Яд осеннего шафрана

– Госпожа, – глава стражи, обратился ко мне. Всё внутри похолодело. Я пыталась сохранять невозмутимость, но сердце отчаянно билось, – Мы обязаны обыскать вашу спальню… – начал он, его голос был странно мягким, почти извиняющимся. – Просим прощения… что потревожили, – Он явно был не в своей тарелке, видя меня в таком виде. Его недоумение было искренним, что давало мне небольшую передышку.

– О, я… – сделав смущённое лицо, я постаралась выглядеть как можно более невинной. – А что произошло? Почему в моей спальне обыск?! – Я тут же приняла оборонительную позицию, резко подскакивая с места. Воины переглянулись между собой. В их взглядах явно читались вопросы и какая-то странная жалость, но никто не осмеливался мне что-то сказать. Они были лишь исполнителями чужой воли.

– Боюсь, вы должны проследовать за мной… – сказал лорд Серл, его тон стал твёрже, отбрасывая последние остатки приличия. – Всё узнаете позже. – Он решительно подошёл и схватил меня за локоть, его пальцы впились в плоть, не оставляя сомнений в серьёзности его намерений. Затем он кивнул своим подчинённым на комнату, приказывая им начинать обыск, и потащил меня к выходу. Мой взгляд скользнул по ним, переворачивающим мою мебель, словно дикие звери, ища то, чего они никогда не найдут.

– Э-эй! – Я дёрнулась, но его хватка была слишком крепкой. Растерянность ударила по голове, позволяя лишь смотреть на бойцов, ворошащих мои вещи, словно дикие звери. Будто опомнившись, лорд Серл отпустил мою руку, бросив извиняющийся взгляд. Он указал на коридор и двинулся вдоль каменных стен, намекая мне следовать за ним. Судьба отца была решена, и теперь, кажется, моя тоже. Я стиснула зубы, чувствуя, как нарастает волна ярости. Они пожалеют об этом. Все они. Каждый, кто причастен к этому.

Коридоры казались бесконечными, каждый шаг отдавал болью в ногах, но я держалась, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри всё клокотало. Мой отец… Что они сделали с ним? И что сделают со мной? Наконец, мы подошли к массивным дверям Большого тронного зала. Они распахнулись, и я шагнула внутрь.

Воздух в нём был густым, почти осязаемым, пропитанным тяжёлым запахом ладана и невысказанного напряжения. Казалось, каждая завитушка на резных колоннах, каждый узор на полу из полированного мрамора впитывал в себя этот гнёт, отражая его в тусклом свете магических сфер, что медленно кружились под высоким потолком. Их обычно яркое сияние сегодня казалось приглушённым, словно предчувствуя надвигающуюся тьму. Меня поставили к краю толпы придворных, спина прямая, но внутри всё сжималось от предчувствия беды, от того липкого холода, который всегда предшествовал дворцовым интригам.

На моём лице, как и у многих, была маска безразличия, но фиолетовые глаза, унаследованные от отца, беспокойно скользили по лицам, выискивая знакомые черты. Было слишком тихо для такого скопления фейри. Даже обычно болтливые дворяне, казалось, держали языки за зубами, боясь привлечь к себе внимание или оказаться следующими в этой немой игре. Я чувствовала их фальшь, их затаённое злорадство, их осторожное любопытство — всё то, что я уже видела на похоронах Королевы, но сегодня это ощущалось острее, как лезвие, приставленное к горлу.

Мне хотелось крикнуть, разорвать эту тягучую тишину, но я лишь сжимала кулаки, ногти больно впивались в ладони. Посмотрев в центр, я увидела Его Величество, сидящего на троне в ожидании. Рядом, с гордо поднятым подбородком в изумрудном платье стояла Эрина. Её взгляд смотрел в стену, столь холодный, что даже мне стало не по себе. Глубоко вдохнув, стараясь не выдать своей паники, я принялась осматривать зал, пока не наткнулась взглядом на Адена, стоящего в тени колонны, его победная улыбка заставила меня замереть… и ощутить ледяной ужас, пробежавший по позвоночнику, но не успела я ухватиться за конец мысли, как дверь распахнулась, и в зал, в сопровождении конвоя ввели папу.

На его щеке уже красовался фиолетовый синяк, вызывающий во мне неистовое бурление злости. Его провели к подножию трона и несколько рыцарей силой опустили его на колени перед Королём. Его лицо было жёстким и безжалостным. Вокруг стояли придворные, их лица были полны лицемерного сочувствия или откровенного злорадства.

