, что меня здесь не было, изменений произошло много. Вместо заросших полей — аккуратные борозды картошки, посевы пшеницы, аппетитные качешки капусты. Вдали — огороженное пастбище для коров, а за ним виднеются отремонтированные ангары для сена. В моей юности колхоз вяло умирал, и всё это было полузаброшено, а сейчас от всего веет силой. Лишние деревья спилены, ямы заделаны, и даже дорога не вызывает отборного русского мата у таксиста.

Конечно, вот тот вековой дуб — стоит и никуда деваться даже не думает. Про него рассказывала бабуля, по нему ползал молодой папа, а следом и я сдирала колени о толстую дубовую шкуру. Зато рядом с дубом нет старой покосившейся бани. Участок выкупил какой-то приезжий, и там красуется добротный кирпичный дом с большой баней из бруса прямо на берегу небольшой речки.

А вот эти дома я помню ветхими, но ещё вполне живыми, а сейчас они уже совсем покосились. Вот здесь жила пьяница — она приезжала сначала на лето отдохнуть из столицы, а потом её сын выгнал из квартиры, и она жила здесь уже круглый год. Вечные пьянки-гулянки, но за огородом следила. Какие у неё роскошные подсолнухи росли! Маленькую меня всегда угощали пахнущими жжёной солью семечками — большими, сочными и невероятно вкусными. Теперь дом заброшен, и подсолнухов не видно. Ещё была жива бабушка, когда случилось несчастье: эту тётку зарезали в пьяной драке.

Наконец, мы подъезжаем к моему дому. Такси тормозит прямо напротив калитки, и я любуюсь своим двором.

Я особо не рассчитывала, что нанятые Степаном Ильичом работники наведут какой-то особый порядок, но запустелый двор меня расстраивает. Даже со скошенной травой вид весьма удручающий. Я помнила совсем по-другому: у бабушки был палисадник с цветами, огород всегда убран-прибран, на окошках — свежие занавески, деревянный забор, который сейчас, будто пьяница-сосед, гуляет в разные стороны, — всегда был ровнёхонек.

Сейчас об этом уютном большом доме напоминали только мощные кирпичные стены. Оконные проёмы забиты грубыми щитами из досок, крыльцо покосилось, а доски на ступеньках сгнили, дорожка к дому лишь угадывалась в остатках скошенной травы, а участок пришёл в запустение.

Но стены — стояли. Дом у нас был большой, кирпичный, добротный, переживший не один десяток лет, и надеюсь, мой ремонт тоже выдержит.

Расплачиваюсь с таксистом и выхожу на улицу. Глубоко вдыхаю. Лёгкие разрывает от чистоты воздуха. Даже в элитном реабилитационном центре в экологически чистом районе столицы воздух кажется свинцовым на фоне этого. Меня внезапно накрывает осознание, что всё. Вот всё. Та страница моей жизни перевёрнута и начинается новая.

Растерянно стою перед покосившейся калиткой с небольшой сумкой и ноутбуком. Как смешной мультяшный персонаж, кручу головой по сторонам. Только не из окна машины я понимаю, что на самом деле в деревне мало что изменилось. Кроме самого большого дома на въезде и виднеющейся вдали фермы — ничего глобального.

Про ферму мне рассказывал Степан Ильич. Жаловался, что большинство мужиков заняты там, и вряд ли смогут привести мой двор в порядок — только если найдутся какие-то свободные выходные. К счастью, я озаботилась решением всех вопросов заранее: срочности особой не было, и всё сложилось.

А с другой стороны неизменными остаются люди: со всех сторон отчётливо слышны пересуды.

— Эй, Глашка! Это кого у нас нелёгкая принесла? Машина какая-то новая... — голосит на соседней улице бывшая почтальонка, тётя Шура. Громогласная, фундаментальная, она привыкла быть в курсе всех сплетен. После того, как стала глохнуть, ушла на пенсию и ведёт огород. Правда, лезть во все дела от этого не перестала.

