МЫ ПИРАТЫ

— Эстебан, — услышал я шёпот. Это был Исайя. Он сидел на своём сундуке, сжимая в руках какой-то древний свиток. — Эстебан, я знаю, что это было.

— Что было, Исайя?

— То, что мы видели у Нассау. Врата. Они открываются снова. Я сегодня ночью делал расчёты — по звёздам, по течениям, по лунным циклам. Через две недели они откроются прямо на нашем пути, если мы пойдём прежним курсом.

— И что нам делать?

— Ничего. Мы не можем их изменить. Можем только пройти сквозь. Или умереть, пытаясь обойти. Я не знаю, что там, за Вратами. Никто не знает. Но я знаю, что если мы не пройдём их, то… — Он запнулся. — То мы никогда не узнаем, зачем мы здесь. Зачем живём. Зачем убиваем. Может быть, там, по ту сторону, есть ответы.

Я не поверил ему тогда. Я не верю ему и сейчас. Но я знаю одно: мы пошли. Мы все пошли — потому что отступать было некуда. И потому что, как я уже сказал, нам было всё равно.

А чёрный круг ждал.

Мы шли к Нассау медленно, словно раненый кит, который ищет отмель, чтобы умереть с достоинством, но вместо достоинства находит лишь новых акул. Два дня пути. Два дня, в течение которых команда пила, дралась, молилась и проклинала капитана, судьбу, Господа и того торговца, который в своё время не удавился, а продал им протухшую солонину. Исайя молчал. Он забился в угол трюма, рядом с пороховыми бочками, и всё чертил на пергаменте какие-то круги, треугольники, пентаграммы. Я заглянул к нему раз — не из любопытства, а чтобы проверить, не вздумал ли он поджечь фитиль из тоски по высшей математике. Он поднял на меня глаза — мутные, воспалённые, безумные.

— Ты думаешь, я свихнулся? — спросил он, и голос его звучал ровно, без той привычной дрожи, которую я слышал всегда, когда он говорил о деньгах или о женщинах.

— Я думаю, что ты свихнулся лет десять назад, Исайя, — ответил я, садясь на пустую бочку. — Просто раньше это было не так заметно.

— А вот теперь заметно? — усмехнулся он. — Потому что я нашёл то, что искал? Потому что я могу тебе сказать, когда и где умрёт король Испании? Или почему в море иногда исчезают корабли, а потом появляются через сто лет, и на них — ни одного живого человека, только тени, которые движутся, но не говорят, дышат, но не дышат?

— Ты много говоришь, Исайя. Это первый признак безумия — говорить, когда тебя не просят.

— А ты не просишь, — он ткнул пальцем в мою сторону, и ноготь его был чёрным, как сажа. — Ты никогда не спрашиваешь. Ты плывёшь, убиваешь, пьёшь, снова плывёшь. Как будто жизнь — это компас, который всегда показывает на юг. Но что, если я скажу тебе, что твой компас сломан? Что юг — это не юг, а север — это не север? Что все мы — не туда плывём?

— Тогда я скажу, что это не моя забота. У меня нет компаса, Исайя. Я просто держусь за штурвал и надеюсь, что не налечу на риф.

— А если риф — это вся твоя жизнь? Если всё, что ты делал — убийства, грабежи, ложь, предательство — это и есть тот самый риф, о который ты разобьёшься? И тогда наступит тишина. И пустота. И ты поймёшь, что мог бы жить иначе, но не жил, потому что был трусом.

Я встал. Мне не понравился его тон. Не потому, что он был дерзким — дерзость я умею прощать, если она подкреплена саблей или хотя бы крепким кулаком. А потому, что он был прав. И эту правду я носил в себе, как проклятое ядро, которое застряло в животе и не выходило, но и не давало покоя.

— Кончай балагурить, Исайя. Скажи прямо — когда откроются твои Врата?

Он посмотрел на свои расчёты, потом на небо, которое виднелось через открытый люк, потом снова на меня.