– Юстейл Лотторен! – громовой голос короля разнёсся по залу, заставляя воздух вибрировать. – Ты обвиняешься в предательстве короны, в заговоре против Рода Таурелин и в попытке подрыва магического равновесия Двора Жизни! Твои деяния не имеют прощения! Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Отец поднял голову, его взгляд встретился с моим, и в нём я увидела всё: любовь, прощание, мольбу. Я едва не закричала от ужаса, охватившего меня за его жизнь. На вопрос, который я уловила в его взгляде, я едва заметно кивнула, говоря о том, что вновь безукоризненно выполнила его поручение, тогда он улыбнулся уголком губ.

- Я принимаю и не отрицаю обвинения, - хоть он и говорил, стоя на коленях перед бывшим другом, но его выдержка всем видом показывала, что это не на него смотрят сверху-вниз.

Услышав его признание, я задрожала. Мои ногти впились в ладонь, я должна была себя контролировать, особенно когда столько заинтересованных и оцениващих взглядов были направлены прямо на меня. Король продолжал, его голос был полон холодной ярости.

– За твои преступления, Юстейл Лотторен, ты приговариваешься к казни путём отсечения головы на рассвете! Пусть это будет уроком всем, кто посмеет посягнуть на нашу власть! – Мой мир рухнул. Слова прозвучали как удар грома, разрушая последние надежды. Я стояла как вкопанная, оглушённая, лишь наблюдая, как стражники грубо поднимают его, уводя прочь. Внутри меня разгоралось пламя, и оно было не только от ярости, но и от жгучей жажды мести.

Как только Король дал отмашку, что придворные могут покинуть Большой тронный зал, я, не дожидаясь ни секунды, не желая видеть триумфальной ухмылки Адена, пулей выскочила в коридор, первой. Мне нужно было скрыться ото всех, найти место, где я могла бы выпустить ядовитые слёзы и страх, который сковал меня, и единственным таким местом, где я могла бы ослабить контроль, была моя спальня. Я неслась по коридорам, не разбирая дороги, сердце стучало в ушах, заглушая звуки погони или любопытных взглядов.

Ненависть давила.

Когда я добралась до своего крыла, яростно распахнув дверь, зрелище, представшее перед глазами, было невыносимым, унизительным. Стражники уже закончили обыск.

Моя комната, моё убежище, была разгромлена: мебель перевёрнута, пергаменты раскиданы, шкатулки выпотрошены, а книги валялись на полу, словно они искали что-то, что отец мог спрятать здесь. Этот беспорядок, этот вандализм, эта наглая демонстрация силы – всё это окончательно переполнило чашу моего терпения. Я не видела ничего из-за пелены слёз, которые, наконец, хлынули, и закричала, этот крик был полон бессильной ярости и отчаяния.

Мой взгляд упал на пуфик, стоящий ближе всего ко мне. Я пнула его с такой силой, что бедная вещь отлетела к трильяжу, пошатнув тот настолько, что он едва не опрокинулся.

Схватив простынь, которая валялась на полу, я принялась со всей силы тянуть её, чтобы порвать, желая причинить себе физическую боль, чтобы заглушить внутреннюю агонию. Шёлк треснул с сухим звуком, образуя длинную, рваную дыру, и я ощутила дикое, первобытное удовлетворение от этого разрушения. Смертные, что не имели моей силы, сошли бы с ума, увидев, с какой неконтролируемой мощью я это сделала. Схватившись за край письменного стола, который был сделан из цельного куска живой коры, я одним движением перевернула его, подняв такой грохот, что, кажется, прислуги отскочили от двери моей спальни, словно рыбки в пруду от упавшего камня.

Грохот. Освобождение.

Ярость иссякла так же внезапно, как и началась, оставив после себя лишь опустошение. Опустившись на колени посреди этого хаоса, среди обломков моей маленькой, устроенной жизни, я тихо завыла.

Я прижимала кисти к саднящей груди, чувствуя, как сердце разрывается от невыносимой боли, которую не мог заглушить даже этот физический гнев. Это было не просто горе, это был страх, что больше никогда не смогу обнять отца, что я не приду в его покои утром, чтобы получить «совет дня», и что он больше никогда не поцелует и не научит меня ничему новому, пока в моих руках будет оружие или книга. Они забрал все мои якоря.

