4:44

Мандат раскололся. Глифы вспыхнули и осыпались чёрным пеплом. На белоснежные манжеты Каэля легла тонкая тёмная пыль. Никто не сказал ни слова.

Даже те, кто пришёл на бал ради интриг, ядов, сделок и чужого унижения, вдруг оказались свидетелями события, для которого не существовало светского комментария. Цитадели не отказывали так. Её обходили, обманывали, задабривали, пытались купить, боялись, ненавидели, но не рвали её волю руками посреди бального зала.

Курьер застыл. В его груди остановилось одно кольцо. Потом второе. Потом все. Каэль опустил руки и стряхнул пепел с пальцев. Только теперь система ответила. Снаружи что-то исчезло. Не взорвалось. Не рухнуло. Не приблизилось. Именно исчезло.

Звук был похож на выдернутый из мира кабель. Глухой, всасывающий хлопок, после которого у каждого существа в зале на мгновение заложило уши. Замок качнулся не физически, а глубже — на уровне права находиться в этом месте. Люстры мигнули. Стены сжались. Витражи в высоких окнах разом потемнели.

Небо за ними стало серым шумом. Не облаками. Не туманом. Не рассветной мглой. Помехами.

Миллионы мелких чёрно-белых точек бешено дрожали над замком, как экран старого телевизора, которому показывали не изображение, а отсутствие мира. Этот свет просочился в зал, сделал лица гостей плоскими, мёртвыми, чужими. На мраморе зашевелились неправильные отражения.

Каэль повернул голову к окнам.

Там, где минуту назад был внутренний двор, скалы, мокрые кипарисы и туман над Кито, больше не было ничего знакомого. Цитадель не прислала армию. Она поступила грубее и страшнее. Она убрала место, куда армия должна была прийти.

Двор рассыпался крупными тёмными фрагментами, как повреждённая фреска. Камень, фонтаны, статуи, мокрая земля, внешняя стена — всё распалось на квадраты, полосы, слои, стёрлось и провалилось в серую пустоту. На одно мгновение вокруг замка не осталось территории. Только обрезанные края реальности, дрожащие у самых стен.

Потом пустота заполнилась. Из неё вырос легион. Тысячи фигур стояли так плотно, будто их не расставили, а напечатали одним чёрным массивом. Броня, похожая на панцири насекомых и хирургические пластины. Узкие маски без лиц. Клинки, встроенные в предплечья. Трубки, уходящие под кожу. Мышцы, лишённые кожи и покрытые металлическими скобами. Красные оптические точки загорались рядами, рядами, рядами — до самого горизонта, которого больше не существовало.

Исполнители Тени. Не отряд. Не карательная группа. Полный контур подавления.

Пространство снаружи начало давить на замок. Камень застонал. Где-то в глубине стен проснулись старые механизмы, о которых Каэль не знал или не хотел вспоминать. Замок отвечал не страхом, а раздражением. Низким, древним, почти звериным.

И вот тогда в зале кто-то тихо рассмеялся.

— Великолепно, — сказал лорд в бархатном камзоле, аккуратно поправляя пластрон. — Совершенно безрассудно. Ставлю поместье в Лимбе, что голову ему оторвут до третьей минуты.

— Не соглашусь, — отозвалась высокая женщина с прозрачной кожей, под которой медленно плавали золотые личинки. — Каэль слишком упрям для третьей минуты. Я бы сказала — пятая. Но только если Цитадель пришла всерьёз.

— Цитадель всегда приходит всерьёз, дорогая.

— Именно поэтому с ней так скучно.

Напряжение не исчезло. Оно стало хуже. Высшая нечисть не паниковала не потому, что была храброй. Просто многие из них прожили слишком долго, чтобы кричать красиво. Они предпочитали уходить с достоинством и по возможности с чужими драгоценностями.

Порталы начали открываться один за другим.

Фиолетовые разрывы. Чёрные овалы. Двери из костяной пыли. Один гость спокойно допил бокал перед тем, как шагнуть в щель, пахнущую морской солью и трупным воском. Другой забрал с собой целую бутылку с ближайшего стола. Графиня Вейр остановилась у выхода из реальности, повернула своё гладкое лицо к Каэлю и вежливо склонила голову.

— Вечер действительно удался, — сказала она. — Жаль, что вы решили закончить его политическим самоубийством.

Каэль не ответил.

Через несколько секунд зал почти опустел.