— Через десять дней. Точно в полдень. Прямо на нашем курсе, если мы не изменим направление.

— Мы изменим направление, — сказал я, хотя знал, что Рейес не изменит. Капитан был из тех людей, кто скорее напорется грудью на штык, чем свернёт с намеченного пути. Для него «обходной манёвр» означал трусость, а трусость в его понимании была хуже сифилиса.

— Нет, — покачал головой Исайя. — Вы не измените. Потому что там, за Вратами, лежит то, что вы ищете всю жизнь. И я не про золото.

— А про что же?

— Про искупление.

Слово повисло в воздухе, как запах серы после пушечного выстрела. Искупление. Великое, глупое, недостижимое искупление. Я рассмеялся — грубо, хрипло, почти по-собачьи.

— Искупление, Исайя, продаётся в каждой церкви. Стоит оно десять монет за грех, скидка для оптовиков — три процента. Я уже искупил всё, что мог, и даже то, чего не совершал. И знаешь, что мне это дало? Ничего. Я стал таким же, как был. Только беднее на десять монет.

— Ты смеёшься над церковью, Эстебан. А зря. Потому что церковь — это единственное, что осталось у людей. Если рухнет вера, рухнет всё. И тогда мы увидим такое, от чего волосы встанут дыбом даже у мертвецов.

— У мертвецов волосы не встают, Исайя. У мертвецов вообще ничего не встаёт, кроме гробовщики на этом не зарабатывают.

Он не ответил. Я вышел из трюма и долго стоял на палубе, глядя, как солнце садится в воду, окрашивая её в цвет ржавчины. На душе было скверно. Мне вдруг захотелось оказаться где угодно — в тюрьме, в лепрозории, на каторге, только не здесь, не на этом корабле, не среди этих людей, которые завтра будут резать глотки, а послезавтра — молиться о прощении.

Мы вошли в Нассау под вечер третьего дня. Гавань встретила нас привычным хаосом — шлюпки сновали между кораблями, как муравьи, таская товары, воду, вино и женщин. На берегу горели костры, пахло жареной свининой и нечистотами. Где-то играла скрипка — плохо, фальшиво, но весело. Кто-то кричал, кто-то пел, кто-то, наверное, умирал в сточной канаве, и никто не обращал на это внимания, потому что смерть здесь была такой же обыденной вещью, как утренний туалет.

Капитан ушёл к губернатору — бывшему флибустьеру, человеку, который умел дружить с деньгами. Мы остались на корабле. Я сидел на баке, чистил саблю и думал. Думал о том, что Исайя сказал: «Там, за Вратами, лежит искупление». Что это могло быть? Красивая сказка для дураков? Или что-то настоящее, то, что я искал все эти годы, сам того не зная?

— Дон Эстебан, — ко мне подошёл Полуночник. Он был пьян. Впервые за всё время я видел его пьяным. Его глаза, обычно ясные и холодные, теперь блестели, как два гнилых болота. — Дон Эстебан, я был в городе. Я видел… я видел девушку.

— Девушек много, малой. Какая-то особенная?

— Она… — он запнулся, и я понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Полуночник никогда не запнался. Он говорил так же чётко и быстро, как работал ножом. — Она знала моё имя. Она сказала: «Здравствуй, Хуан». Меня никогда не звали Хуаном. Вы же знаете, у меня нет имени. Только прозвище.

Я насторожился.

— Кто она? Откуда она могла тебя знать?

— Я не знаю. Но когда я спросил, она сказала: «Приходи завтра в полночь на северный мыс. Там ты всё узнаешь». И исчезла.

— Как исчезла? Растворилась в воздухе?

— Нет, просто… повернулась и ушла. Но я не видел, куда. Будто её и не было.

В этот момент я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Не от ветра — ветра почти не было. А от того странного, необъяснимого чувства, что кто-то играет с нами в кошки-мышки, и мыши даже не догадываются, что они уже в мышеловке.