Дверь тихо отворилась. Я не сразу заметила его, погружённая в своё отчаяние, но почувствовала тень, упавшую рядом.

Это был Сейфи.

Прошмыгнув внутрь с невероятной осторожностью, он тут же запер проход на засов. Его рыжая макушка метнулась к моей, и он, не говоря ни слова, кинулся на пол рядом со мной. Он сгрёб меня в охапку, пока я, мучаясь в своих рыданиях, хватала его за рубаху, пряча слёзы в его груди, впитывая запах его человеческой, тёплой кожи и надёжности, которой мне так не хватало.

– Тише, леди, тише, – шептал он, его голос был глухим и сострадательным, – Всё будет хорошо. Я здесь.

Мои рыдания были судорожными, неконтролируемыми. Я цеплялась за него, как за последний спасательный круг, чувствуя, как его тонкие руки обнимают меня, защищая от всего мира, от лжи Короля, от холодности Эрины, от разгромленной комнаты, которая была символом краха моей жизни.

– Он… он ушёл, Сейфи, – прохрипела я, – Они забрали его. Он сказал мне “прощай”. Я больше никогда его не увижу!

– Шшш, я знаю, знаю, – он качал меня, как ребёнка, его собственное лицо было мокрым от слёз. – Мы найдём способ. Мы что-нибудь придумаем. Ты не одна.

Его присутствие, его искренняя, человеческая боль, которая не знала придворного этикета и притворства, была единственным, что удерживало меня от полного падения в бездну. Он не пытался вразумить меня или напомнить о долге, он просто делил мою боль, и это было важнее любой магии или королевского слова. Он был рядом.

– Он был моей единственной семьёй, – я захлебывалась слезами, – Моим учителем, моим защитником. Как я теперь буду без него?

Без его мудрости.

Сейфи крепче прижал меня к себе. Он знал, что моя жизнь была устроена вокруг Юстейла, что вся моя сила и уверенность исходили от его спокойствия и его советов.

Слёзы, смешанные с усталостью и шоком, наконец, начали брать своё. Ярость, вызванная эмоциональным выбросом, полностью истощила меня, и я чувствовала, как моё тело становится невероятно тяжёлым, словно свинцовым, отпуская напряжение. Мои веки стали невыносимо давить. Я в последний раз всхлипнула, вдыхая его запах — запах порошка, трав и королевской кухни, который всегда был для меня символом чего-то настоящего, не принадлежащего этому лживому Двору.

Моё дыхание стало ровнее. Я почувствовала, как сознание проваливается в густой, тёмный сон, отключаясь от ужаса.

Я уснула.

Сейфи осторожно, словно боясь разбудить меня, поднял моё обмякшее тело с холодного пола. Его слёзы капали на мои волосы, но он не издавал ни звука, лишь его плечи подрагивали от сдерживаемого горя. Он оглядел разгромленную комнату, увидел порванные простыни, перевёрнутый стол, но сейчас его заботила только я. Пройдя через хаос, он аккуратно уложил меня в растерзанную постель, бережно укрыв меня лоскутами шёлка, которые ещё оставались целыми.

Я спала, не чувствуя боли, не видя кошмаров, только тяжёлое, свинцовое забвение. Сейфи тихо стоял у изголовья, его рука осторожно гладила мои волосы.

Он плакал бесшумно.

– Спи, Лима. Я буду здесь сколько смогу.

Глава 9

Пробуждение было резким и болезненным. Ужасная головная боль пульсировала в висках, словно сотня маленьких молоточков била по черепу, напоминая о слезах и крике, вырвавшемся вчера вечером, когда мир вокруг рухнул. Я открыла глаза, и первое, что увидела, был беспорядок. Перевернутый стол, разорванные простыни, пергаменты, валяющиеся в пыли – наглая демонстрация их власти над моей жизнью, над моим единственным убежищем, которое они осквернили в поисках чего-то, что отец, по их мнению, спрятал здесь. Меня сковал страх, но в то же время и холодная, отчаянная решимость.

Я медленно поднялась с постели, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения, словно мое тело было набито свинцом. Небо было темным. Ночь еще не закончилась. Это был мой единственный шанс, крошечное окно возможностей перед рассветом, когда толпы зевак соберутся на площади, чтобы увидеть казнь моего отца, и я должна была его использовать.

Я должна была увидеть его.

