Do Rovuma ao Maputo. Записки военного переводчика в Мозамбике

А потом перед этим самым коллективом человека били палками.

И всё. Не находилось мостика. Не было методички. Не было цитаты, которая закрывала бы эту щель. Культурная и идеологическая пропасть стала в тот момент такой очевидной, что он как будто потерял ориентиры своей профессии и просто замолчал как профессионал. Иногда молчание честнее любого доклада.

После этого он стал другим. Не внешне — внешне он продолжал ходить на совещания, готовить мероприятия, говорить правильные слова. Но внутри, по-моему, он уже ждал окончания срока. Не трусливо, не лениво, а как человек, который понял: его отправили засевать поле, где не растут его семена. Он всё ещё был советником по политической части. Но Лишинга уже провела с ним свою политзанятие. Без плаката в красных тонах, президиума собрания, без перевода.

На их хрупких плечах держится мир

«Она встаёт ещё ночью

и раздаёт пищу в доме своём».

Притчи 31:15

В Мозамбике тех лет женщина была главным двигателем повседневной жизни. Не военные, не провинциальная администрация. Именно женщина. Она вставала рано, когда город ещё не до конца понимал, наступил день или просто закончилась ночь, и начинала работу, которая почти никогда не прекращалась.

Одним из самых характерных звуков был глухой ритмичный удар песта о ступу. Женщины мололи кукурузу в больших деревянных ступах. Не на мельнице, не на кухонном комбайне. Кукуруза, ступа, длинный деревянный пест размером с небольшое бревно, тонкие, но мускулистые руки час за часом делали одно и тоже. Удар. Пауза. Удар. Ещё удар. Этот звук был частью страны. Он шёл из дворов, я слышал его из окна квартиры, из деревень, с окраин, из мест, где государство заканчивалось, а жизнь продолжала работать.

Потом женщина носили воду из ближайшего источника, до которого мог быть и километр и два, и три. Часто в больших жестяных банках на голове. Не маленькую бутылку, не ведёрко для полива цветов, а тяжёлую ёмкость, которую надо поставить на голову и идти так, будто это естественное продолжение тела. Спина прямая, шаг ровный, взгляд вперёд. Иногда на спине ещё ребёнок, привязанный с помощью капуланы — куска яркой ткани, который был одновременно одеждой, колыбелью, сумкой, одеялом, защитой и частью женского мира. Иногда это была простынь, полученная от советских кооперантов. В руках могли быть ещё какие-нибудь вещи. Потому что, если женщина уже идёт, значит, она несёт не одну задачу, а несколько.

Кроме воды — связки веток для огня. Без огня нет еды. Без еды нет дня. Ветки тоже на голове или на плече, иногда огромный пучок, который в нашем представлении должен был бы требовать хотя бы двух взрослых мужчин и перерыва на отдых. Там это не называлось спортом. Это называлось жизнью.

Сейчас это можно было бы описать как вечный и непрекращающийся спортзал. Только без зеркал, тренера, абонемента, музыки и права сказать: «Сегодня я устала, не пойду». Нагрузка была ежедневной, рабочей, безжалостной. Ноги, спина, шея, плечи, руки. Тело формировалось не ради красоты, а ради переноски воды, кукурузы, дров, ребёнка, белья, корзины, жизни. Часто таз у женщин казался зауженным, тело — вытянутым и жёстким от постоянной нагрузки. Не потому, что природа так задумала красивую линию, а потому, что труд годами лепил человека под себя. А потом рождались дети, как инопланетяне в Куско – с вытянутой головой.

Главной едой была у всех в то время была xima — по-мозамбикски густая каша из кукурузной муки, той, которую в ступе делали женщины. Примерно наша мамалыга, только ещё более базовая, ежедневная, почти сакральная по своей роли. Произносится примерно «ши́ма». Её варили из воды и кукурузной муки до плотного состояния, так что это была уже не каша в русском смысле, а желтоватая густая масса, которая заменяла все – и завтрак, и обед, и ужин. Конечно, если хватало на три приема пищи, что совсем не гарантировалась.

