Вспышка. Каждому СВОи

Елена КРАСАВИНА

Вспышка. Каждому СВОи

Глава

Глава 1.

- Да ты сдурела! Я же старый? - самодовольно ухмыльнулся мужик.

Девица только крепче вцепились в рукава камуфляжа и повисла на командующем всем телом, увлекая его то ли в кусты, то ли в пучину страсти.

Изменение координат отрезвило. Командующий взял в руки сначала себя, а потом нашел запястье девицы, и взял её ручки в аккуратные клещи:

- Стой, стой. Подожди. Я не могу, Пусти.

И он ушёл.

Девица не поверила, посидела какое-то время в ожидании, пока пятая точка не остыла до температуры кочки. И стало понятно, что он действительно ушёл. И не вернется.

Она встала, и преодолевая шторм, медленно пошла в сторону звуков жизни. Дошла до первого бармена и опрокинула с кем-то по «писярику».

Загасила беспокойство, связанное с сумочкой, и согласилась с кем-то под музыку. От парня одуряюще пахло знакомым парфюмом.

"Модный дедок, что ли?" - она снова пережила приступ вожделения, слабость от близости, и унижение от отказа.

Смутно припоминая как зовут, приказала отвалить, и попыталась отвалить тоже...

Дальше большой пробел…

Она проснулась в чужой квартире. Обшарила себя: одета, хотя расстегнута, может и обошлось, подумала и отправилась искать кухню, или просто попить. Кухня была ниче так, довольно приличная, квартира слишком гламурная на её вкус, хотя довольно засранная, она даже встала на цыпочки. Распахнула шкаф и нашла хрустальный стакан. Уже отпив половину она вдруг замерла.

Сумочка! И она метнулась в комнату. В голове отдалось приступом боли и тошноты. Сумочка нашлась на диване, выпотрошенная и бесполезная. Девица осела на диван, пытаясь осмыслить масштаб катастрофы.

В дверях бренькнули ключи и какой-то пидороватый хмыреныш радостно подскочил к ней, потрясая в воздухе бутылкой с тёмным вином.

Девица включила страшный мат и минуты две говорила только на нём. Потом снизила вибрации и спросила, уже на русском, где деньги, показывая на разоренную сумочку.

Хмыреныш с сожалением поставил бутылку на стол, подождал, пока она соберется и обуется, и повёл куда-то в соседний подъезд.

Там продолжалась туса, и там она узнала чувака, с которым согласилась под музыку. Узнала, по запаху парфюма как у генерала, который так обломил её вчера.

И она снова пережила приступ вожделения, робкую нежность поднимающегося чл.., торжество женской силы, предчувствие близости, и....унижение от отказа.

Чувак вернул все деньги, которые остались, её любимые очки от Дольче Габана, полез в мусорное ведро за карточками. Потом она закрылась в туалете. Пересчитала деньги, привела более-менее в порядок одежду, помыла с мылом карточки, и расплакалась.

Весь банкет вчерашнего вечера оказался за её счёт, и обошёлся ей в две месячные зарплаты. Могло быть и хуже, парень с генеральским парфюмом, сам того не зная, вернул ей сбережения целого года, и ещё карточки, с безумным кредитом. Вот бы гульнули.

.......

Генерал вернулся домой вовремя. Сильно поддатый. И раздосадованный. Жена надулась, велела спать в гостиной. Он хлопнул дверью, забрал с собой в кабинет большой плед и завалился плашмя на диван. Через минуту он уже храпел.

Ему снилась сумасшедшая девица, которая сторожила его у штаба округа.

- Мне нужно с вами поговорить!

"Журналистка, что ли?"

Во сне она цеплялась за рукава его камуфляжа, висла на нем всем своим тонким телом, увлекая то ли в кусты, то ли в пучину страсти.

....

Но вообще, что за дичь, скажете вы? Ну какое вожделения? Ей двадцать пять, ему под шестьдесят! Фигня, мягко выражаясь!

....

Когда она первый раз его увидела, подумала, мужик бухает, наверное, не просыхая! Такое у него было испитое лицо. Но какой костюм! И то, что он носит его на футболку! Молодится, или реально пох..ст? И потом этот парфюм!

А когда он заговорил, забыла, какой у него костюм, и как футболку, и какое лицо, осталось только выражение лица. Уверенное. Жесткое. Властное. И прищур как в прицел.

И голос как металл.

А сказал:

- Все правильно! Все будет хорошо! Мы победим, и я знаю, как! Мы знаем! И ребята молодцы! И мы правы! И вы не бойтесь! - вот что он сказал!

....