— Да говорят, Ксюха из города возвращается, — о, а это тётя Глаша. Ещё одна сплетница нашего села, раньше работала в школьной столовой и вечно оттуда тащила сумки — поросям.

— Ксюха из города возвращается?! — удивляется тётя Шура так, что стены трясутся на пару улиц во все стороны. — А чё это? Её, поди, лет десять уж не было?

— Да погоди ты, какие десять?! — возмущается её товарка. — Бабка её преставилась — вот пять годков назад как будет нынче. Так что пять годков-то её тут и не было.

И всё в таком духе. Если я постою тут ещё хоть десяток минут, то точно узнаю такие подробности собственной жизни, каких никогда раньше и нафантазировать не могла.

С трудом открываю калитку. Хотя здесь, пожалуй, проще было войти через дыру в заборе, чем слушать скрип давно не смазанных петель. Конечно, здесь всё выглядит не так, как в моём детстве, но всё — в моих руках. Самая главная работа выполнена: вряд ли бы я нашла сейчас в себе силы косить траву, но всё остальное — разрулим. Улыбаюсь, возвращаясь к хорошему настроению. Грустить, хандрить и депрессовать можно лёжа в роскошной палате больницы, а свой дом в деревне требует постоянной работы.

Со мной сейчас только самые необходимые вещи. Все остальные переданы в транспортную службу и должны приехать буквально завтра, поэтому мне нужно обеспечить рабочую силу, чтобы эту доставку принять. В крайнем случае — опять обращусь к соседу: он хоть и глубокий пенсионер, но по мелочи поможет, а коробки мне бравые хлопцы из доставки занесут. Им всё оплачено.

— О, Ксюша, ты приехала, — на скрип калитки выглядывает со двора тот самый сосед. Степан Ильич — отставной вояка и просто отличный мужик.

— Здравствуйте-здравствуйте! Как ваши дела? Как ваше здоровье? Столько лет не виделись, а вы ничуть не изменились! — искренне улыбаюсь соседу. Мы с ним всегда были на связи, но с похорон бабули лично не встречались.

— Ой-ой, брешешь, девка, заговариваешь зубы! — забавно стесняется этот седовласый мужчина, весьма крепкий для своих лет. — Это ты всё хорошеешь. Даже несмотря на вот это.

Машет рукой на медицинский костыль, который я уверенно держу.

Моя нога уже восстановилась, и я хожу без него, но за время дороги, поезда и всех перипетий место перелома начало немного поднывать. По рекомендации врачей в таких случаях подстраховываюсь костылём, дабы не давать лишнюю нагрузку. Поэтому деревня встречает меня вот в таком покалеченном виде.

— Это уже не критично, Степан Ильич. Просто в дороге разнылась, — говорю честно.

— Ой, ну какой Степан Ильич! Сколько раз тебе говорю — просто дядя Степа, как милиционер, — привычно бухтит, пока мы идём к дому.

Я аккуратно перешагиваю прогнившие доски на крыльце, неумело открываю замок и захожу в дом.

Внутри всё пахнет затхлостью и сыростью. Видно, что в доме убирались: полы подметены, пыль лишняя убрана, ни следов крысиных набегов, ни каких-нибудь мародёрств тут нет.

— Ты это... Ксюш, прости. На уборку я никого нормального не нашёл, поэтому мы тут с Матрёной, что успели — то убрали. Остальные... Мужики раскудахтались, что это не их дело тряпкой махать, а бабы... Ну сама знаешь: если наших деревенских позвать убираться — то отсюда даже стены вынесут, не то чтобы говорить о каких-то вещах, которые остались...

— Ой, да что вы, что вы! И так огромное спасибо, — с удивлением осматриваюсь: на кухне стоит выключенный холодильник, газовая плита, в ванной — подключённая стиральная машина.