Остались перевёрнутые стулья, недопитые бокалы, чёрный пепел Мандата на мраморе, Курьер Ночи, застывший в собственной невозможности, и музыка.

Оркестр снова играл. Безупречно. Как будто конец мира был всего лишь новой частью партитуры.

* * *

Первым тишину испортил интерком.

Старый бронзовый динамик у входа в зал захрипел, будто в нём подавился маленький демон. Потом раздался голос Грума — высокий, сорванный, переполненный таким искренним ужасом, будто снаружи стояла не армия Цитадели, а инспектор санитарной службы.

— Босс! — завопил он из подвала. На заднем плане что-то грохнуло, зашипело, и кто-то, судя по звуку, уронил металлический противень. — У нас нарушение температурного режима! Повторяю: нарушение температурного режима! Ваши гости, ваша армия, ваше политическое самоубийство — мне плевать, но у меня опало суфле!

Каэль даже не повернул головы.

— Три недели, босс! — продолжал Грум уже с надрывом существа, которое пережило войны, голод, мутации и ремонт северного крыла, но не было готово к кулинарной несправедливости. — Три недели выдержки! И всё из-за резонансного давления этой чёртовой карательной конструкции за стенами! Я увольняюсь! Я ухожу в монастырь! Я открою лавку пирогов в человеческом квартале и буду счастлив!

Интерком снова захрипел, затем издал короткий визг и замолчал.

Курьер Ночи всё ещё стоял посреди зала. Его внутренние кольца не вращались. Он выглядел так, словно впервые столкнулся с процессом, который нельзя было ни классифицировать, ни наказать, ни оформить в архивной форме. У Цитадели наверняка существовали протоколы на случай отказа. На случай бегства. На случай вооружённого сопротивления. Возможно, даже на случай оскорбления Совета Старших.

Но Каэль не отказался. Он взял приказ руками и разорвал его, как бумагу. Для закона это было хуже преступления. Преступление признаёт закон, когда нарушает его. Каэль только что обошёлся с законом как с вещью.

Воздух за спиной Курьера вспоролся двумя короткими влажными разрезами. Из них вывалились Бруно и Гаш. Оба приземлились на мрамор с неуклюжей тяжестью существ, которых когда-то собрали из неправильных частей, а потом забыли разобрать обратно. Один ударился плечом о колонну, второй прокатился по полу, зацепил когтями ковёр и тут же откусил от него кусок, скорее по привычке, чем от голода.

— Это моё, — сказал Гаш, поднимаясь на четвереньки и указывая на Курьера.

— С чего вдруг твоё? — Бруно сплюнул нитку ковра и прищурился. — Ты даже не знаешь, съедобное ли оно.

— Всё съедобное, если достаточно долго злиться.

— Философ.

— Пошёл ты.

Они одновременно уставились на Курьера. Существо из чёрного стекла медленно повернуло к ним гладкое лицо. В этом движении не было ни раздражения, ни страха. Только попытка системы понять, почему рядом с Мандатом, легионом и нарушением фундаментальной подчинённости вдруг возникли два полусгнивших идиота с явным намерением попробовать абсолютный закон на зуб.

— Лицо моё, — сказал Бруно.

— У него нет лица.

— Значит, я первый выбираю место, где оно должно было быть.

Гаш задумался, потом кивнул.

— Разумно.

Они начали обходить Курьера с двух сторон, низко, хищно, но при этом продолжая толкаться плечами, как дети у витрины с пирожными. Один из осколков в руке Курьера чуть повернулся в их сторону. На мгновение воздух рядом с Бруно вспыхнул холодным светом, и часть его левого уха исчезла так чисто, будто её вычеркнули.

Бруно потрогал край раны.

— Грубо, — сказал он. — Теперь точно лицо моё.

Двери дальнего прохода распахнулись с такой силой, что одна створка ударилась о стену и треснула.

В зал влетела Морра.

Для существа ростом в двадцать пять сантиметров она умела занимать пространство так, будто входила не фея, а артиллерийская батарея. Её крылья дрожали от ярости, волосы стояли дыбом, глаза горели жёлтым. В руках она держала швабру с серебряным наконечником. На наконечнике было свежее пятно чего-то кислого и явно живого.

— Нет, — сказала она.

Одного этого слова хватило, чтобы Бруно и Гаш синхронно пригнули головы.

Морра зависла над серединой зала, окинула взглядом чёрный пепел на мраморе, разбитый хрусталь, иней от Курьера, трещины у окон и серый шум за витражами. Её лицо изменилось. Не испугалось — Морра, кажется, вообще не была создана с функцией испуга. Оно стало оскорблённым.