И вся её робость, её мучительное сомнение в правоте того, что происходит, её страхи перед войной и смертью, её чувство вины и обиды, неумение принять сторону, разделить ответственность - все растворилось в его уверенности, власти, в его страсти и правоте, в его решительности, в его резкости. В его бесстрашие. В его полном понимании войны.

«Обожаю военных!» - в первый раз подумала она тогда.

- ...и все знает! И что делать. И не боится ничего, знает про войну. И на все вопросы у него уже есть ответы. Которые утешают всех - она видела, специально наблюдала за дядьками - всех: не только её, и мужиков крутых и бывалых - И не боится ничего!

В тот вечер она впервые за последний год быстро уснула. И с тех пор искала с ним встречи. Тем более что идея понравилась шеф-редактору. А персонаж стремительно набирал популярность.

- Да ты сдурела! Я же старый! - само довольно ухмыльнулся дедок.

- Нет! не старый - и она повисла на нём, всем своим тонким телом, увлёкся то ли в кусты, то ли в пучину страсти.

В который раз в жизни назначая высокому чувства совсем другое значение.

Глава 2

Девицу звали Оля. Ольга. Ольга Дабонина. В узком профессиональном кругу личность, скажем так, узнаваемая... немножечко ...чуть-чуть.

И она далеко не каждый день пробухивала по две месячные зарплаты. Ночевала где ни попадя. И вешалась на шею пожилым мужикам.

Она была себе даже молодым и перспективным журналистом.

Жила довольно медийно. Снимала квартиру на Уралмаше, в основном работала. Любила кордебалет в Музкомедии, там у неё танцевал один знакомый. Была завсегдатаем кафе по соседству, модненького, где со всеми знакомилась, появилась узнаваемость ...чуть-чуть, стала помогать.

Приятельствовала с несколькими центровыми журналистами, по временам встречалась с одним из них, так, больше из спортивного интереса.

Все эти излишества оплачивал папа, её зарплаты, хватило бы разве что на скромную жизнь в общаге. Койка в которой у нее, кстати, была, на всякий пожарный.

Близких друзей в Екатеринбурге у не сложилось. Две школьные подруги остались в Тюмени. Да ещё недавно появились друзья за две тысячи километров в Питере. И сегодня Оля созванивалась с Викой.

....

С тех пор как они познакомились прошло два года. Вика успела стать матерью, потом блогером. А Оля задвинула свои театральные фантазии и училась на журфаке в Екатеринбурге. Параллельно делая карьеру на том самом телеканале. Хотя, что тут было параллельно, ещё вопрос, потому что на канале она бывала каждый день, а училась всего два раза в год, заочно.

Это, наверное, не так круто, но Оле шел двадцать шестой год, самое время становиться в профессии, а не понты колотить, да и учиться ей настойчиво рекомендовал шеф-редактор, сказал, "пожелания директора канала".

Что касается телеканала, то он был такой нормальный канал, можно сказать, регионального значения, и у Оли были вполне себе перспективы.

- Представляешь, я влюбилась в старика! - сказала Оля, с некоторой даже досадой.

- Че правда? И я! - Вика не дала Оле развить свою досаду.

- Ты? Да ладно? А Ваня? - когда-то они и познакомились, потому что показались Оле аабббсолютной парой! На них все оборачивались!

Ваня был настолько хорош, насколько может молодой татарин, ну или ещё турок. Высок, красив, строен, тонок чертами, стильно пострижен и одет с шикарной небрежностью.

Но главное, он так ухаживал за своей девушкой, что у невольных свидетелей екало. Оля только потому и обратила на неё внимание: за кем же так! так! ухаживает этот красавчик?

Женская красота на неё не действовала, ну, разве что с точки зрения соперничества, поэтому Викину магию она оценила только после того, как её собственный кавалер попытался Вику трахнуть. На этом связь с кавалером закончилась. А вот их дружба только началась.

Довольно необычное начало для дружбы, правда?

Но именно это Оля и определила для себя как аааббсолютная пара. Ваня с Викой повели себя как настоящие джентльмены и друзья. Поддержали, защитили, и в каком-то смысле даже повлияли на судьбу. В таком возрасте иногда события одного дня делают друзьями на всю жизнь.

А в то лето произошло много необычных и судьбоносных для Оли событий. И эта парочка оказалась непосредственной участницей их всех.

В ответку она той же осенью оказалась свидетельницей на их свадьбе. Оля им даже немножечко позавидовала.

И вот теперь эта счастливая обладательница сердца самого прекрасного мужчины влюбляется в старика. Ну ты подумай!?

- Ему тридцать пять. Он очень крутой в онлайне! У него там целая империя! Куча денег, куча бизнесов, его все знают!