— Не ходи, малой, — сказал я. — Это ловушка.

— Может быть, — кивнул он. — Но я всё равно пойду. Потому что если это не ловушка, то у меня есть шанс узнать, кто я. А если ловушка — то я хотя бы умру, зная, что меня кто-то искал.

Его слова прозвучали как приговор. И я вдруг понял, что мы все — смертники, которые ждут своего последнего часа. Кто-то ждёт его с ужасом, кто-то с надеждой, а кто-то — с тем самым чёрным равнодушием, которое называется усталостью жить.

— Я пойду с тобой, — сказал я, не понимая, зачем мне это нужно. Может, потому что он был единственным, кто ещё не потерял душу окончательно. Может, потому что я надеялся, что эта девушка, эта таинственная незнакомка, скажет что-то и мне. Слово, которое изменит всё.

Полночь на северном мысе встретила нас тишиной. Такой тишины я не слышал никогда — ни в море, ни на суше, ни в пекле сражения, когда после залпа вдруг наступает мёртвая, звенящая пауза. Ветер не дул. Волны не шумели. Даже птицы, и те, казалось, замерли в воздухе, превратившись в крошечные чёрные крестики на фоне тёмно-синего неба.

Мы ждали. Я, Полуночник и Майба, который увязался за нами, потому что, по его словам, «если кто-то собирается резать глотки, он хочет быть там, где льётся кровь». Я не стал его отговаривать. Майба был из тех людей, которые всё равно делают по-своему, даже если ты приставишь пистолет к его виску.

Она появилась из ниоткуда. Сначала я подумал, что мне показалось — просто лунный свет упал на камень и отразился. Но нет. Она стояла на самом краю мыса, в нескольких шагах от нас, и смотрела на море. Волосы у неё были цвета воронова крыла, платье — чёрное, простое, без украшений. Она не обернулась, когда мы подошли. И заговорила, не глядя на нас.

— Вы пришли. Я знала, что вы придёте.

— Кто вы? — спросил Полуночник, и его голос дрогнул — впервые в жизни. — Откуда вы знаете моё имя?

— Я знаю не только твоё имя, Хуан. Я знаю всё. Когда ты родился, и когда умрёшь. Как звали твою мать и как звали человека, который убил её. Я знаю, что ты ищешь, и знаю, что ты никогда не найдёшь этого, если не поможешь мне.

— Помочь тебе? — я шагнул вперёд, сжимая рукоять сабли. — Кто ты? Ведьма? Призрак? Посланница дьявола?

— Я — посланница судьбы, — она наконец повернулась. Лицо у неё было молодое, красивое, но в глазах — глубокая, вековая усталость. — Я здесь, чтобы предупредить вас. Через семь дней Врата откроются. Если вы войдёте в них — вы погибнете. Но если не войдёте, погибнет не только ваша команда, но и весь Нассау. Всё, что вы построили. Все, кого вы любили.

— Никого я не люблю, — буркнул Майба. — И не строил ничего, кроме пары клеток для каторжников.

— Ты любишь свою мать, — сказала она, и впервые на её лице появилась тень улыбки. — Хотя она умерла, когда тебе было пять. Ты любишь её до сих пор. И каждую ночь просишь у неё прощения за то, что не смог её защитить.

Майба побледнел. Я никогда не видел, чтобы этот огромный, грубый, злой негр бледнел. Он шагнул назад, заслонился рукой, словно она могла ударить его.

— Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, ведьма.

— Я не ведьма. Я — то, что вы называете «голосом». Голосом, который вы слышите, но не слушаете. Голосом, который говорит вам правду, но вы называете её ложью, потому что правда слишком страшна.

Она перевела взгляд на меня.

— Эстебан Кортес дель Мар. Ты убил своего отца. Не руками — словом. Сказал ему, что он никчёмный пьяница и что ты лучше него. Он умер через неделю. И ты винишь себя в этом каждый день, хотя никто никогда не узнал правды.