Глубоко. Лично. Почти религиозно.

— Я полировала этот пол с рассвета, — сказала она тихо.

Замок, кажется, напрягся.

— С рассвета, — повторила Морра и медленно повернула голову к окнам, за которыми стояла биомеханическая армия. — Если хоть одна эта консервная падаль пройдёт дальше вестибюля и оставит на моём мраморе масло, слизь, кровь, пепел, радиоактивный песок или что там у них течёт вместо приличного внутреннего содержания, я лично вымою этим легионом внешний двор. В обе стороны.

Бруно поднял палец.

— Двора больше нет.

Морра медленно повернулась к нему.

— Тогда я вымою ими отсутствие двора.

Бруно опустил палец.

Каэль прошёл мимо них.

Он не сказал ни слова. Не посмотрел на Курьера. Не посмотрел на Бруно и Гаша. Даже Морру, которая могла заставить древних чудовищ извиняться за неправильно поставленную чашку, он оставил за краем внимания. Его лицо было спокойным, почти пустым, но замок чувствовал то, чего не видели остальные. Камень под его ногами становился темнее. Не от тени. От ожидания.

Каэль двигался к главным дверям бального зала, за которыми начинался длинный вестибюль и дальше — ворота. С каждым его шагом музыка становилась громче, хотя оркестр не менял силы. Просто всё остальное отступало. Хрипы интеркома, шорох крыльев Морры, влажное дыхание Бруно и Гаша, низкое давление легиона за стенами — всё уходило вниз, под вальс.

Раз-два-три.

Раз-два-три.

Каэль расстегнул правую манжету. Этот жест был настолько будничным, что от него стало страшнее. Он шёл не как герой, выходящий на последнюю битву. Не как безумец, бросающий вызов мирозданию. Он шёл так, будто его вызвали решить неприятный, но давно ожидаемый хозяйственный вопрос. Где-то протекла крыша. Где-то в катакомбах проснулся старый механизм. Где-то Цитадель решила, что имеет право выбирать, кого он должен убить. Его правая рука опустилась вниз. Воздух рядом с пальцами потемнел. Не рассеянно, как тень, а плотно, с внутренним сопротивлением. Пространство сложилось в узкую вертикальную рану. Из неё пахнуло оружейной смазкой, горелым порохом, старым железом и землёй с полей, где когда-то умирали люди, уверенные, что война имеет смысл.

Каэль ввёл руку в темноту. Морра перестала ругаться. Бруно и Гаш перестали спорить. Даже Курьер, кажется, сумел на мгновение выйти из логической петли. Каэль вытянул из теневого кармана оружие.

Оно появлялось постепенно: сначала массивный ствол, чёрный, матовый, грубый; потом прямоугольная ствольная коробка; потом тяжёлая лента, свисающая почти до пола, где в каждом звене сидел патрон размером с толстый палец мертвеца. Никакой красоты. Никакой аристократической изящности. Это была не шпага, не ритуальный клинок, не древний артефакт с именем и родословной.

Это была машина. Простая, злая, промышленная. Калибр 12,7 миллиметра. Оружие, созданное не для дуэлей, а для того, чтобы объяснять материи её ошибку. Человеческое тело не должно было держать такой пулемёт на весу. Даже большинство нечисти предпочло бы станок, упор, расчёт, подготовленную позицию. Каэль нёс его одной рукой, как трость, и только мрамор под его ногами тихо жаловался на дополнительный вес.

Он прошёл через вестибюль.

Здесь было темнее. Свет серого неба за узкими окнами делал стены плоскими, мёртвыми, похожими на старые кости. Портреты прежних владельцев, которых замок иногда выдумывал для приличия, исчезли из рам. Остались только тёмные прямоугольники и следы пыли. Доспехи у стен повернули шлемы вслед за хозяином, хотя внутри них давно никого не было.

За внешними воротами легион пришёл в движение.

Сначала это был низкий гул. Потом — металлический рёв тысяч суставов. Потом — удар.

Ворота замка были сделаны из морёного дуба, железа и чего-то ещё, о чём Морра никогда не говорила вслух. Они выдерживали осады, ритуальные шторма, кислотный дождь, попытки Родов прислать убийц через архитектурные щели. На их внутренней стороне остались следы когтей существ, имена которых исчезли вместе с видами.

Первый удар прогнул металл.

