На качелях. Радость моя.

Я была совершенно потрясена.

— Дима! — обратилась я к мужу. — Почему ты никогда мне об этом не рассказывал?

Он пожал плечами.

— Почему же, рассказывал. Ты, наверное, не обратила внимания.

И, честно говоря, в этом была доля истины. В начале нашего знакомства Дима обрушил на меня такой объем историй, фактов и воспоминаний, что я действительно могла многое пропустить. К тому же тогда я была излишне занята внутренней борьбой — со своим комплексом неполноценности и нежеланием показаться несведущей перед столь высокообразованным собеседником, в которого втрескалась по уши.

Анаит увлеченно складывала эти детали в одну ослепительную картину. И Дима, подсвеченный ее восторгом, предстал передо мною более удивительным, ярким и талантливым. Слушая ее, я ловила себя на том, что начинаю восхищаться мужем сильнее — заражаясь ее пылом.

Хотя Анаит обладала бесспорной привлекательностью, особым восточным шармом и смотрела на Диму влюбленными глазами, ревности я не испытывала. Ни секунды не сомневалась: Дима полностью в моей власти. Впрочем, и я принадлежала ему без остатка. Мы словно читали мысли друг друга.

Анаит рассмеялась и сказала:

— Ты знаешь, а ведь вообще-то я Диме обязана своим дипломом!

Я недоверчиво посмотрела на нее, и она продолжила свою историю.

Анаит получила техзадание, где были указаны адрес объекта, список обязательных помещений с метражом и назначение — «Общественно-деловой центр». Сначала ей казалось, что страшно повезло с руководителем. Настоящее светило: академик, народный архитектор СССР, почетный председатель международного архитектурного союза, лауреат Ленинских и Государственных премий, чье имя произносилось с благоговением. Это казалось невероятным успехом!

На подготовку отводилось полгода. Анаит расположилась в выделенной аудитории и стала ждать визита наставника. Но что-то пошло не так. Другие кураторы заглядывали к своим подопечным ежедневно, но ее академик так ни разу и не появился. Вероятно, преподавание служило для него лишь довеском к регалиям, и студенты его совершенно не интересовали. Анаит была вся на нервах: время утекало, а она не начала обсуждения.

Прошел месяц, когда наконец состоялась их единственная встреча. Светило неспешно вплыло в комнату, где Анаит сидела в окружении десяти подрамников с натянутыми на них девственно чистыми листами ватмана. Она вскочила навстречу, надеясь получить ценные указания по разработке и подаче проекта.

Мэтр некоторое время молча ее рассматривал. Потом вальяжно приоткрыл полу своего элегантного фирменного пиджака. Анаит с замиранием сердца следила за его жестом, ожидая, что он извлечет оттуда нечто, способное воплотиться в блестящие идеи. Но почетный председатель ткнул пальцем в лейбл на изнанке и важно изрек:

— Кристиан Диор.

И произнес эти два слова так, будто дал исчерпывающую консультацию. Больше никаких указаний не последовало. Так же неторопливо он повернулся и величественно удалился в светлую даль.

Анаит осталась стоять совершенно ошеломленная. Она ясно осознала: помощи не будет, и громко зарыдала.

В этот момент мимо по коридору проходил Дима. Он заглянул внутрь.

— Что случилось? Почему ты плачешь?

Анаит в отчаянии поделилась, что осталась без руководства и совершенно не понимает, что делать.

Дима выслушал и весело заметил:

— Так это же везуха! Идеальная ситуация. Никто не будет мешать тебе и диктовать свои ограничения.

— Дима, какие ограничения… Я не знаю, с чего начать… — всхлипывала она.

Дима махнул рукой:

— Отлично, полная свобода творчества! Смотри. Сейчас я набросаю несколько эскизов, а ты выберешь вариант.

Он взял лист бумаги. Анаит с восхищением наблюдала, как на нем появляются быстрые линии.

— Ну вот. Что тебе больше нравится?

С тех пор он каждое утро заглядывал к ней в аудиторию. Давал советы, поправлял, объяснял конструктивные решения. А когда дело доходило до особенно трудных узлов — брал карандаш и быстро находил выход.