В благополучной стране еда имеет различный вкус, рецепты, семейные варианты. В бедной воюющей стране еда прежде всего отвечает на вопрос: будешь ли жив. Хima позволяла выжить. Съел —можешь прожить ещё один день. Это была еда не для удовольствия, а для продолжения человека.

И вот когда смотришь на это со стороны — женщина молотит кукурузу, потом несёт воду, потом дрова, потом ребёнка, потом снова готовит, снова стирает, снова идёт, — начинаешь иначе понимать слово «труд». Мы привыкли думать о труде как о части жизни. Там труд был не местом за столом или станком на восемь часов. Он был эквивалентом всей жизни. Он начинался вместе с открытием глаз утром, и их закрытием ночью. А посередине – только работа.

Мужчины воевали, командовали, сидели в штабах, где-то, конечно, подрабатывали, часто валяли дурака с радиоприемником Ширико в руках. А женщины держали на себе все: воду, огонь, муку, ребёнка, бельё, еду, дом. Без них никакая революция, никакая армия, никакая международная помощь и никакая xima не состоялись бы даже до обеда. Многие мужчины в Мозамбике жили в аду. Но для женщин в нем был еще один этаж ниже.

Весь этот джаз

«Никто не слушает. Значит, слушать придётся тебе».

Джеймс Болдуин, «Блюз Сонни

Заместитель командира бригады по тылу был большой, как медведь. В Голливуде был или есть такой актер, помню его по фильму Армагеддон с Брюсом Уиллисом.

Не толстый, не рыхлый, а именно большой. Широкий, тяжёлый, молчаливый. Такие люди в армии обычно отвечают за вещи, без которых всё немедленно разваливается: горючее, крупу, ботинки, бочки, ящики и прочую прозу войны.

Война вообще состоит не из героизма, а из того, что кому-то вовремя не привезли бензин.

Он был замкнутый. Почти угрюмый. Держался отдельно. Не шутил, не галдел, не любил долгих разговоров. На совещаниях говорил мало, но, когда говорил, все слушали. Потому что тыловик в окружённом городе — это человек, который лучше других знает, сколько ещё продержится жизнь.

И вдруг он пригласил меня в гости. Я насторожился. В Лишинге приглашение в гости могло означать всё что угодно, не угадаешь поскольку ситуация не располагала к простым развлекательным визитам в нормальном мире.

Я пошёл. Взял с собой то, что тогда имело вес: бутылку катчулимы и немного макарон. Катчулима (советники называли ее на слух «качалима») была местным самогоном из сахарного тростника — напитком грубым, но склонным к дипломатии в любой ситуации. Лингвистически тоже слово не простое, чистый регионализм Севера Мозамбика, днем с огнем не встретишь в словарях. Макароны в блокадном городе тоже были почти роскошью. В Лишинге продукты быстро переставали быть продуктами и становились дополнительными аргументами в пользу выживания.

Он жил бедно. Даже по местным меркам бедно. Маленькая комната в коммунализированной вилле, по-спартански пустая. Никакой семьи, никаких детей, никакого телевизора, никакого домашнего шума. Несколько вещей, посуда, кровать, стол, тени по углам и шкаф, забитый пластинками. В таком жилье человек не живёт, а временно размещает своё тело между двумя служебными днями. Я сидел и гадал, о чём пойдёт речь. Оказалось — о западной музыке. Вот так. Не о военной логистике или желании получить что-нибудь из дефицитных вещей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

: Central Intelligence Agency. Soviet Prospects in Mozambique: declassified intelligence report / Directorate of Intelligence, Office of African and Latin American Analysis. — 1985. — CIA-RDP85T01058R000507480001-2. — CIA Reading Room.