Второй расколол дуб.

Третий не понадобился.

Ворота взорвались внутрь.

Щепа размером с копья пролетела через вестибюль. Железные полосы сорвало с петель и закрутило в воздухе, как чёрные ленты. Одна створка ударилась о стену, пробила камень и застряла в нём под углом, дрожа от остаточной силы. В проёме открылся внешний мир, которого больше не было.

Там стоял легион. Бесконечный, плотный, чёрный. Передние ряды уже двигались к входу. Исполнители Тени не кричали. Их маски горели красным, их броня шевелилась на телах, подстраиваясь под давление пространства. Клинки выдвигались из предплечий с влажным металлическим щелчком. В их движении не было злости. Только функция. Устранить. Подавить. Вернуть систему к допустимому состоянию.

Каэль остановился в арке разрушенных ворот. За его спиной, далеко в бальном зале, оркестр играл вальс. Перед ним наступала армия Цитадели. Он поднял пулемёт.

Лента патронов качнулась, тяжело звякнув о мрамор. Каэль перехватил оружие второй рукой, большим пальцем снял предохранитель и отвёл затвор.

Щелчок прозвучал отчётливо. Громче музыки. Громче рёва легиона. Громче серого шума над замком. Первый Исполнитель прыгнул.

Он был быстрее крупной кошки, тяжелее лошади и уже в воздухе раскрылся, как боевой инструмент: четыре клинка, два дополнительных сустава, чёрная пасть под маской, где вместо языка шевелилась тонкая цепь с крючьями. Он должен был преодолеть последние метры за долю секунды.

Каэль нажал на спуск. Первый выстрел ударил не в грудь. В глаз.

Пуля 12,7 миллиметра вошла в красную оптическую точку маски и вышла через затылочную бронепластину вместе с фрагментами черепа, стекла, керамики и серого желе, которое у Исполнителей заменяло часть мозга. Голова существа не взорвалась красиво. Её сорвало небрежно, грубо, как гнилой замок с двери. Тело продолжило лететь вперёд, но уже без команды, ударилось о край арки и переломилось пополам.

Второй выстрел прозвучал почти слитно с первым. Каэль чуть довернул ствол.

Не на глаз. Не интуитивно. Точность его движения была микроскопической, почти скучной. Он уже видел траектории. Не рассчитывал — видел. Скорость цели, угол входа, прочность брони, давление изменённого пространства, отдачу, вес ленты, расстояние до следующего ряда. Физика раскрылась перед ним не формулами, а открытым мясным кодом.

Вторая пуля прошила локоть Исполнителя, который поднимал встроенный метатель. Руку оторвало вместе с оружием. Обрубок, всё ещё сжимавший заряд, улетел назад и взорвался в третьем ряду, залив броню соседей белым огнём.

Третья пуля ударила ниже. Колено. Не самое защищённое место, если знать точку изгиба.

Керамическая чашечка сустава превратилась в пыль. Исполнитель рухнул под ноги следующему. Тот споткнулся на полном ходу, и четвёртая пуля вошла ему под подбородок, вышла через темя и унесла с собой половину маски. Пятая уже летела в того, кто пытался обойти арку по левой стене.

Пулемёт заговорил очередью.

Звук был не просто громким. Он стал новой архитектурой пространства. Мрамор под ногами Каэля задрожал. Воздух перед стволом раскалился. Вспышки выстрелов резали серый шум короткими бело-жёлтыми ударами. Горячие гильзы сыпались вниз, отскакивали от камня и катились по полу, звеня почти музыкально.

Раз-два-три.

Раз-два-три.

Вальс не остановился. Каэль стрелял в его размере. Не потому, что ему нравилась эта симметрия. Просто так было удобнее.

Каждый короткий разворот ствола закрывал чью-то попытку прорваться. Каждая очередь ломала построение. Пули не просто пробивали броню — они меняли форму наступления. Маски трескались. Клинки отрывало вместе с предплечьями. Чёрная броня лопалась, открывая влажную бледную плоть, в которой шевелились кабели, сухожилия и тонкие паразитические трубки. Там, где человек увидел бы хаос, Каэль видел последовательность слабых мест.

Он не отступал.

Отдача должна была ломать ему плечи. Ствол должен был уводить вверх. Лента должна была тянуть оружие вниз. Но тело Каэля принимало нагрузку без видимого усилия: плечо гасило импульс, локоть корректировал угол, кисть возвращала ствол туда, где через одну десятую секунды должна была оказаться следующая цель.

