Геракл

Через две недели мы снова были в кузне дядьки Ликомаха, готовые смотреть на то, как рождаются наши ножи.

Кузнец, сосредоточенный и молчаливый, деловито раскалил глиняные формы в углях, чтобы выжечь последнюю влагу, а затем, ловко подцепив их длинными клещами, поставил вертикально в тлеющую золу. Мы увидели, как из узкого литникового отверстия тонкой струйкой пополз и закапал на угли растопленный воск, вспыхивая короткими жёлтыми язычками и наполняя воздух медовым запахом пасеки, дико контрастирующим с кузнечной гарью. Это было завораживающее, почти магическое действо — уничтожение одной формы для рождения другой.

Потом он поставил в самое пекло горна глиняный тигель, доверху набитый ломаной бронзой. И тут же прикрикнул на своего вечного, как тень, спутника — худого, молчаливого раба-фракийца, сидевшего на корточках сбоку от горна: «Дуй, Кала! Не зевай!»

Тот, не меняя бесстрастного выражения, с привычным, выверенным движением начал качать примитивный кожаный мешок, удивительно похожий на уродливую волынку. Конструкция была до отчаяния простой: одна трубка для надувания и одна — для наддува воздуха прямо в сердцевину горна. Раб старательно, с присвистом, вдувал в мешок воздух, а затем, навалившись на него грудью и ловко работая коленями, сдавливал ёмкость, выгоняя поток в огонь. Мускулы на его шее натягивались, как канаты. Это был тяжёлый, изматывающий труд, а результат — неровное, прерывистое шипение пламени.

Мы заворожённо наблюдали, как тусклые куски металла в тигле начали оплывать, сливаться в сверкающее, жидкое, нестерпимо яркое озеро цвета расплавленного солнца. Когда поверхность его заколыхалась и покрылась сине-зелёной окисной плёнкой, Ликомах, прищурившись, кивнул, быстрым движением сгрёб с поверхности шлак и, проворно зацепив тигель крюком, начал литьё. Тонкая, ослепительная струя бронзы с шипением устремилась в литник. Казалось, он льет сам свет.

Когда последняя капля сошла, а формы, залитые, начали остывать, дымясь и потрескивая, во мне не выдержал прогрессор.

— Дядя Ликомах, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал деловито, а не по-детски восторженно, — а давай мы тебе другие меха сделаем. Хорошие. Для наддува. Не как эта старая… кожаная мошонка. А ты нам — скидку на свои товары. Тоже хорошую.

Кузнец, вытиравший пот со лба грязной тряпицей, замер и медленно повернулся ко мне. Его брови, лпадйнные жаром горна, поползли вверх.

— Другие меха-то? — переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — А на кой-прах они мне? Так ещё мой прадед, да икнётся ему в царстве Аида, на таком же самом дул. И дед, и отец. Исправная штука.

— Поток воздуха будет сильным, — не отступал я, чувствуя, как Иолай смотрит на меня с привычной смесью восхищения и тревоги, — и ровным, как поверхность воды в безветрие. Значит, жар будет яростнее и набираться станет в разы быстрее. Ты или работу закончишь скоро, и отдыхать больше станешь, или за те же сроки втрое больше заказов выполнишь. А это, — я хитро подмигнул, повторяя однажды услышанную от отца поговорку, — лишняя денежка, дядя. А она, как известно, лишней не бывает.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. Ликомах смотрел на меня так, будто видел впервые. Потом густые усы его дрогнули, и он громко, от души расхохотался.

— Ишь ты! Прям Гефест малолетний! Ладно, стратег, — постучал он толстым пальцем по моему лбу, — уговорил. Коли сделаете свои чудо-меха, и они вправду работать будут — скидка вам моя, на всю жизнь. А пока… — он ловко разбил молотком уже остуженные глиняные скорлупки форм, извлёк оттуда два матовых, ещё тёплых бронзовых клинка и, парой точных ударов отсек литники, ловко насадил на хвостовики готовые рукоятки. — …Вот ваши ножи, сорванцы. Пользуйтесь. И дуйте отсюда, пока я не передумал насчёт скидки! — Но в его глазах, прищуренных от дыма, светился уже не просто смех, а живой, неподдельный интерес.

Счастливые, мы понеслись домой, словно на крыльях. Иолай скакал, размахивая своим ножом, сверкавшим в косых лучах заходящего солнца, и напевал что-то победное. Он радовался своему ножу — остро отточенному, идеально лежащему в маленькой ладони куску власти и самостоятельности. Моя же голова гудела, как пчелиный улей, от планов и чертежей. Я уже мысленно раскраивал кожу, подбирал породу дерева для рам и представлял, как буду убеждать отца. Главным аргументом должна была стать не наша прихоть, а холодный расчёт: повышение эффективности труда уважаемого горожанина, каковым был Ликомах, сулило политические дивиденды самому Амфитриону.

Как ни странно, преодолеть отцовский скепсис оказалось проще, чем мы ожидали. Возможно, сыграла роль наша недетская настойчивость, подкреплённая точными техническими описаниями. Возможно, Амфитрион, как стратег, увидел в этом скрытую выгоду — укрепление связей с ремесленником, чья продукция была жизненно важна для любого воина. А может, ему просто стало любопытно. Так или иначе, мы получили не только добро, но и неожиданную поддержку в виде ресурсов: большой, добротно выделанный кусок бычьей кожи, несколько отборных досок из плотной древесины и — что стало настоящим подарком — личное распоряжение выделить нам на время раба по имени Скиф.