"Старик - хмыкнула Оля - тридцать пять!"

И вздохнула.

Старик, на которого запала она годился в отцы Викиному онлайн-чемпиону.

Глава 3

Он увидел её в толпе прессы, через пару дней на заводе, разволновался, даже побоялся что покраснел... Поэтому отвечал грубовато всем и смотрел мимо неё.... Вопрос она задала дерзкий, типа, доколе! Он ответил так же резко: сколько надо - столько и будем! Единственная польза: он узнал, кто такая и из какого издания. Издание было… нормальное такое издание, и он почему-то обрадовался. Ну все-таки не шалашовка!

....

Через пару дней после пресс-конференции генерала, шеф после планерки отвёл её в сторону и спросил, не натворила ли она чего.

- Чего! - надулась она.

- Того! - ответил шеф - интересовались тобой из штаба округа. Спрашивали откуда, кто такая, давно ли и прочее. Это надеюсь не значит, что у меня неприятности?

- Я тоже надеюсь - ответила она.

И заволновалась. На пресс-конференции она вякнула что-то такое, ни о чем, лишь бы заявить! Хорошо, что вообще дали слово. Но и ничего такого, чтобы прям шефа подставить - у неё со штабом округа не было. Интерес мог быть только от самого генерала... Или... Или.

....

Шеф-редактор не одобрил её затею ехать на войну. Но она настояла, убедила и собралась. Ну потому что! «студенточка» - не статус! И не писать же бесконечно про пожарные выставки. А личный военкор для издания - это круто!

Что касается внутренних стимулов, то их было два: родину она любила, хоть и не задумывалась почему, папка любил, ну и как бывшая активистка и общественница она жизнью страны интересовалась, всегда, хоть это было не модно, где-то слишком пафосно, и в контексте даже глуповато по временам, но болью в сердце отзывалось.

А второе - генерал не вылезал с ТВД. Она специально узнавала.

Генерал сильно встряхнул её обрастающее либеральным лоском сознание. Немного уже и подуставшее от гламура и вечного глума своего нового окружения. Родной факультет, да и родной канал, и все сообщество предполагало определённую позицию, и совершенно не выносило инакомыслия.

"До генерала" она с этим легко мирилась, глум считался хорошим тоном, а лёгкий цинизм придавал речами как бы веса и глубины, но "после генерала" - ей вдруг захотелось других оценок, от других людей.

Кроме чувств был еще и здравый расчет. Журналистика делалась не здесь. Настоящая журналистика. Которая останется. Для имени, для карьеры. Это она точно поняла. Услышала.

К тому же Екатеринбург, за последние три года перестал казаться ей пределом профессиональных мечт и амбиций. Оставаться в этом городе дальше смысла не было. Пора было идти дальше. Попытаться вырваться на оперативный простор настоящей журналистики... Даже и с некоторым риском для здоровья. Если посмотреть на это как на окно возможностей. Почему нет.

И она поехала.

....

Но одно дело врать шеф-редактору, что у тебя работа, и вообще никаких страхов, и совсем другое дело оказаться на войне, где действительно стреляют.

Уже на второй день они попали под миномётный обстрел и только чудом никто не пострадал.

Мальчик сержант упал на неё всем своим весом, ударил чем-то железным в бок, и закрыл её каску своими тяжёлыми рукам, тут так бахнуло, что она на минуту оглохла, потом их присыпало землёй,

" Ой да ну нафиг! Домой хочу!"- она до смерти испугалась.

Раньше, чем она успела опомниться, опять громыхнуло снова, левее и чуть впереди, сержант снова прикрыл её своим телом, и потом всю дорогу прикрывал, она специально следила за ним, это было задание, не ухаживания там, не знаки внимания, он по-настоящему закрывал её своим телом от пуль, и осколков.

И потом, когда она писала с ним интервью, все пыталась найти в этом мальчике, почти школьнике, смущенном перед камерой и немножко косноязычным от внимания к себе, признаки героизма и самоотверженности, которые в нём были точно, потому что он их проявлял всего полчаса назад, по отношению к ней, абсолютно посторонней для него, праздной и любопытствующей дамочке.

В общем, экскурсия получилась: борщи и каша из полевой кухни, пара вылазок на войну, раздача слонов от волонтеров, ночевка в старом общежитии под бАханье недалекого фронта, несколько дублей испорченных стендапов, где она приседала от каждого выстрела. И триумфальное возвращение на работу. Все приходили поздороваться и пожать руку. Хотя она знала этот город, за кулисами многие крутили у виска.