В итоге у Анаит получился великолепный диплом. Работа вошла в число лучших и получила рекомендацию «к внедрению».

Спустя несколько лет после окончания института на том самом участке действительно начали возводить офисный комплекс. И однажды Анаит с изумлением узнала в строящемся здании свою дипломную работу. Конечно, это не была стопроцентная копия. Однако основные линии, ключевой замысел и идея оставались узнаваемыми: стеклянная башня в центре и два крыла с арками, расходящиеся вдоль Садового кольца и Павелецкой площади.

Я слушала ее — и вдруг ощутила, как по спине пробежал холодок. Потому что это был тот бизнес-центр на Павелецкой, где я когда-то работала. На первом этаже располагалось кафе, в котором мы с Димой и познакомились. Мурашки пробежали по коже.

Круг замкнулся: когда-то Дима придумал эту хрустальную башню.

И именно там он встретил свою любовь. Меня.

Эксклюзивный дистрибьютор. Июль 2002.

В субботу после обеда, вместо отдыха после напряженной недели, я отправилась в офис нашего эксклюзивного дистрибьютора. Слово «эксклюзивный» должно сразу вызывать вопросы. Как правило, это худший сценарий для бизнеса. Нельзя держать все яйца в одной корзине, потому что рано или поздно посредник начинает выкручивать яйца владельцу бренда.

Наш случай был тяжелым. Нет, точнее — безнадежным. Нашим партнером были индусы. Ничего не имею против этой или какой-либо другой национальности. Но сочетание «индусы — эксклюзивный дистрибьютор» несло в себе определенный, предельно понятный смысл для каждого, кто хоть раз сталкивался с российским бизнесом конца девяностых — начала двухтысячных.

Факты лежали на поверхности: «ежемесячное перечисление фиксированной суммы», «договор не подлежит расторжению». Гигантские транши падали на их счета. На подобные бюджеты можно было бы провести полноценную телевизионную кампанию с широким охватом, а заодно запустить масштабное промо для покупателей.

Я не была наивной. Прекрасно знала, что и в иностранных корпорациях существуют схемы личного обогащения топ-менеджмента. Однако те хотя бы развивали вверенные им марки. Зачем рубить сук, на котором сидишь?

Здесь же на моих глазах разворачивалось нечто странное. Темур цинично пилил бюджеты с партнерами, никого не стесняясь и высасывая последние соки из агонизирующего бренда. Это был не бизнес, а банальное мародерство.

Меня провели в небольшую переговорную. Я чуть не задохнулась: там было накурено так, что хоть топор вешай. Дымили все присутствующие — человек пять, включая Темура. Индусы курили непрерывно: следующая сигарета зажигалась от предыдущей.

Мой комфорт никого не волновал. Подчеркнутое равнодушие под табачной завесой недвусмысленно указывало: я здесь — пустое место.

Накануне Темур похвалил мою презентацию и велел повторить ее сегодня. Я вывела на экран слайды с анализом конкурентов и обзором рынка зубных паст.

Отрасль демонстрировала уверенный рост, на фоне которого катастрофическое падение «Акваклина» выглядело гораздо печальнее. Пока я представляла анализ ключевых индикаторов, мои слушатели кивали.

Однако когда дело дошло до моих предложений по спасению бренда, стало ясно: у партнеров на этот счет имелись собственные соображения.

Началось обсуждение. Мне не давали и рта открыть. Индусы говорили по-английски громко и напористо, с характерным резким акцентом. В комнате было душно. В моих висках пульсировала боль.

Но стоило мне вникнуть в суть предложенных трейд-промоушенов, как у меня буквально зашевелились волосы.

Меня потряс неприкрытый цинизм одной из акций, которой торговые представители «стимулировали» количественную дистрибуцию на оптовых рынках. Они якобы платили по тысяче рублей розничным продавцам — разумеется, наличными, без чеков и прочих глупостей — за факт присутствия марки на прилавке. Схема была неприкрыто мошеннической. Я не верила своим ушам: под эту дудку можно было бесконтрольно осваивать миллионы.

Существовали и другие емкие механизмы для отмывания денег, едва прикрытые фиктивными отчетами. Вся эта пачка ждала меня. Я должна была завизировать каждый из криминальных документов собственной рукой. Собственно, это и являлось основной целью нашей встречи.