Я быстро нашла в своем гардеробе старые, поношенные темные штаны и свободную рубаху — одежду, которую я на всякий случай одолжила у Сейфи, когда мне нужно было для моих шалостей, и которая была идеальна для того, чтобы слиться с тенями и не быть замеченной в служебных дромосах. Переодевшись, я стянула свои длинные, серебристые волосы в тугую, высокую шишку, стараясь сделать прическу максимально незаметной, и натянула поверх всего темный платок, который едва прикрывал мои рога, но скрывал предательски яркий цвет волос.

Прислушавшись к звукам за пределами спальни, я удостоверилась, что коридоры пусты, и тихо, как тень, вышла наружу. Я сразу направилась к ближайшему служебному коридору, который был лабиринтом, известным только слугам и, конечно, моему вездесущему отцу, который научил меня пользоваться ими, чтобы всегда быть в курсе всего.

Пригнувшись и держа руки ближе к туловищу, я спускалась к корням Древа, где находились тюремные казематы. Каждый шаг, сделанный на носок, был попыткой украсть у них время, украсть мое спасение, и я старалась делать их максимально бесшумно, чтобы не потревожить ни единого спящего слугу. Служебные дромосы были узкими, сырыми, здесь пахло землей и плесенью, и ни одного живого существа я не встретила, что было удивительно и настораживало.

Тихо. Слишком тихо.

Я добралась до последнего поворота, который вел прямо в коридор тюремных катакомб. Сердце колотилось в горле, отбивая бешеный ритм. И тут, словно из ниоткуда, из-за поворота вышли два стражника, их латы тускло блестели в свете редких магических светильников, и я, почувствовав их приближение, мгновенно прижалась к стене, становясь единым целым с тенью, и затаила дыхание. Патруль прошел мимо, даже не обратив на меня внимания, их шаги эхом отдавались в каменном полу, и я выждала еще несколько секунд, прежде чем двинуться вперёд, чтобы убедиться, что они не вернутся.

Осторожно выглядывая из-за угла, я пошла дальше. Свет здесь был приглушённым и тусклым, но не настолько, чтобы я не видела. Пробираясь мимо пустых в большинстве своём решёток, я наконец увидела то, что искала: светлую бороду и рога, так похожие на мои. Он сидел на каменном полу, прислонившись к стене, его фигура была сгорблена, но в ней все еще чувствовалась мощь, которую не мог сломить даже холод тюремного заключения.

– Папа! – Я припала к прутьям камеры, привлекая его внимание. Голос сорвался, полный боли и облегчения, и мне было плевать, что меня могут услышать.

Он резко обернулся, и его глаза, два аметиста, вспыхнули в темноте, а затем, с пугающей скоростью, он подскочил ко мне. Его руки, обхватившие мои щеки через прутья, были холодными, но я чувствовала его лихорадочное тепло, его страх за меня, который был сильнее его собственного страха перед смертью. На его запястьях висели антимагические браслеты, тусклый металл которых впился в его кожу настолько глубоко, что по краям была видна запёкшаяся, черная кровь, и от этого зрелища мое сердце сжалось от боли, а желание вытащить его отсюда стало просто невыносимым.

– Лима, мой ядовитый цветочек, – его губы коснулись моего лба через прутья, и это самый нежный жест. – Тебе нельзя здесь быть, если тебя увидят, ты можешь попасть в огромную беду. Ты должна была оставаться в комнате.

– Я и так в беде, папа! – Я обхватила его холодные кисти, стараясь сдержать подступающие слёзы, чтобы не тратить драгоценные мгновения на эмоции. – Почему они казнят тебя? За что? Лорд Серл обвинил тебя в заговоре! Как мне жить без тебя дальше?! Объясни мне все, чтобы я могла хотя бы понимать, за что ты умираешь!

– Прости меня, моё любимое дитя, – я видела в его глазах, как рвется отцовское сердце, глядя на мои страдания, и это было больнее, чем любое физическое ранение. Его голос был хриплым от боли, но твердым. – Я так много не успел тебе рассказать. Прости, что оставляю тебя одну в этом змеином гнезде, но я должен был сделать то, что сделал. Ты поймёшь меня позже...

– Я помогу тебе бежать! – Я решительно дернулась к замку камеры, хватаясь за прутья. – Мы уйдем вместе!