Скиф был особенным. Он не был похож на других рабов — сгорбленных, с потухшим взглядом. Это был немолодой уже мужчина, попавший в плен где-то на северных границах. Он у отца отвечал за сложные хозяйственные работы: починку телег, устройство запруд для полива, вязание хитрых узлов и плетение корзин. Его ценили не столько за грубую силу, хотя и её было не занимать, сколько за редкую сметливость и «золотые руки». Когда мы, волнуясь, изложили ему суть проекта, начертив схему на утрамбованной земле двора, он долго молча смотрел, почесывая щетинистый подбородок, а потом одобрительно хмыкнул: «Дельно придумано».

Так начались три недели упорного, сосредоточенного труда. Работа кипела в сарайчике на краю участка. Скиф, оказавшийся ещё и искусным кожевником, кроил и сшивал кожу, прокладывая швы конским волосом, пропитанным в том самом нашем костном клее. Я, вспоминая уроки труда из невероятно далёкого будущего, выстругивал деревянны направляющие. Иолай же стал незаменимым помощником, подающим инструменты и срисовывающий углём на глиняной табличке наши эскизы. Я даже «изобрёл» для точной подгонки труб простейший кронциркуль из двух согнутых бронзовых полосок — Скиф оценил это приспособление одобрительным кивком. В процессе мы спорили, смеялись, пачкались в глине и сале для пропитки кожи, и постепенно наш проект из фантазии превращался в осязаемый, пахнущий деревом и сыромятной кожей механизм. Скиф, обычно молчаливый, иногда оживлялся и предлагал свои хитрые усовершенствования — например, систему из двух верёвок и блока, чтобы качать меха было легче.

Ещё одна неделя ушла на финальную сборку, прошивку, проклейку всех стыков и испытания. Мы пристроили меха на временной стойке и по очереди качали. Свист ровного, мощного потока воздуха, вырывавшегося из сопла, был для нас музыкой победы.

И вот, в одно ясное утро, наша экспедиция двинулась к кузнице. Гордые, как полководцы после триумфа, мы с Иолаем шли впереди. За нами шагал невозмутимый Скиф, а позади, постукивая по камням колёсами, ехала грузовая телега, запряжённая парой осликов, которой управлял один из дворовых. На телеге лежало наше детище, укрытое от пыли холстиной. Завершал шествие сам Амфитрион, следовавший с видом человека, который наблюдает за рискованной, но забавной авантюрой.

Замена старой «недоволынки» на новые меха прошла на удивление быстро — не зря мы так тщательно замеряли диаметр глиняной воздуходувной трубы в горне Ликомаха. Конструкция, к нашей гордости, встала как влитая. Даже скептически хмурящийся кузнец не смог скрыть одобрительного «хм» при виде аккуратной работы.

Наступил решающий момент. Скиф, не дожидаясь указаний, подвесил каменный груз на верёвку, идущую к нижней ручке мехов, перекинул её через закреплённый на балке блок и, взявшись за верхнюю рукоять, сделал первый, плавный взмах. Раздался сочный, плотный звук, не похожий на хриплое пыхтение старого мешка, и из сопла ударил ровный, упругий поток воздуха. Он врезался в груду угля в горне, и произошло чудо: тусклые, тлеющие угли вспыхнули ослепительным, почти белым сиянием, будто в сердцевине огня родилась крошечная звезда. Жар волной хлынул на нас, заставив отступить на шаг. Пустой тигель, поставленный в пламя лишь для пробы, начал накаляться докрасна за считанные мгновения.

Ликомах, кузнец, видавший виды, замер, широко раскрыв глаза. Он молча наблюдал за танцем пламени, за тем, как металлическая пыль на дне тигля начинала плавиться с неестественной, пугающей скоростью. Он покачал головой, не в силах совладать с изумлением, и выдохнул, глядя то на меха, то на нас:

— Убедили… Клянусь бородой моего прадеда, убедили. Ваши меха дышат, как живой дракон. Не иначе, сам Гефест, бог-кузнец, вложил вам эту мысль в голову. — Он обернулся к Амфитриону, и в его голосе звучало уже не просто уважение, а нечто вроде благоговения перед очевидным чудом. — Лавагет, я сегодня же принесу благодарственную жертву у своего домашнего алтаря. За таких сыновей… и за такой подарок моей кузне.

А мы с Иолаем стояли, пытаясь сохранять скромный вид, но внутри ликуя. Это была не просто победа инженерной мысли. Это был наш первый, крошечный, но реальный след, оставленный в этом мире. И мы чувствовали, что это только начало.

Комментарии:

[1] Халк (χαλκός) — дословно, «медь», «бронза». А патина у неё какого цвета? Правильно, зелёного.

[2] Ликомах (λυκομάχος) — дословно, «тот, кто сражается с волком». Ага, это отсылка к нему самому.

Глава 6 Учат в школе, учат в школе...

Когда нам с братом исполнилось шесть лет