В тот момент я поняла, какое мне уготовано предназначение. Речь шла не о позиции стороннего наблюдателя. Меня решили «замазать», чтобы подставить в случае любой проверки. Расчет был безупречным: за свои махинации тиран переложил ответственность на меня.

Хищно оскалившись, Темур пронзал меня черными глазами, как кинжалами. В табачном мареве наши взгляды встретились. В этот миг стало ясно: он готов выпить всю кровь не только из агонизирующего бренда, но и из меня.

Не выдержав, я первой опустила голову. Зло было сильнее. Я была раздавлена.

Сгребла пачку «документов» и запихала в сумку. Сославшись на невыносимую головную боль — что было абсолютной правдой, — попрощалась, сказала, что изучу все позже, и выбежала на улицу.

Я ощущала, что подверглась унижению, почти насилию, хотя формально меня и пальцем не тронули. Бумаги в сумке жгли, как раскаленные угли. Упав на мягкое сиденье новой машины, я зарыдала. Чудесный Фольксваген меня не радовал. Я горько жалела, что продала свою Реношку и что вообще сдуру приняла это предложение. «Заманчивое» — вот именно. Заманили меня, как муху в сети к пауку, и он готов высосать мою жизнь.

Просидела так около часа. Наконец утерла сопли и тронулась с места — домой, под защиту Димы, чтобы выплакать эту невозможную субботу.

Первым моим побуждением было швырнуть Темуру в лицо пачку отчетов вместе с заявлением об увольнении. Но, немного остыв и обсудив все с Димой, решила не спешить. На то была веская причина: сумма долга Лине равнялась моей годовой зарплате. Значит, я была обязана продержаться некий срок, чтобы существенно его сократить.

Мы с Димой трезво оценили опасность и пришли к выводу, что пока риск не слишком высок. Все акты были составлены за второй квартал — апрель, май и июнь, — а меня приняли на работу в начале лета. Все эти акции планировались и запускались задолго до моего появления. Если дойдет до проверки, это легко доказать. Меня действительно поставили перед фактом, представив сомнительные схемы лишь на сегодняшней встрече с нашим партнером — настоящим гением отката.

И я наступила себе на горло. Все подписала, хотя презрение к себе в тот момент стало осязаемым. Вот за это я и ненавидела кредиты: они лишали свободы действия. Приковывали к обязательствам, как раба к галере. Если бы не долг, я бы поставила точку, швырнув Темуру и сомнительные отчеты, и заявление об увольнении. Но теперь оставалось лишь подчиняться воле этого подлого существа. В очередной раз поклялась себе: больше никогда и ни у кого не занимать.

Конечно, приобретение квартиры — это не телевизор или отпуск. У меня всегда вызывали недоумение люди, которые оформляют рассрочку на шикарные путешествия, а потом не могут расплатиться. Но, выходит, разницы между ними и мной никакой. Я вляпалась в то же дерьмо. Дура, правильно говорит про меня Лина. Полная дура.

Красный день календаря. Август 2002.

Мы с Димой вели скромную, но насыщенную жизнь. После вычета ежемесячного платежа нам хватало на то, чтобы и самим радоваться, и близких делать счастливее. По выходным вместе с нашими мальчишками ходили по музеям и выставкам, объезжали подмосковные усадьбы, или навещали старшее поколение. Побывали и у моих бывших свекров, где проводил каникулы Кирюша, и у папы с Ларисой Христофоровной, и у Маргариты Вениаминовны.

Везде нам были рады, но и мы приезжали не с пустыми руками, устраивая маленькие праздники. Особенно приятно было благодарить Анну Ефимовну и Александра Афанасьевича.

Анна Ефимовна как-то обмолвилась, что сантехника в их доме пришла в негодность: кнопка унитаза западает, бачок течет, раковина треснула, а душевая лейка забилась известью. Она рассказывала об этом без задней мысли, лишь описывая будничные трудности. Оба их сына были в доме редкими гостями: старший, Игорь, служил на Дальнем Востоке, а младший, мой бывший муж Леня, был занят собой. Пожилые люди остались предоставлены сами себе.