– Нет, – его голос стал жестким, он не дал мне закончить, крепко сжав мои кисти. – Не трать силы. У меня слишком мало времени и шансов на успех, чтобы тратить его на побег, который обречен. Мой путь здесь закончен. Твой – только начинается, и ты должна быть сильной. Я думал, я успею тебе рассказать больше, дочка, но времени нет. Слушай внимательно. Ты должна бежать из Двора Жизни. Направляйся во Двор Чёрных песков.

Я кивнула, отбросив эмоции, чтобы не тратить драгоценные минуты, которые были на исходе. Слезы могли подождать, сейчас было время для плана.

– Я это слышала, но куда мне бежать? Через какой Двор быстрее всего? И куда мне там идти?

Юстейл оглянулся, убеждаясь, что в коридоре никого нет, и понизил голос до едва различимого шепота.

– Сама ты можешь не добраться. Тебе необходимо разыскать Ирнет. Она все знает. Ты должна найти ее, и она поведет тебя.

– Ирнет? – Это имя, словно раскат грома, отдалось в грудной клетке легким толчком неровного сердца. – Мама сможет мне помочь? Но ведь она в другом месте, там, где мы отправляли…

– Она все тебе объяснит, когда вы встретитесь, – он прервал меня, не давая договорить, в его глазах блеснула странная, пугающая решимость, словно он говорил о чем-то большем, чем просто о матери. – Ищи ее в Деревне цветных листопадов. Это далеко, но это твой единственный путь к безопасности. Я боюсь…

– Эй! Кто там? – В начале коридора показался патруль. Они услышали приглушенный голос, и их шаги стали быстрее.

– Папа, я люблю тебя! – Схватившись что есть силы за его плечи, я отчаянно заплакала, осознавая, что это последние секунды вместе, и я не могу изменить его судьбу.

– Я тоже, моё дорогое дитя, я тоже, – он поцеловал меня в макушку. – Береги себя, мой цветочек. Помни о сфере, что ты нашла. Она - твоя самая большая сила.

Он не стал удерживать меня. Я лишь почувствовала, как меня грубо, но аккуратнее, чем могли бы оттаскивают от камеры. Стражники, видя мое горе, сочувственно переглянулись, но двигались быстро, выполняя приказ. Я обмякла в руках фейри, мои слезы текли ручьем, пока я смотрела, как удаляется фигура моего родителя.

Меня заперли в спальне, которую приготовили на замену моим разгромленным покоям. Комната была холодной и безликой, без тепла и души, которую я оставила в своем старом убежище. Я сидела на более жесткой кровати, словно марионетка, опустошенная, глядя в одну точку.

Бежать.

Как легко было сказать это. Теперь меня даже за пределы дворца не пустят, не говоря о том, чтобы взять скакуна и сбежать в другой двор. Я прижалась ладонью к корсету, чувствуя холодный, едва уловимый пульс фиолетовой сферы, спрятанной между грудей. Она была единственным свидетельством нашей последней встречи, и я знала, что должна её беречь.

Когда небо начало светлеть, я не сразу обратила на это внимание, погруженная в свою ледяную печаль, но когда слуги пришли, чтобы привести меня в порядок и отвести на казнь, меня затрясло. Рассвет. Это означало, что осталось всего несколько мгновений, и я больше не смогу увидеть его живым.

Я сидела на пуфике перед зеркалом, пока меня причесывали отправленные Эриной служанки, их руки были неестественно мягкими, словно они боялись причинить мне боль. Мои белые волосы, которые вчера были символом моей гордости, теперь казались бледным траурным флагом. Я боялась поднять глаза на свое отражение, не желая видеть ту пустоту, что поселилась в моем взгляде.

Служанки надели на меня черное, длинное платье, которое было одновременно строгим и унизительным, как и весь этот фарс, только чудом я умудрилась перехватить сферу, пока с меня стаскивали рубаху через верх. Новый наряд сковывал движения. Затем, в качестве последнего акта милосердия или издевательства, они застегнули на моей шее тонкий кожаный ремешок – символ траура, который, я знала, должен был подчеркнуть мою подчиненность.

Платье, казалось, впитывало в себя всю липкую, удушающую атмосферу этого проклятого рассвета. Меня вели через утренние коридоры, где даже воздух, казалось, застыл от предчувствия, к площади, где уже собрались сотни зевак, фейри и люди, жадные до зрелищ и страха. Я чувствовала на себе их взгляды – смесь любопытства, ложного сочувствия и облегчения, что это происходит не с ними. Каждый шаг был пыткой, каждый вздох – колючим шипом в горле. Мне хотелось упасть, свернуться клубком и исчезнуть, но я держалась, вспоминая последние слова отца и чувствуя тяжесть холодной сферы, прижатой к груди, как единственную связь с миром, который ещё вчера был моим домом. Я шла не к казни, я шла к битве, и я должна была выглядеть достойной своего отца.