Я замер. Сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я никогда никому не рассказывал об этом. Ни единой живой душе. Даже на исповеди, в те редкие разы, когда я заходил в церковь, я молчал о том, что произошло в тот проклятый вечер, когда мы с отцом поссорились из-за пустяка, и я бросил ему в лицо: «Ты ничтожество, ты даже не можешь умереть достойно». Он умер через неделю. Сердце остановилось во сне. Врачи сказали — старость. Я знал — я убил его.

— Что нам делать? — спросил я, и голос мой звучал как чужой.

— Вам нужно найти сундук, — сказала она. — Сундук мёртвеца. В нём лежит ключ. Ключ, который закроет Врата навсегда.

— Где этот сундук?

— В самом сердце Бермудского треугольника. Там, где время течёт вспять, а мёртвые не хотят умирать. Вы должны отправиться туда и принести его. У вас есть семь дней. Если вы не успеете, Врата откроются, и мир погрузится во тьму.

Она шагнула к краю обрыва. Внизу плескалось море, чёрное, маслянистое, с белыми барашками пены.

— Постой! — крикнул Полуночник. — Ты не сказала, как мы найдём этот сундук!

— Ты найдёшь, — она посмотрела на него, и в её взгляде я прочёл нечто такое, от чего волосы встали дыбом. — Ты идёшь по его следу всю свою жизнь, Хуан. Просто не знал этого.

Она шагнула в пустоту. И исчезла. Не разбилась о камни, не закричала, не плеснула вода. Просто растворилась в воздухе, как утренний туман.

Мы стояли на мысе ещё долго. Молчали. Смотрели на море, на звёзды, на свои руки, которые вдруг стали чужими. Ветер поднялся, качнул ветви сосен, и мне показалось, что я слышу чей-то шёпот. Может, это был отец. Может, мать. Может, все те, кого я убил и ограбил.

— Что будем делать? — спросил Майба.

— Пойдём в Бермудский треугольник, — сказал я. — Найдём этот чёртов сундук. Закроем Врата.

— А если это обман?

— Тогда умрём, пытаясь. Всё равно смерть — лучший конец для таких, как мы.

Мы вернулись в Нассау, когда первые петухи уже пропели, а последние пьяницы ещё не допили. Капитан спал — его разбудили с трудом. Он выслушал нас с помрачневшим лицом, потом потребовал рому, выпил пол-литра залпом и сказал:

— Чушь. Бабьи сказки. Я не поведу корабли в Бермудский треугольник из-за какой-то шлюхи, которая умеет исчезать.

— Она не была шлюхой, капитан, — сказал Полуночник. — Она была… чем-то другим.

— Мне плевать, кем она была! Мне важно, что в трюмах лежит серебро на сто тысяч песо, и если мы не доставим его в Нассау, то через месяц все эти деньги сожрут крысы и таможенники. Мы никуда не плывём.

— Тогда плывите мы, — сказал я. — Я, Полуночник, Майба. И ещё несколько добровольцев. Возьмём шхуну «Летучая рыба» и пойдём. Остальные могут оставаться.

Рейес посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я видел, что он колеблется — между жадностью и страхом. Жадность побеждала всегда, но сегодня страх, кажется, поднял голову.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Идите. Но если через две недели вы не вернётесь, я продам ваши доли и скажу, что вы сгинули в шторме.

— Если мы не вернёмся, капитан, то вам всё равно, что о нас говорить, — ответил я. — Мёртвые не слышат.

«Летучая рыба» была не лучшим кораблём в нашей флотилии. Старая, неповоротливая, с вечно текущей палубой и такелажем, который норовил развязаться при малейшем ветре. Но она была быстроходнее других и, главное, мелкосидящая — мы могли пройти там, где галеон сел бы на мель. Исайя, узнав о нашем решении, засмеялся — нервно, истерично, и потребовал, чтобы его взяли с собой.

— Я всю жизнь ждал этого момента! — кричал он, потрясая своими свитками. — Я должен увидеть Врата своими глазами! Это моя судьба!