Тем не менее мы с Димой решили, что обязаны помочь. Заглянули в строительный магазин, выбрали оборудование, нашли мастеров. Кирюша, у которого были ключи, выяснил, когда бабушка с дедушкой собираются на целый день на дачу. Мы, как заговорщики, поджидали утром у подъезда, пока Анна Ефимовна и Александр Афанасьевич уедут, и за один день обновили санузел.

Анна Ефимовна заплакала, когда увидела перемены. Дед тоже в изумлении поворачивал блестящие ручки и нажимал кнопки. Краны сверкали хромом, белоснежный унитаз сиял, как на витрине. Заодно появились пушистые нескользящие коврики, новые полотенца и современная шторка — все в едином светло-желтом тоне. Бабушка обнимала то меня, то внука, то Диму и повторяла:

— Господи, за что мне такое счастье! Дай бог вам здоровья! Добро к вам вернется!

Я тоже шмыгала носом, а Кирюша прошептал мне на ухо:

— Мам, надо бы и обои им переклеить.

В конце августа у моей второй свекрови Маргариты Вениаминовны намечался юбилей — шестьдесят пять лет. Я заранее позаботилась о подарке. Мне доставляло удовольствие радовать родных, поэтому я вызвалась помочь ей с организацией праздника.

Однако мое стремление поддержать свекровь обернулось тем, что она свалила на меня всю нагрузку. Объявила, что доверяет мне, и больше ни во что не вмешивалась. Сама лишь пригласила гостей. Немного. Восемнадцать человек.

Когда она озвучила их число, я охнула: не рассчитывала на столь масштабный прием. Но отступать было поздно. Маргарита Вениаминовна самоустранилась. Я продумала меню и составила список продуктов. Стало ясно, что закупать все это придется нам с Димой. Мы съездили на рынок и в супермаркет. Пришлось достать кредитную карту.

В субботу я вскочила в шесть утра, чтобы успеть испечь пироги и приготовить закуски. Жарила, парила, пекла без остановки. Через пару часов, глядя на горы заготовок и бесконечные рецепты, впала в легкое отчаяние: этот кулинарный размах казался непосильным. Будить мужа, вернувшегося накануне после полуночи, я не хотела — он всю неделю катастрофически не высыпался, и мне было важно дать ему отдохнуть. Однако Дима вышел на кухню попить воды — да так там и остался.

Ни слова не говоря, он повязал фартук и встал рядом. Меня захлестнула благодарность. Чуть позже к нам присоединился и Кирюша.

— Ого, да у вас тут горячий цех! — воскликнул он, протирая глаза.

— Вставай в строй, — пригласил его Дима. — У нас труд не бесплатный, зарплата морковками!

— Да, Кирюша, помоги, пожалуйста, зашиваемся. Можешь натереть всю морковь вот на этом комбайне?

— Отлично, буду комбайнером!

— А я — трактористом! — засмеялся Дима. — Мы наготовили целые горы. Нужен трактор, чтобы их перевезти.

— Всем буду говорить, что мой муж — тракторист. Ну а я тогда — агроном, — я с грустью взглянула на пострадавший маникюр. — Под ногтями чернозем — это значит агроном.

Но Дима поцеловал мою руку, и ко мне вернулась радость. С шутками и прибаутками дело сдвинулось. Стемнело, когда мы упаковали все в контейнеры.

Утром в воскресенье отправились на дачу. Дима был прав: трактор бы нам не помешал. Кирюша на заднем сиденье, заставленном коробками с едой, держал на руках кота и охранял три торта, не поместившихся в багажник.

— Вот шея свободная осталась, можно сосиски на нее намотать, чтобы место не пропадало, — шутил он.

— Какие сосиски, Кирюша! Не упоминай этого слова всуе! — засмеялась я. — Маргарита Вениаминовна доверяет лишь натуральным продуктам, так что химия сегодня под запретом.

Маргарита Вениаминовна, увидев все это великолепие, величественно кивнула, молвила «спасибо» и распорядилась поставить столы в саду. После этого удалилась и устроилась с книгой в шезлонге у калитки, чтобы первой встречать гостей.