Деревянный эшафот, возведённый за одну ночь, выглядел чужеродным и громоздким посреди прекрасной, залитой первыми лучами солнца площади. Он был грубым и неотесанным, пах свежей древесиной и страхом.

Меня подвели к помосту, где уже стояла Эрина, и поставили рядом, словно мы были двумя колоннами, поддерживающими эту чудовищную сцену. Она была в траурном изумрудном платье, но ее спина была прямой, а выражение лица – отрешённым. Я всей душой хотела сбежать отсюда, но не могла сделать и шагу, чувствуя себя пригвождённой к месту невидимой силой королевского этикета и чудовищной скорби.

Конвой из четверых рыцарей в медных латах провёл папу к помосту. На нем не было ни цепей, ни оков, кроме антимагических браслетов на запястьях, но его походка была гордой и несломленной. На него был накинут простой, серый плащ, который, однако, не смог скрыть его величественной осанки. Он поднялся на помост, где уже возвышалась гильотина, и встал прямо перед ней, не дрогнув. Но мои руки задрожали, слёзы были готовы прямо сейчас хлынуть из глаз, и я заставила себя выпрямить спину и поднять подбородок, напоминая себе, что я дочь Лотторена, а не служанка, получившая нагоняй.

Папа быстро нашёл меня взглядом. Его глаза вспыхнули в свете восходящего солнца, и рассветный луч, отразившийся в них, передал мне все чувства, таящиеся внутри родительского сердца: боль, прощание, безграничную любовь. Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько печали и нежности, что моё собственное сердце раскололось на тысячи осколков. Он кивнул мне, будто говоря: "Ты сильная, ты справишься", и это стало моим последним, самым важным наставлением этим утром.

Пока палач, одетый в чёрное с головы до ног, зачитывал приговор, объясняя подданным Двора преступления моего отца, я ничего не слышала. Всё смешалось в один белый шум, в гулкий, неразличимый рокот, словно мир говорил на языке, который мне был недоступен, и я не видела ничего, кроме родных аметистовых глаз и белой бороды, которая щекотала мою кожу во время родительских поцелуев. Я цеплялась за его образ, за каждую черту его лица, стараясь запомнить его таким – живым, гордым, непокорённым.

Дыхание замедлилось, когда каратель, этот безликий вестник смерти, сделал несколько шагов, призывая стражников опустить голову Юстейла в колодки. Отец не сопротивлялся, он сам опустился на колени, и этот жест был актом высшего, несломленного достоинства. Он смотрел на толпу, на мир, который его предавал, до самого конца. Сердце так оглушительно ударило по барабанным перепонкам, что казалось я вот-вот потеряю сознание. Я пыталась закричать, но горло было сжато спазмом. Это был конец.

Всего миг, и лезвие с грохотом опустилось вниз. Я зажмурилась, отчаянно сцепив пальцы с холодными пальцами Эрины, стоявшей рядом. Крупная дрожь забила мои плечи, а горло задрожало, пытаясь сдержать рыдания.

Звук был ужасен.

Голова, глухо ударившись о плаху прокатилась по деревянному полу, заставил комок желчи подняться к горлу. Смотреть не хотелось. Я слышала ахи и вздохи толпы, но не могла разлепить веки, не могла заставить себя увидеть то, что лежало там, на окровавленном дереве.

– Открой глаза, моя драгоценная мышка, – шипящий, низкий шёпот позади заставил вздрогнуть. Его дыхание, пахнущее мятным вином и победой, опалило мою шею, и я поняла, что это Аден, стоящий слишком близко, чтобы это было прилично. – Так будет с каждым, кто будет перечить семье Таурелин.

Его голос был едва слышным, полным мерзкого торжества. Этот шепот, полный унизительной гордости, был адресован только мне, и он словно вливал в мои вены яд. Отвращение захлестнуло меня, но прежде чем я успела хоть как-то отреагировать на эту подлую провокацию, Эрина, стоявшая рядом, разжала мои пальцы. Она резко отвернулась от сцены казни, её изумрудное платье колыхнулось от движения, а глаза горели тем же чистым, безумным огнём, который я видела в них, когда она защищала свою честь.