— Судьба, — усмехнулся я. — Если ты ошибёшься, Исайя, и мы все погибнем, я велю тебе первому проглотить якорь.

— Согласен, — кивнул он, и глаза его горели лихорадочным огнём.

Мы отплыли на рассвете следующего дня. С нами пошли двенадцать человек — все, кому надоело ждать смерти в Нассау и кто предпочёл встретить её лицом к лицу, в компании тайн и чудовищ. Среди них был и голландец Ян ван дер Меер, которого прозвали «Слепой», потому что он потерял глаз в драке с испанцами, но видел намного больше нас, зрячих. Был и француз Пьер Леблан, ювелир из Марселя, который бежал в Америку после того, как обанкротился, подделывая монеты. Был и англичанин Томас Рэдклифф, которого выгнали с флота Его Величества за пьянство и дезертирство, но который оставался лучшим канониром на всех Багамах.

Моря — бандиты, воры, убийцы, неудачники. Но они были моей командой. И я знал, что если придётся умирать, то умирать с ними — лучше, чем жить с кем-то другим.

Глава третья, в которой мы плывём в самое сердце тьмы, и она нас принимает

Бермудский треугольник встретил нас штилем. Первые три дня мы шли на вёслах, задыхаясь от жары, проклиная тот день, когда родились, и ту минуту, когда согласились на эту авантюру. Небо было чистым, безоблачным, но солнце не грело — оно пекло, как раскалённая сковорода, о которую можно прижечь рану, чтобы остановить кровь. Только ран у нас пока не было, а вот кровь кипела от бессилия.

— Это неправильно, — бормотал Исайя, сверяясь со своими расчётами. — Здесь всегда дует пассат. Всегда. Не может быть штиля. Не может!

— Может, если кто-то не хочет, чтобы мы плыли дальше, — сказал Полуночник. Он стоял на носу и вглядывался в горизонт, где вода и небо сливались в одну белесую дымку.

— Ты про Бога? — спросил я, протирая саблю — занятие, которое успокаивало нервы.

— Нет, дон Эстебан. Богу плевать на нас, это мы давно знаем. Я про другое. Про тех, кто живёт здесь. Внизу. Или наверху. Или… рядом.

Ван дер Меер, голландец, поднял свой единственный глаз к небу, словно надеялся увидеть там что-то, кроме пустоты.

— Мой дед, — сказал он. — Мой дед был шкипером на китобойном судне. Он рассказывал, что в этих местах иногда слышат звон. Колокольный звон. Как будто под водой есть церковь. И если ты слышишь этот звон, значит, ты уже не вернёшься домой. Потому что колокола звонят по тебе.

— Твой дед был пьяницей, — отрезал я.

— Возможно. Но он не был лжецом.

На четвёртый день ветер наконец подул. Сначала слабо, едва ощутимо, так что мы не поверили, подставили лица, и только когда «Летучая рыба» медленно, нехотя, но всё же двинулась вперёд, поняли — нас отпустили. Или, наоборот, затягивали глубже, в самую пасть чудовища.

Мы поставили паруса и пошли на юго-восток, туда, где по расчётам Исайи находился эпицентр аномалии. Море вокруг нас менялось. Оно стало каким-то… густым. Медленным. Волны накатывали на борт не с привычным шумом, а с влажным, чавкающим звуком, будто мы плыли не по воде, а по киселю. Цвет тоже изменился — с бирюзового на тёмно-зелёный, почти чёрный. И запах. Запах стоял такой, что хотелось вырвать.

— Тухлые яйца, — определил Майба, сморщив нос. — И сера. Много серы.

— Подводные вулканы, — предположил Пьер. — Здесь их много, я слышал.

— Вулканы не пахнут тухлыми яйцами, — возразил Исайя. — Это газ. Газ из глубин. Я читал, что в некоторых местах океан выделяет газ, который может убить человека или заставить его видеть то, чего нет.