В её первую поездку никого не ранило, не убило. Можно считать, что войну она так и не увидела. Репортажи получились здоровские! Забористые! Смелые. Картинки такие яркие, зелень и бирюза. Потом она была у лётчиков, потом у артиллеристов.

....

А потом она попала в Мариуполь. И все перевернулось. Такого страшного зрелища она не видела никогда. Пустые глазницы окон, разрушенные дома, выжженные изнутри, следы пламени на три этажа вверх. Страшный запах смерти.

И невыносимая мысль о том, что этот запах от людей.

И вторая, это сделали тоже люди.

И панельные многоэтажки советских времён рушатся под бомбами советских времён.

И бывшие советские люди убивают друг друга с обеих сторон.

Они с оператором ехали мимо колонн беженцев, и она никак не могла поверить глазам. Это не хроника, и не художественный фильм, это идут современные, хорошо одетые люди, в кроссовках адидас, с рюкзаками от найка, девочки - подростки в стильных худи. Бабушки с вечными сумками-тележками в кокетливый горошек. Нарядные женщины в золотых украшениях. Бездомные. Раздавленные горем. Потерявшие всё. В один миг. Все что нажитое. Непосильным трудом. И, боже мой, как это не смешно!!!

В такие моменты она искала генерала. Она подписалась на все его каналы и страницы. И слушала его сквозь слезы, рассматривала его лицо и впитывала энергетику, потому что репортажи становились всё мрачнее и печальнее.

Потому что потом она сделала ещё серию репортажей из госпиталей, и даже из одного детского. И решила, наверное, пора завязывать. С этой войной, с этой профессией.

Потом еще ранило её оператора, и она своими руками зажимала набухающие кровью джинсы. И пока солдат - их проводник доставал жгуты и матерился, у неё под рукой пульсировала и выплевывала жизнь горячая рана такого родного Валика. Ещё минуту назад ржачного и целого, а теперь белеющего лицом и темнеющими глазами.

Она увезла Валика в госпиталь, забрала аппаратуру. Отправила материалы на студию собрала вещи. Остались ещё административные мелочи. Напоследок она решила смотаться в Донецк, генерал должен был, в общем она знала, что он будет там.

Глава 4

Увидев её в Донецке, генерал испугался. Хотя и обрадовался так, что сердце заскакало в груди, как птичка, как перепуганный воробей. Попросил адъютанта найти её после мероприятия, и позвать вечером в гости. Начал с того, что отругал, зачем она на фронте.

- А я у вас, генерал, разрешения не спрашиваю... - сказала она и насупилась. Она думала, что повиснет на нём как в первую их встречу, тем более что в этот раз ему некуда уходить. Но не повисла.

Он сам уверенно взял её в охапку:

- Так о чем ты хотела поговорить? - сердце у него при этом громко стучало.

.....

Говорят, и в песнях поют, что гусары царили и на балу, и на бранном поле и даже некоторые позы в сексе называют гусарскими. Как это можно совмещать, ей до сих пор было не очень понятно. Танцор, воин, убийца, любовник, поэт, филосОф. Как?

А тут как-то именно что все совместилось. И кудри дев, и гривы коней, и политинформация с психотерапией. И жизнь, и слезы, и любовь, короче, все как у классика.

И пока они там занимались сексом, вопросы не переставали волновать нашу героиню. И кому задавать такие вопросы если не воину и любовнику.

Например, кто во всем этом виноват? Как моя добрая родина стала агрессором всея земли.

Может ли человек оставаться тем же, если убил другого человека? А тот, кто стрелял в него самого, может? Что с нами будет потом, мы же были братья. После ненависти? После страха? После горя? После стольких смертей.

Кое на какие вопросы она нашла ответы за время своих командировок. Например:

На войне она почувствовала, что человек не меняется, он просто принимает новые правила, когда сталкивается, с какой-то чудовищной силой, вроде тайфуна, вроде землетрясения, или лавины.

И она, эта сила, против всех. Люди друг против друга, а она - НАД! И жрет и тех, и других.

Кто начал, и откуда считать, уже не важно, её разрушительная сила подхватывает и поглощает уже без оглядки на начало. Остановиться, типа "я в домике" уже нельзя. Её можно теперь только закончить.

А на тот главный вопрос генерал вообще сказал:

Ты не ищи виноватых, ты же виноватых ищешь?

Оля то ли помотала головой, то ли покивала.-

- Вернее так, ты ищешь оправданий, так?

У Оли навернулись слезы.

- Ууу!! - генерал поднялся, усадил девочку на колени, обнял за плечи - ты совсем расстроенная, девочка. А ну, прекращай! Послушай папу! Тебе...не в чем...оправдываться! Поняла? Ни тебе... ни мне! Ни тем более нашей Родине, поняла! Ни нам всем! Мы ни в чем не виноваты, поняла?