Он был не стрелком. Он был неподвижным решением уравнения, в котором всё живое по другую сторону арки сокращалось. Исполнители продолжали идти.

Цитадель не присылала трусов. Передние ряды падали, задние переступали через них. Некоторые тела ещё пытались ползти без ног. Некоторые, потеряв голову, продолжали выполнять последний полученный приказ и врезались в стены. Один Исполнитель, лишённый обеих рук, бросился прямо на Каэля грудью вперёд, пытаясь задавить массой. Каэль сместил ствол на три сантиметра и дал две пули в центр корпуса.

Существо разорвало изнутри. Не взрывом. Давлением. Куски брони ударили по стенам, по мрамору, по остаткам ворот. Тёмная жидкость попала на рукав Каэля и тут же задымилась. Он не посмотрел.

Серый шум над замком усилился.

Пространство снаружи сжалось ещё сильнее, как кулак. Арка ворот скрипнула. По камню пошли глубокие трещины. Где-то за спиной в бальном зале посыпался хрусталь. Замок ответил низким гулом, и из стен вестибюля на мгновение проступили старые символы — такие древние, что даже Цитадель, возможно, не имела для них архивного шифра.

Каэль продолжал стрелять. Лицо его оставалось спокойным. Только глаза изменились. В них не было ярости в человеческом смысле. Не было наслаждения боем. Не было даже той скуки, с которой он смотрел на бал. Теперь там была холодная, почти математическая усталость. Усталость существа, которому снова приходится объяснять миру, что он неправильно понял границу дозволенного.

Гильза упала на мрамор. Крупная, горячая, дымящаяся. В её латунном боку на долю секунды отразилось всё: серое небо, вспышка ствола, чёрная лавина Исполнителей, белое лицо Каэля и далеко за его спиной — пустой бальный зал, где мёртвый оркестр всё ещё играл для гостей, которые сбежали.

Каэль сделал микроскопический доворот ствола.

Один из Исполнителей в глубине построения поднял голову. Его маска отличалась от остальных — не рангом, скорее функцией. Вокруг неё шевелились дополнительные оптические кольца, собирая данные, перестраивая легион, ищущий новую схему прорыва.

Каэль увидел его. Палец на спуске не дрогнул. Вспышка выстрела заполнила арку целиком.

На мгновение всё стало белым.

Потом — чёрным.

Глава 10. Белый мел на ржавой решётке

Следственная Тюрьма Цитадели не была зданием в привычном человеческом понимании. Здания строили для того, чтобы в них жили, работали, молились, торговались, умирали или хотя бы делали вид, что всё происходящее имеет смысл. Эта тюрьма не делала вид. Она не притворялась архитектурой. Она была внутренностью.

Древний бетонно-мясной тракт под Цитаделью уходил вниз так глубоко, что наверху, в залах Совета, наверняка уже забыли, сколько у него уровней. Возможно, этого не знала даже сама тюрьма. Она росла веками, срасталась с чужими подвалами, древними катакомбами, заброшенными ритуальными шахтами, с архивными склепами и техническими кишками старых машин, которые никто уже не умел ремонтировать. Её не построили. Её докармливали.

Клеть лифта, сваренная из чёрного чугуна и гигантских, пожелтевших от времени кальцинированных рёбер, спускалась вниз уже двадцать минут. Где-то за стенками шахты тяжело двигались влажные механизмы. Они скрипели, чавкали, перемалывали воздух и время, будто каждое новое снижение требовало от тюрьмы физического усилия.

Каэль не считал этажи. Он считал перепады давления.

С каждым уровнем воздух становился плотнее, гуще, маслянистее. В нём растворялась вековая паника тысяч существ, которых когда-то привозили сюда с протоколами, печатями, обвинениями, медицинскими заключениями, ритуальными допусками и подписью какого-нибудь бессмертного бюрократа, уже давно забывшего собственное лицо. Их привозили как дела. Как ошибки. Как документы с зубами. Потом архивы закрывались, имена исчезали, а тюрьма оставалась.

Она не удерживала заключённых. Она переваривала их.

Каэль стоял спокойно, засунув руки в карманы длинного тёмного пальто. Запястья были стянуты тяжёлыми наручниками с блокирующими рунами, но он не испытывал ни раздражения, ни унижения. Руна могла остановить обычного вампира, сбить с ритма некроморфа, ослепить фею, вызвать судороги у химеры. Каэля она только неприятно грела кожу, будто кто-то приложил к нему дешёвую грелку с административной ненавистью.