— То есть мы уже начали видеть галлюцинации? — усмехнулся Томас Рэдклифф. — Отлично. Значит, тот бар, который я видел на горизонте, был ненастоящий?

Бар на горизонте видели все. Большое, двухэтажное здание с ярко-жёлтой вывеской, на которой было написано «Кабачок весёлого Роджера». Оно стояло прямо на воде, и у причала покачивалась лодка с зелёным фонарём.

— Призраки, — прошептал кто-то из матросов.

— Мы и сами скоро станем призраками, — ответил я. — И тогда будем пить ром в таких же кабаках, и никто не скажет нам, что мы мертвы.

Шли мы ещё день. Или два. Я сбился со счёта. Солнце вставало, садилось, но между восходом и закатом пролетало то по нескольку часов, то по нескольку минут. Время сжалось, растянулось, потеряло смысл. Команда бредила. Кто-то говорил, что видит на воде следы огромных лап. Кто-то клялся, что слышит голоса утопленников. Полуночник замкнулся, ни с кем не разговаривал, только сжимал рукоять своего ножа и смотрел вперёд, туда, где за тонкой пеленой тумана угадывалось что-то большое, тёмное, живое.

На шестой день мы увидели Врата.

Они не были похожи на то, что я представлял. Не было никакого круга, никакой пульсирующей тьмы. Просто в море вдруг открылась пропасть — огромная, круглая, с ровными краями, будто кто-то вырезал кусок океана ножницами. Изнутри пропасти исходило свечение — тусклое, зеленоватое, как свет гнилушек. И из этого свечения доносился звук. Тот самый колокольный звон, о котором говорил ван дер Меер. Он звучал негромко, но проникал в самое нутро, в кости, в мозг, заставляя зубы скрипеть от боли.

— Манёвр уходи, — скомандовал я, но в тот же момент «Летучая рыба» дёрнулась, будто её схватила гигантская рука, и потащила прямо к пропасти.

— Руль! — закричал рулевой. — Руль не слушается!

— Паруса! Рубите паруса!

Но было поздно. Течение затягивало нас, как водоворот. Мы не могли бороться — слишком слабы были наши вёсла, слишком малы паруса, слишком ничтожны мы, люди, перед этой силой, что жила здесь с начала времён.

— Держитесь! — крикнул я, хватаясь за поручни. — Держитесь все!

«Летучая рыба» вошла в пропасть. На мгновение нас окутала тьма — такая густая, что даже огни фонарей, которые мы зажгли, казались крошечными, беспомощными пятнышками. А потом свечение стало ярче, и мы увидели…

Мы увидели небо. Не то небо, которое было над нами минуту назад, а другое — фиолетовое, с красными облаками, и на нём висели две луны, одна большая, вторая поменьше. Вода под нами была прозрачной, как стекло, и на дне, на глубине сотен метров, лежали корабли. Десятки, сотни кораблей. Галеоны, каравеллы, фрегаты, бриги. Они лежали на боку, стояли прямо, некоторые были разбиты в щепки, другие казались целыми, только паруса их обвисли, словно годы прошли, а ветра так и не случилось.

— Кладбище кораблей, — прошептал Исайя. — Кладбище всех, кто когда-либо исчез в Бермудском треугольнике.

— А где сундук? — спросил Полуночник. — Где тот самый сундук мёртвеца?

Он указал вперёд. Там, на ровной, как стол, каменной плите, стоял сундук. Обычный, деревянный, окованный железом. Рядом с ним сидел человек. Вернее, не человек — скелет в обрывках одежды, с черепом, на котором ещё держалась шляпа — потрёпанная, с огромными полями, какие носили капитаны сто лет назад.

Скелет поднял голову. В пустых глазницах горели два зелёных огонька.

— Вы пришли, — сказал он, и голос его звучал из ниоткуда, будто шёл прямо из воздуха. — Я ждал вас.