Дима с Кирюшей вынесли два больших стола под яблоню, накрыли их белоснежными скатертями, которые мы прихватили из дома, и наполнили вазы цветами. Вскоре явился Леша, тут же взявшийся за дело. Мальчишки расставили стулья, приволокли длинную скамью. Задействовали садовые качели. Леша застелил их пледом и накидал подушек, а сверху закрепил легкий тюль — старая конструкция превратилась в яркий арт-объект из восточных сказок. Яблоню он тоже украсил: прикрепил к веткам огромные бумажные плоды из цветного картона.

— Леша, ты настоящий творец! Вот что значит сын архитекторов, гений дизайна, — воскликнула я, с восторгом оглядывая преобразившийся «зал торжеств».

Но и Кирюша от него не отставал. С воплем «Эврика!» он метнулся в сарай, извлек удлинитель и старую елочную гирлянду, поколдовал, и лампочки вспыхнули. Довольный сын погасил их, обвил Лешин декор и объявил:

— Это будет сюрприз: вечером, когда стемнеет и мы станем выносить торты, подсветим для эффекта!

— Гениально! — ахнула я в восхищении.

Глядя на уверенные руки сына, невольно вспомнила, каким он был недавно — вечно плачущим, слабым, практически немым ребенком. А сейчас этот «безнадежный» мальчик чинит технику и режиссирует праздник.

— Ну, Кулибин, — одобрительно хмыкнул Дима, — с таким освещением наш выход станет гвоздем программы.

Закончив оформление, наша команда принялась перекладывать еду из контейнеров в салатницы и миски.

Я окинула взором преобразившийся сад. Осталась довольна: нам удалось организовать для свекрови великолепное застолье. Признаться, я не предполагала, что затраты целиком падут на нас с Димой, однако не испытывала сожалений о потраченных деньгах и времени.

Собрались гости. Дима откупорил бутылки и поднял первый бокал за маму. Леша, сидевший рядом с бабушкой, чмокнул ее в щеку. Маргарита Вениаминовна сияла.

Я лишь пригубила вино и продолжила метаться: меняла блюда, следила за утиными ножками в духовке и подносила горячие пироги. Дима в это время взял на себя функции тамады: ухаживал за мамиными подругами и предлагал тосты. Именинница благосклонно принимала восхваления. Когда приглашенные принялись за еду, за столом зашумели: нахваливали утку и выпытывали рецепт выпечки. Я улыбалась, чувствуя усталость, и едва успевала поворачиваться.

В сумерках Кирюша вручил мне выключатель от своей гирлянды, и они с Димой и Лешей ненадолго исчезли. Процессия выноса тортов вызвала настоящий фурор. Свечи полыхали как факелы. Сын подал сигнал, я нажала кнопку — по саду разлился мягкий свет. Гости зааплодировали.

Когда первая волна восторга утихла и щедрые ломтики десерта лежали на тарелках, воцарилась тишина. Слышалось лишь негромкое постукивание ложек. Домашние коржи, пропитанные нежным кремом, таяли во рту. Гости жмурились от удовольствия, признавая вслух:

— Божественно вкусно!

Маргарита Вениаминовна положила себе добавки. Я была довольна: шоколадный шедевр по рецепту Анны Ефимовны никого не оставлял равнодушным.

Я подливала чай, оглядывая три поколения нашей семьи, собравшиеся вместе. В этот момент ощущала себя архитектором крепкого клана.

Но неожиданно пришло горькое осознание: в качестве хранительницы очага я подозрительно напоминала официантку, оставаясь единственным человеком, который так и не присел за стол. В собственном поведении увидела отражение того, как в старину невестка прислуживала в доме.

Сама купила, сама сварила, сама все убираю — думала я, таская грязные тарелки к огромному корыту у колодца. С тоской посмотрела на уставший маникюр, но Дима перехватил мой взгляд и подал знак: завтра он все вымоет. Я вздохнула с облегчением и опустилась рядом с ним — ноги подкашивались от усталости.

Память тут же подкинула сравнение: месяц назад на дне рождения у прежней свекрови я не ощущала себя прислугой. Анна Ефимовна подкладывала мне лучшие кусочки.

«Ну да ладно, — повторяла я себе, — это инвестиция в будущие отношения с мамой мужа». Но на душе все равно было пасмурно.