Позади него замерли двое Исполнителей Тени.

От них не исходило ни тепла, ни дыхания, ни эмоций. Только резкий, режущий носоглотку запах статического электричества, палёного железа и машинного масла. Вместо лиц у них были впаяны гладкие пластины из матового металла. Края пластин врастали прямо в серую мёртвую плоть, и казалось, что когда-то у этих существ были лица, но система сочла мимику лишней деталью.

Они не держали Каэля. Даже не направляли на него оружие.

Он пошёл с ними сам.

Час назад Исполнители вошли в бар Неонового сектора. Музыка затихла так резко, будто кто-то перерезал горло саксофонисту. Посетители вросли в стены, стараясь не дышать. Упырь за стойкой Вельт сделал вид, что протирает стакан, хотя нижней половины тела у него не было уже лет сто пятьдесят, а весь бар прекрасно знал: когда Вельт начинал протирать стаканы, значит, он прикидывал, чью смерть потом будет сложнее объяснить страховой гильдии.

Каэль тогда спокойно допил кровавый джин с лаймом, вытер губы салфеткой и сам протянул руки под наручники.

Цитадель слишком долго делала вид, что его не существует. Слишком долго обходила его замок стороной. Слишком долго присылала запросы, которые исчезали по дороге, поручения, которые отменялись сами собой, инспекторов, которые потом не помнили, зачем выезжали из города. Если система наконец дёрнулась, значит, правила игры начали меняться.

Ему нужно было увидеть дно этого мира своими глазами.

Лифт дёрнулся и с влажным, чавкающим звуком остановился.

Рёбра решётки разошлись.

Они вышли в коридор самого нижнего, глухого уровня. Здесь не было ровных углов. Камень стен был пористым, вспухшим, покрытым густой испариной. Он дышал. Каэль отчётливо чувствовал слабую ритмичную вибрацию под подошвами: где-то глубоко под гранитом билось массивное больное сердце. С потолка, сквозь ржавые решётки вентиляции, капала тёмная сукровица. Иногда вместе с ней падали мелкие белые личинки, которые, коснувшись пола, тут же сворачивались в крошечные печати и исчезали в трещинах.

На стенах висели таблички.

НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ С ЗАКЛЮЧЁННЫМИ ПОСЛЕ ИСПРАВЛЕНИЯ ПАМЯТИ.

НЕ ПРИНИМАТЬ ПОДАРКИ, ОРГАНЫ, ИМЕНА, ОБЕЩАНИЯ.

НЕ ВСПОМИНАТЬ ТЕХ, КТО ОФИЦИАЛЬНО УДАЛЁН.

Последняя табличка была испещрена царапинами. Кто-то очень давно пытался ногтями содрать слово «удалён». Судя по глубине борозд, пытался долго. Судя по бурому пятну под табличкой, не закончил.

Исполнители шли позади, их тяжёлые кованые сапоги выбивали идеальный машинный ритм. Этот ритм не ускорялся и не замедлялся. В нём не было личности. Только приказ, доведённый до походки.

Из соседних камер доносились звуки. Где-то кто-то смеялся тонким детским голосом, хотя за решёткой пахло древним троллем. Где-то по стене медленно стучали костяшками пальцев — раз, раз, раз, пауза, раз, раз, раз, пауза. Где-то шептали молитву на языке, который умер раньше большинства богов. А в одной камере за толстой дверью кто-то вежливо просил принести ему ложку, потому что без ложки он не мог закончить собственную исповедь.

Каэль невольно усмехнулся.

Цитадель умела быть величественной наверху и до идиотизма практичной внизу. Наверху — советы, печати, древние залы, витражи из высушенной памяти. Внизу — ложка, наручники, график казней и табличка с просьбой не принимать от заключённых имена.

Они остановились у камеры с номером, который был не выбит на металле, а выжжен на куске человеческой кожи, прибитом к стене. Кожа шевелилась. Медленно, будто вспоминала, что когда-то принадлежала живому существу.

Один из конвоиров поднял руку.

Металлическая решётка, сваренная из арматуры толщиной в мужское бедро, не отъехала в сторону. Камень вокруг неё пошёл трещинами. Затем стена разъехалась с омерзительным мокрым звуком. Каэль увидел толстые тёмно-красные мышечные волокна, которые сокращались и рвались, высвобождая стальные прутья из своего захвата.