Оля покивала, утирая слезы.

- Повтори? - скомандовал генерал.

Оля сглотнула и приготовилась, генерал продиктовал:

- Нам не в чем... -

- Нам не в чем оправдываться!

- Мы ни в чем... -

- Мы ни в чем не виноваты!

- Ну, вот, видишь, какая ты хорошая ученица. И давай ещё один вопрос:

Обвинять Родину нечестно, это как обвинять мать.

Ты просидела у матери на шее все детство, так? Она тебя выучила, вскормила, так? Наряжала?.. Баловала?.. За границу возила? Английскому учила, дура такая?! Айфоны покупала? Как могла, может не очень богато, но как могла, а может и богато. Так? Так что ж ты, паршивка, теперь глумишься над постаревший женщиной? Это раз.

Второе, обвинять Родину - это стыдно, это такое предательство.

Разве нет? Чем она перед тобой провинился? Ну ещё наше поколение может какие-то претензии, но даже мы - нет. Не предъявляем! А ваше-то вообще - как сыр в масле катались! Ничего не запрещали! Все дороги! Куда хочешь!

И третье, а те, кто тебя учат Родину предавать, они чьи? наши или ихние?

Ты же не сама это придумала. Ты и мучаешься этим, потому что сама так не думаешь. Откуда этот бляцкий нарратив? Кто это продвигает? Откуда ноги растут? Кто это все говорит? А они? о чем мечтают? Кто ИХ научил это мечтать? Куда оборачиваются? А они перед кем извиняются? И за что? В общем, не перед ними же оправдываться.

- Они говорят, что это мы войну начали - пожаловалась Оля.

- Да пофигу! Пусть говорят, что хотят. Вообще не думай о них. Ну, если не получается не думать, думай. Просто не оправдывайся. Когда мы победим, они заткнутся, и сами найдут нам оправдания, и прибегут мириться, и подстелятся, и подмахнут. Потому что признают только силу. Мы просто такие вежливые, что все уже берега попутали! Нам не в чем оправдываться. Нас так долго задирали, что я вообще удивляюсь, что мы начали только сейчас. Знаешь почему?

- Почему?

- Потому что считали, что мы слабаки. Надо было тогда ещё, в четырнадцатом году их мочить, мы тогда уже были на грани победы...тогда ещё народ был за нас. Не надо было связываться с этим Минском...

- Да? - Оля с надеждой заглянула генералу в лицо.

- Ну, были причины, тогда бы у нас не хватило пулек... у нас и армии-то не было, нормальной, боеготовой. Ну и вообще, наш главнокомандующий до последнего вежливый... Иногда чересчур... Я бы уже дал!

- Да?

- Да! Но я поэтому и не главнокомандующий... А мы с тобой давай съедим что-нибудь - им действительно привезли ужин в номер, на красивой тележке, с куполами никелированных крышек. Парочку они уже перевернули.

Еда была вкусная и красивая. Оля почему-то вспомнила кашу из полевой кухни, как их с Валиком ребята кормили на передовой и захрустела салатом.

- А так ты сейчас плачешь, потому что у них пропаганда работает хорошо, а у нас пока не очень.

У Оли опять навернулись слезы.

- Потому что слушаешь не тех! Ты меня слушай, и вообще, военных. Потому что самые настоящие пацифисты - это военные. Поняла? Потому что они знают, что такое война, чем это грозит, и как это все близко, эти все угрозы.

Генерал тоже с большим удовольствием хрустел салатом, ломал белый хлеб, резал на огромные куски отбивную:

- Но, конечно, после этого братьями мы уже не будем... Не захотим. И они не захотят, но их никто не спросит. Мы не спросим. А победителей не судят. А мы победим.

Сейчас, в гостях у генерала, после Валика, после беженцев, после разрушенного Мариуполя, Оле показалось, что она понимает. Насколько ценны обычные человеческие радости, еда, тепло, тишина, безопасность, сухая и чистая постель, объятия мужчины. Как отчаянно человек нуждается в этом во всем. Как мало ценит в обычной жизни.

Она получала какой-то нереальный кайф от этого салата. От гостиницы, красивой и дорогой, от чистоты, от еды, от вина, от фужеров, от белого белья, от дядьки, от его нереального отношения. От секса.

Подходов было много, она забыла сколько. Сказать, что они не спали всю ночь, было бы неправдой, потому что они спасли как раз всю ночь, просто просыпались от каждого движения, возвращались к сексу, и потом снова засыпали.