Назавтра я не смогла не обсудить свои мысли с Линой.

Она была категорична:

— Ты сама виновата. Должна была выяснить детали до того, как согласилась помочь.

— Да я сама ей предложила!

— Тем более. Нужно было все обсудить заранее, в том числе и финансы. Знаешь выражение: «За чей счет банкет?»

— Лина, мне было неудобно, искренне хотела ее порадовать. Не ожидала, что она пригласит такую толпу, а сама устранится. Надеюсь, она хотя бы оценила мой подвиг.

Лина скептически взглянула на меня:

— Меня поражает твоя наивность. Думаю, она не только взвалила на тебя и хлопоты, и расходы, но и приняла это как должное. Судя по твоему рассказу, она не поблагодарила тебя толком.

— Ну, не так. Сказала «спасибо».

— «Спасибо»! Да ты два дня пахала поваром, официанткой и уборщицей, да и оплатила все это! Уж я-то в курсе, что лишних денег у вас нет. Банкет на восемнадцать человек за «спасибо»! Да она использовала тебя. Дура ты, Юля. Дура.

Я расстроилась. Но потом убедила себя, что Лина не права. Отношения в семье выстраиваются годами, и такие усилия не бывают напрасными.

К нам едет ревизор. Август-Октябрь 2002.

Остаток лета и начало осени прошли спокойно. Доля бренда падала, но меня никто не трогал. Тревога иногда сосала под ложечкой, однако ежемесячные поступления на карту и тающий долг нивелировали неприятности.

Развязка наступила в октябре, когда на мой стол легла увесистая пачка отчетов по промоакциям за третий квартал. Это была точка невозврата. Летом, когда на меня впервые свалилась ответственность за баснословные рекламные бюджеты, разворованные чужими руками, как-то удавалось сохранять самообладание: тогда доказать мою непричастность не составляло труда. Но мои автографы на бумагах за июль, август и сентябрь влекли куда более серьезные последствия.

За эту «липу» я рисковала получить суровое наказание. Преступные акции спланировали и запротоколировали в моем присутствии на том памятном субботнем собрании в июле, которое повергло меня в такое отчаяние. Моя фамилия на фальшивых отчетах — которые и документами назвать нельзя — делала меня прямой соучастницей хищения. Суммы, от которых волосы вставали дыбом, переводили дело в разряд «особо крупных».

Ощущение тупика не отпускало. Толстая черная папка лежала на столе неделю. Девчонки из бухгалтерии подходили несколько раз, поторапливали, но я все тянула. Отодвигала папку от себя подальше — она так меня раздражала, что в итоге спрятала ее под груду бумаг и придавила для верности увесистым томом рыночной аналитики.

Меня так и подмывало сорвать спектакль, в котором мне была уготована столь мерзкая роль. Я раздумывала: а может, все-таки швырнуть эти бумажки в лицо нашему тирану и уволиться? Запустить черной папкой в холеные усы! И взглянуть, наконец, без ужаса в его шакальи глаза. Никакая работа не стоит подобного риска и позора.

Меня тяготила нездоровая атмосфера вокруг Темура. Недавно над его рабочим столом водрузили огромный портрет с трубкой в руке. На мой взгляд, изображение вышло не менее пугающим, чем оригинал: художнику удалось передать тяжелый взор. Какая-то темная сила исходила и от Темура, и от его нарисованной копии. При вызове к генеральному подчиненные оказывались под двойным прицелом хищного прищура.

Любыми способами я избегала его кабинета. Воздух там будто сгущался, превращаясь в кисель, и тяжело входил в ноздри. В основном это удавалось, поскольку генеральный общался с Натальей, директором по маркетингу. Со мной Темур был вежлив до приторности — гораздо любезнее, чем с остальными. Со своими же прямыми подчиненными он не церемонился: любил гнобить прилюдно, медленно цедя оскорбления и упиваясь унижением.

Недавно мне довелось стать свидетелем такой «публичной казни». Жертвой был назначен Олег: обвинение состояло в том, что продажи «Акваклина» упали до минимума. Но причиной этого был Темур. Это его грязные промоакции привели бренд к печальному результату.