Мы стояли на палубе, вцепившись в поручни, не в силах пошевелиться. Даже Майба, который не боялся ни чертей, ни дьяволов, замер, как каменное изваяние.

— Вы знаете, что в сундуке? — спросил скелет. — Вы знаете, зачем вам этот ключ?

— Чтобы закрыть Врата, — ответил я. — Чтобы тьма не вырвалась наружу.

— Тьма? — скелет засмеялся, и смех его был похож на треск сухой кости. — Тьма не вырвется, глупцы. Тьма здесь, внутри вас. Всегда была. Врата — это не дверь в ад. Врата — это дверь к истине.

— К какой истине?

— К той, которую вы ищете всю жизнь. К ответу на вопрос: зачем вы живёте, если всё равно умрёте?

Он поднялся. Кости его заскрипели. Он взял сундук и сделал шаг к краю плиты.

— Чтобы получить ключ, вы должны пройти испытание. Каждый из вас. По одному. Вы будете смотреть в глаза тому, кого убили. И если вы сможете выдержать их взгляд, если не отведёте глаза, сундук будет ваш.

— Я не боюсь мёртвых, — сказал Майба. — Я сам их боюсь.

— Тогда ты умрёшь первым, — ответил скелет. — Потому что мёртвые не боятся тебя. Они боятся только правды.

Всё произошло как в тумане. Майба шагнул вперёд, и перед ним из воздуха материализовалась женщина. Молодая, красивая, с длинными чёрными волосами. Она смотрела на него с укором, и я вдруг понял — это его мать. Та самая, которую он не смог защитить.

— Ты оставил меня, — сказала она. — Ты убежал, когда пришли солдаты. А я осталась. Меня изнасиловали, а потом убили. Ты знаешь это, Майба. Ты всегда знал. Но ты предпочёл забыть.

Майба зарычал, как раненый зверь. Он бросился на призрак, но прошёл сквозь него, как сквозь дым.

— Вернись! — закричал он. — Вернись, я убью тебя ещё раз!

— Нельзя убить того, кто уже мёртв, — сказала женщина и растаяла.

Майба упал на колени. Он плакал — огромный, сильный негр, который ломал рёбра быкам голыми руками. Он плакал, как ребёнок.

Следующим был ван дер Меер. Перед ним возник испанский офицер — тот самый, которому голландец выколол глаз перед тем, как заколоть шпагой.

— Ты думал, я умру? — спросил офицер. — Я не умер. Я живу здесь, в этом мире, и каждый день вижу, как ты страдаешь от своего поступка.

— Я не страдаю! — крикнул ван дер Меер. — Я горжусь тем, что убил тебя! Ты был врагом!

— Я был человеком, — ответил офицер. — Как и ты.

Ван дер Меер не выдержал. Он отвернулся — и тут же рухнул замертво. Сердце не выдержало встречи с прошлым.

Один за другим проходили испытание мои люди. Кто-то выдерживал, кто-то падал замертво. Кто-то сходил с ума, начинал кричать, биться в конвульсиях, и его приходилось усмирять, как бешеную собаку.

Когда дошла очередь до Полуночника, перед ним возник… он сам. Его собственное отражение, только старше на двадцать лет, с таким же ножом в руке.

— Ты знаешь, кем станешь, Хуан? — спросило отражение. — Ты станешь тем, кого боятся даже пираты. Тем, кто убьёт сотни людей и не пожалеет ни об одном. Тем, кто потеряет душу окончательно.

— У меня нет души, — ответил Полуночник.

— Есть. Именно поэтому ты здесь. Потому что хочешь её найти.

Отражение шагнуло к нему, и Полуночник, не моргнув глазом, сделал шаг навстречу. Они встретились. Руки их сомкнулись, и отражение исчезло, словно впиталось в мальчика.

— Я понял, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Я понял, кто я.

— Кто?

— Я — тот, кто делает выбор. Каждый день. Каждый час. Выбор между жизнью и смертью, между добром и злом. И никто, кроме меня, не может этот выбор сделать.