Я с ними, честно говоря, попрощалась, а всё на месте.

— Я и не знаю, как вас благодарить. Столько делаете для меня. Я думала, тут за эти годы уж всю технику вынесли, — говорю, как думаю.

— Я им вынесу, — хмурит брови Степан Ильич. — Все знают, что за твоим домом есть пригляд. А для тех, кто не знает — у меня ружьишко висит, солькой приправленное.

— А у вас и разрешение на него есть? — удивляюсь. С детства помню что-то из рассказов соседа про охоту, но мне это всегда казалось выдумкой.

— А куда ж без него? Всё чин по чину. Я ж в сезон всегда на вяхиря да вальдшнепа хожу. А нынче по осени и на волков ходили с мужиками. Совсем они тут распоясались, — сокрушённо качает головой, мнёт в руках поношенную кепку.

— Волки? — хмурюсь. Это — новость не радостная. Село у нас хоть и большое, но в голодные годы бывало — по окраине шастали, да собак драли.

— Не бойся, — сразу замечает мою тревожность сосед. — Как Самарский у нас тут обосновался, порядку больше стало. Он и разрешение на охоту выбил, и следит за зверьём. Коли что — оперативно вопрос решаем.

— Самарский? — хмурюсь. Фамилия вроде знакомая, но уловить не могу.

— Да, я рассказывал тебе, Тимур Саныч Самарский — наш местный предприниматель теперь. Это он ферму поставил, да цеха при ней. Дай Бог здоровья мужику. Пьянь всю из деревни свозил, закодировал, на работу пристроил, бдит за ними — как коршун какой.

По восторженному рассказу Степана Ильича понимаю, что Самарский — это тот самый фермер, что тут обосновался. И дом на въезде в деревню, похоже, как раз его.

— Ладно, Ксюш, заболтал я тебя. Время позднее, а тебе ещё обустраиваться, — дипломатично решает откланяться мой бесценный помощник в деревне. — Баллон газовый я тебе подключил, всё проверил. Не забыла, как пользоваться-то?

Киваю — такое попробуй забудь: открутить вентиль сначала на баллоне, подождать и только потом зажигать. А после — не забыть тот самый вентиль обратно закрутить.

Ходим по дому планомерно, проверяя, где и как обстоят дела:

— Водопровод у тебя работает, я каждую зиму проверял. Стиралку подключил обратно, холодильник тоже проверял. Со светом тоже всё хорошо. Автоматы, небось, помнишь? Сама бабке этот ремонт устраивала, — опять киваю. И, правда, как появились деньги, заставила бабулю поменять всю старую проводку — уж очень я опасалась пожара. — Печь пока не растапливай: трубу надо почистить. Мужиков я попросил — как будут выходные, всё сделаем. Водкой с ними не вздумай рассчитываться. Лучше, как раньше: деньги мне переведи, а я уж им раскину.

Вот такие реалии, да. Мобильный банкинг и до деревни дошёл.

— Степан Ильич, а по интернету? Решился вопрос? — Я удалённо оставляла заявку на подключение дома к интернету. Мастера должны были всё сделать, но село... Всё могло пойти не по плану.

— А, были ребята, сделали тебе тырнет тот, — возвращается с кухни в прихожую Степаныч, показывает пальцем под потолок. — Вот тут всё оставили, сказали, что коли помощь нужна — в настройке, других мастеров вызывать надо.

— Да не надо, тут я и сама справлюсь, — улыбаюсь. С настройкой и подключением роутера я как-нибудь уж справлюсь. Сколько раз приходилось замещать кого-то из ребят подразделения — и не счесть. Кирилл меня лично натаскивал на всю технику по этому поводу.

— Ты это, не геройствуй, Ксюх, — опять мнёт кепку Степан Ильич. — Коли помощь нужна — зови, я покликаю мужиков. Сама ничего тяжёлого не таскай да не двигай, но и мужиков не проси. Мужики на селе нынче — товар дефицитный. Бабы с ума сходят, узнают, что к себе зазываешь, — вмиг устроят тут Афганскую войну.

— Поняла, — серьёзно киваю. Мысль отставной военный говорит здравую. Деревенские женщины скоры на расправу, а коль пустят слухи — век не отмоешься. — Да вы и не переживайте: я ж не калека. Нога так, чуть беспокоит. Если с умом всё делать — справлюсь потихоньку.

— Ну да, ну да. Твоя правда, — кивает Степан Ильич. — Мужики с войны без рук, без ног возвращаются — и как-то разбираются. А уж ты — девка справная, работящая всегда была, — наверняка и здесь справишься. Но обращайся, коли что. Я да Матрёна — боевой отряд усиления ещё тот! Не смотри, что старые, — песок ещё не сыплется!

Прощаемся на сегодня под уютный хохот.

Непередаваемая атмосфера деревни моментально заражает меня. Я понимаю, что говорю и мыслю иначе — с тем самым, всегда узнаваемым деревенским прононсом. Можно вывести девушку из села, а вот село из неё — нет!

Наконец я остаюсь одна в доме. Тяжело опускаюсь на кухонный стул — советский такой, с деревянными реечками. Я помню, как маленькая на него вставала и залезала в сервант, который стоял у бабушки в комнате, потому что там, на верхней полке, она прятала от меня конфеты. Улыбаюсь.

Хорошо здесь, душевно. Даже несмотря на затхлый запах и пыль, которая всё ещё висит в воздухе. Ощущение, как будто я вернулась домой. Выцветшие обои, старая мебель, пыль, да драные занавески — всё это кажется не столько трудностями, сколько мелкими неприятностями, с которыми надо справляться.

И, конечно, самая главная неприятность, которую надо решать, — это вопрос с машиной и правами. Потому что без личной машины здесь будет очень тяжело. С другой стороны, мои врачи мне рекомендовали посильные нагрузки на велосипеде. И по самой деревне передвигаться на двухколёсном друге я вполне смогу — без фанатизма, но почему нет? А то на права ещё три месяца учёбы, да экзамены. А на эту учёбу — ещё ездить надо!

Замкнутый круг!

Несмотря на нескончаемый поток дел в голове, я споро принимаюсь за дело. Время и правда позднее — надо решить насущные вопросы, а уж долговременные планы продумывать завтра.

Первым делом настраиваю интернет. Спустя добрых полчаса выдыхаю, подключаю умную колонку и включаю музыку. Дальше работаю, подпевая и слегка пританцовывая. Это — такое счастье! Да, я не сделаю каких-то великих пируэтов, но повилять бёдрами, пока подключаю холодильник, вполне могу. Убираю предусмотрительно всунутые мне перед отъездом Анечкой контейнеры с едой. Пока есть не хочется, но игнорировать еду нельзя. Память о РПП всё ещё жива во мне.

Перетряхиваю постель, понимая, что Степан Ильич не поленился даже перину просушить к моему приезду. Достаю из сумки комплект постельного белья, что привезла с собой. С замиранием сердца грею на газу воду в чайнике. Завариваю себе чай с мелиссой в огромной кружке, что осталась ещё от бабушки. Подхватываю пирожок и выхожу на улицу.

Фонарь на крыльце работает, позволяя осмотреть в сумраке фронт работ. Отписываюсь девочкам, что у меня всё хорошо и я добралась. А потом дышу воздухом и пьянею от красоты и счастья.

Надо поменять забор, убрать всю траву, завезти новую землю, высадить газон, поставить вот там беседку и соорудить летнюю кухню, заменить крыльцо, соорудить парник и пару грядок с зеленью. Весна вступает в свои права, и надо действовать быстро. Если не найду кого-то в деревне — пригласить кого-нибудь из райцентра.

У меня есть деньги: я работала удалённо, а Константин Владимирович платил зарплату.